Ненастоящий ты мой

Джаст получил записку. Почерк был нарочито небрежным, знакомым до боли:

«Приходи на мою базу. Есть дело. — Алфёдов.».

Интригующий и холодный тон — классический Алф. Именно это и зацепило Джаста. После месяцев тягостного отчуждения, странных взглядов в пустоту и разговоров со стеной, эта записка стала крючком, вонзившимся в самое больное место — в его тоску. Тоску по тому единственному человеку, который понимал его странности, с кем он строил безумные механизмы и делил нелепые моменты тишины. Эта ноющая пустота, это чувство, что самая важная часть его мира растворилась в тумане безумия, в конце концов, пересилило голос разума. Он пошёл, ведомый слабым, болезненным огоньком надежды. Спустившись вниз, дверь открылась, и его встретил не хмурый снеговик, а сияющий, почти неузнаваемый Алфёдов. Слишком сияющий. Словно фонарь, работающий на последнем заряде. — Джаст! Ты пришёл! — его голос звучал тепло, но в этой теплоте была фальшивая нота, надрыв. Сердце Джаста сжалось от странной смеси облегчения и тревоги. — Конечно, пришёл. Ты звал, — голос Джаста дрогнул, выдав всё его долгое одиночество. Прежде чем он успел ещё что-то сказать, Алфёдов ловко оказался за его спиной. Его ладони мягко, но неотвратимо закрыли Джасту глаза. — Сюрприз, не подглядывай! — прошептал он прямо в ухо, и дыхание вызвало мурашки на коже. — Доверься мне. Хоть на минутку. И Джаст, против голоса разума, позволил себя вести, дав молчаливое согласие. Тоска была сильнее здравого смысла. Под ногами шуршала искусственная трава, в воздухе витал сладкий запах корицы, перебиваемый едким химическим духом краски и свежей древесины. Наконец, они остановились. — Мы пришли, — голос Алфёдова изменился, стал нежнее, выше. Почти женственным. В нём исчезли следы надрыва, осталась лишь шёлковая уверенность. Ладони убрались. Джаст моргнул, привыкая к свету. Он стоял в уютной, но знакомой спальне. Повсюду мерцали свечи, вставленные в хэллоуинские тыквы. Но это были не весёлые рожицы, а утончённые, готические узоры. Воздух был густым от аромата тыквы и чего-то тяжёлого, похожего на смесь искусственной романтики и чего-то надвигающегося. И на этом фоне, на покрывале с кружевными оборками, лежали несколько аккуратно свёрнутых шёлковых лент. Джаст замер, его мозг, привыкший вычислять вероятности, отказывался соединять эти детали в единую, безопасную картину. В груди похолодело. Он обернулся к Алфёдову — и сердце его упало. Там стояла теперь Альфушка. Та же улыбка, но теперь томная и властная. Тот же взгляд, но горящий странным, одержимым огнём, который Джаст видел лишь мельком в самые тяжёлые дни их отчуждения. — Нравится? — её голос был обволакивающим и опасным. — Я готовилась. Для тебя. Он замер, разрываясь между инстинктом бегства и ядовитой надеждой. Разум кричал, но та самая, старая тоска, та, что грызла его изнутри все эти месяцы, заставляла цепляться за эту призрачную возможность. Может, это способ вернуть его? Может, за этим безумием всё ещё тот, с кем мы делили всё? Видя его оцепенение, Альфушка решила взять инициативу. Она подошла вплотную, её пальцы легли на его грудь, и прежде чем он успел что-то сказать, её губы прикоснулись к его губам. Это был не дружеский поцелуй. Это был поцелуй, полный владения и обещания. Её руки скользили по его спине, плечам, бедрам, попутно мягко, но неуклонно направляя его к кровати. Она усадила его на край, и её пальцы вцепились в его старый, потертый свитер. — Пора снять это старье, — прошептала она, стаскивая свитер через голову. И тут в Джасте что-то надломилось. Месяцы тоски, непонимания, боли от этой раздвоенности — всё вырвалось наружу. Он видел черты лица своего самого близкого друга в паре сантиметров от своего. Скука по Алфёдову, отчаянная жажда вернуть хоть часть той связи, захлестнула его с такой силой, что он впился в Альфушку, притянул её к себе, отвечая на поцелуй с таким же отчаянием. Его руки обхватили её, пытаясь приковать к реальности, к себе. "Вернись. Просто вернись ко мне." Она улыбнулась в поцелуй, приняв его порыв за капитуляцию. Её пальцы запутались в его волосах. — Тише, тише, — прошептала она, касаясь губами уголка его рта. — Ты куда так торопишься? Всё впереди. И в этот миг её пальцы, сильные и ловкие, перехватили его запястья. Она прижала его руки к шелковому изголовью, и Джаст почувствовал прохладное прикосновение шёлка, обвивающего кожу. Он дёрнулся, но узел был затянут мёртвой хваткой. — Эй, это уже лишнее, — в его голосе прозвучала тревога, наконец прорвавшаяся сквозь чадру желания. — Обещал же довериться, — её тон не допускал возражений. Движения были отработанными и уверенными. Не было грубости, лишь твёрдая, неумолимая нежность. То же самое она проделала и с его ногами. Когда она закончила, он лежал, связанными руками и ногами, и смотрел на неё горящим взглядом. Дыхание сбилось, тело напряглось. — Так-то лучше, — она отступила на шаг, и в её глазах вспыхнула смесь власти и триумфа. — Теперь ты никуда не денешься. Она сбросила пиджак. Под тонкой белой рубашкой с расстегнутым воротником и голубым галстуком теперь отчетливо проступали очертания её тела. Она поймала его горящий, полный смятения взгляд и улыбнулась, подходя ближе. — А теперь, — прошептала она, беря заранее подготовленную повязку, — я хочу, чтобы ты чувствовал, а не видел. Чтобы ничто не мешало. Шёлк мягко лег на его глаза, погружая мир в темноту. Теперь оставались только звуки и её прерывистое дыхание, шелест ткани. Все это заставило Джаста сделать громкий глоток. Он почувствовал прикосновения её руки, скользящие по его груди, её губы, обжигающие кожу, её вес, опускающийся на него. Он был связан, ослеплён и полностью принадлежал ей в мерцающем свете тыкв. И сквозь недоумение просачивалась всё та же предательская тоска, заставляя его тело откликаться, пока разум метался в панике. Он потянулся к её губам, но она мягко остановила его, укладывая на подушки. Её поцелуи были долгими, исследующими, будто она заново узнавала каждую черту. Её руки ласкали его грудь, скользили по животу, заставляя мышцы подрагивать. Каждое прикосновение сметало последние преграды. Затем её пальцы потянулись к его штанам. Она стянула их медленно, властно, позволяя грубой ткани скользить по его бёдрам. Её ладони легли на оголённую кожу, пальцы впились в мышцы с такой силой, что он ахнул. Её прикосновения были не просто лаской, они были заявлением прав собственности. Её рука скользнула выше, и он резко выгнулся, издав сдавленный стон. Полная беспомощность заставляла его сосредоточиться только на этом — на её прикосновениях, её власти. — Я же сказала, не торопись, — с наслаждением растянула она слова, снимая с него последний барьер. Её пальцы, горячие и уверенные, наконец коснулись обнажённой кожи. Он был полностью открыт, беспомощен и от этого ещё более возбуждён. — Ты так хочешь быть им, — её губы скользнули по его уху. — Готов на всё... лишь бы я поверила, что ты настоящий... — Я... и есть... настоящий... — выдохнул он, его тело трепетало от нарастающей тревоги, смешанной с физиологией. — Мы же... мы же друзья, Алф... Вспомни... — Врешь, — её шёпот стал ледяным. — Ненастоящий ты мой. Ты — его тень. Настоящий Джаст умер. Замёрз. А ты — просто ошибка. Ошибка, которая смеет его пародировать. Сознание Джаста, наконец, пронзила ужасная догадка. Это была не игра. Это была ловушка, построенная на фундаменте его безумия. И он, ведомый своей глупой, слепой тоской, сам в неё вошёл. — Алфёдов, опомнись! — его голос сорвался, он дёрнул руками, но узлы лишь затянулись туже. — Это я! Мы же вместе базу строили на болоте! И мы там же жили! Ты же помнишь! Вспомни меня! — Молчи! — её голос взорвался яростью. — Ты украл его воспоминания! Ты оскверняешь его! Она резко поднялась с кровати. Он услышал глухой звук — что-то тяжёлое сняли со стены. Металл блеснул в свете тыкв, мелькнув в узкой щели под повязкой. Это был топор. Топор Дровосека. — Не-ет... — простонал Джаст, и наконец по-настоящему затрепетал, всеми фибрами души ощутив приближение смерти. Тоска сменилась леденящим, всепоглощающим ужасом. — Алфёдов, выслушай! Я живой! Я настоящий! Отпусти! Это я! — Настоящий мой Джаст, — её голос прозвучал окончательно и бесповоротно, — мёртв. И я исправлю эту ошибку. И прежде чем он успел найти слова, которые могли бы достучаться, лезвие вошло ему в живот. Боль была ослепительной, белой и абсолютной. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип, захлебнувшийся кровью. Второй удар — в грудь. Третий... В шею. Последнее, что он успел почувствовать, прежде чем тьма поглотила его — это горькое, пронзительное сожаление. Сожаление о том, что он так и не смог вернуть своего друга. Когда тело под ним обмякло и затихло, в комнате воцарилась тишина. Глухая, давящая. Алфёдов замер, тяжело дыша, не в силах больше держать форму девушки. Его грудь вздымалась. И тогда это пришло. Не сразу. Сначала — щемящая пустота. А потом, подобно первому лучу солнца после долгой бури, хлынуло облегчение. Огромное, всезаполняющее, опьяняющее. Сначала он просто смотрел. Смотрел на кровь, медленно расползающуюся по шелку. На неподвижную руку, безвольно свесившуюся с кровати. На топор, все еще зажатый в его собственной руке. На свой голубой галстук, что пропитался алым и стал тяжелым от крови. Теперь он был красным. Как тогда, в третьем сезоне. Но тогда это был лишь цвет, а теперь — сама суть. И по нему прокатилась волна. Не ужаса, нет. Эйфории. Оглушительной, всесокрушающей, опьяняющей. Дрожь в его руках сменилась приятной теплотой, а звон в ушах — ликующим хором. — Сделал... — прошептал он, и его губы растянулись в широкой, неконтролируемой улыбке. — Я сделал это. Я исправил ошибку. Он смотрел на неподвижное тело, и в его глазах плясали искры торжества. Да, это был не его Джаст. Его Джаст был мёртв. А это... это была просто кукла, марионетка, которую кто-то заставил шевелиться. И он остановил этот кошмар. Он очистил реальность. Восторг, ликующий и дикий, заструился по его жилам. Он выпрямился, чувствуя прилив силы, которого не испытывал месяцы. Всё было правильно. Совершенно правильно. Он засмеялся. Коротко, счастливо. Всё кончено. Он свободен. И в этот славный момент, краем глаза, он заметил в дальнем углу комнаты высокую, слишком знакомую фигуру. Смех застрял у него в горле. Он медленно, очень медленно повернул голову. Там стоял Джаст. Не на кровати. А в углу, прислонившись к стене, точно так же, как часто стоял при жизни. На нём была его старая, потертая одежда. Он был цел. И смотрел на Алфёдова. Не с упрёком. С бесконечной, всепроникающей грустью. Эйфория лопнула как мыльный пузырь. — Ты... — Алфёдов попытался крикнуть, но из его горла вырвался лишь хриплый, сдавленный звук. — Ты... не можешь... Я же... я убил фальшивку! Призрак покачал головой. Его губы не шевелись, но Алфёдов слышал слова, рождавшиеся прямо у него в голове.

«Ты убил единственное, что оставалось настоящим. Меня».

— Нет! — Алфёдов закричал, вдавливая ладони в глазницы, пытаясь стереть этот образ. — Ты умер! Вы все умерли в ту бурю! Я остался один!

«Ты не один. Ты просто выбрал одиночество. Тебе проще уничтожить нас, чем признать, что мы живы. Что мы изменились. Что ты изменился».

Призрак сделал шаг вперед. Алфёдов почувствовал ледяной холод, исходящий от него. — Не подходи! — он замахал руками, отталкивая невидимую угрозу. — Я убью тебя снова! Я заставлю тебя исчезнуть!

«Ты уже сделал это. Посмотри».

Его взгляд, против воли, скользнул обратно к кровати. И он снова увидел его. Труп. Окровавленный и настоящий. Иллюзия триумфа рассеялась, обнажив чудовищную, неприкрытую правду. — Нет... — застонал Алфёдов, ползя к нему по полу, оставляя за собой кровавый след. — Ты не можешь... быть им... Он дополз до кровати и, дрожащей рукой, дотронулся до щеки Джаста. Кожа была еще теплой. — Я... я все испортил, — его голос сломался, превратившись в детский шепот. Слезы, горячие и соленые, потекли по его лицу, смешиваясь с пятнами крови. — Я не хотел... Я просто не хотел быть один... Мне было так страшно...

Спустя время паническая атака отступила, сменившись сокрушающей, всепоглощающей волной горя и осознания. Он рухнул головой на окровавленные простыни рядом с телом и зарыдал. Когда рыдания иссякли, они оставили после себя пустоту и леденящую ясность. Тишина была самой громкой вещью, которую Алфёдов когда-либо слышал. Она давила на барабанные перепонки, звенела в костях, заполняла собой каждый уголок окровавленной комнаты. Он сидел уже на полу, обняв колени, и не мог издать ни звука. Ужас был слишком всеобъемлющим, слишком физическим, чтобы выразиться в крике. Я убил Джаста. Настоящего. Последнего. Эта мысль была острее любого лезвия. Она разрезала его рассудок на лоскуты. Но из этих лоскутов, из клубка паники и отчаяния, начала плестись новая, спасительная идея. Она родилась не из разума, а из самой глубины его боли. Ошибку можно исправить. Он медленно поднял голову. Его взгляд упал на тело. Оно было неправильным. Мягким. Тленным. Таким же хрупким, каким был его старый друг. Но что, если... что, если сделать его прочнее? Вечным? Таким, каким он должен был быть — идеальным, неизменным спутником, который никогда не предаст, не изменится и не умрёт. Таксидермия. Слово прозвучало в его сознании с кристальной ясностью, как божественное откровение. Это не было осквернением. Это было преображением. Спасением. Эйфория, на сей раз холодная и решительная, вернулась к нему. Он поднялся на ноги, его движения обрели странную, механическую точность. Паника отступила, уступив место миссии. — Не бойся, Джаст, — прошептал он, подходя к кровати и с нежностью проводя рукой по волосам своего друга. — Я всё исправлю. Я сделаю тебя совершенным. Навсегда. Он принялся за работу с фанатичным рвением. Это был самый важный проект в его жизни. Он аккуратно перенёс тело в свою «мастерскую» — помещение, которое когда-то использовал для безобидного творчества. Теперь оно станет местом возрождения. Он не испытывал отвращения. Каждое прикосновение было ритуальным, почти священным. Он вспоминал всё, что читал о старых мастерах-таксидермистах, смешивая эти знания с своими познаниями. Это должен быть не просто чучело. Это должен был быть его артефакт. Сначала — каркас. Он спаял его из жёсткой проволоки, тщательно воссоздавая анатомию, которую знал так хорошо. Изгибы мышц, линии плеч, тот самый наклон головы. Это был скелет его друга, чистый и вечный. Потом — наполнение. Он использовал просмоленную паклю и глину, плотно набивая форму, придавая ей объём и вес, столь знакомый ему по редким, застенчивым объятиям. Он слепил тело заново, словно скульптор, ваяющий идеал. Затем — кожа. Самая сложная часть. Он обработал её солью, квасцами, дубильными веществами. Он втирал их с фанатичным усердием, стремясь остановить тлен, победить время. Кожа стала жёсткой, но пластичной, похожей на тончайшую кожаную перчатку. Его пальцы, дрожавшие от ужаса несколько дней назад, теперь были твёрдыми и уверенными. Он натягивал кожу на каркас, сшивал её тончайшими нитями, словно хирург, зашивающий рану. Он вставил на место стеклянные глаза, подобрав тот самый серо-тускло зелёный, который так знакомо смотрел на него с усмешкой или задумчивостью. Работа заняла несколько дней. Он не спал, не ел, существовал лишь в пространстве между своим замыслом и его воплощением. Наконец, настал момент истины. Он отступил на шаг и посмотрел. Перед ним стоял Джаст. Его Джаст. Не бледный и окровавленный, а... совершенный. Кожа имела лёгкий восковой оттенок, глаза были чуть слишком неподвижными, но в остальном — это был он. Тот самый чёрт, Джуст, друг. Застывший в момент вечного спокойствия. Восторг захлестнул Алфёдова. Он сделал это! Он обманул смерть, исправил свою чудовищную ошибку! Он подошёл ближе, его рука дрогнула, и он коснулся щеки создания. — Джаст... — его голос сорвался. — Видишь? Теперь всё как должно быть. Теперь ты никуда не денешься. Он обнял неподвижную фигуру, прижался к её холодной груди. Не было сердцебиения, не было дыхания. Но была форма. Была идея. Была вечность. — Мы будем вместе, — прошептал он, усаживая своё творение в кресло у стола. — Я буду рассказывать тебе о своих планах. Ты будешь слушать. Ты всегда будешь со мной. Он заговорил. Он рассказывал о новых механизмах, о планах на базу, о глупостях, которые творили другие обитатели сервера. Он смеялся своим шуткам. Он делал паузы, словно ожидая ответа. И сначала это работало. Эйфория заполняла пустоту. Его безумие на время нашло утешительную форму. Но потом тишина начала меняться. Из благословенной она стала тяжёлой. Гнетущей. Стеклянный взгляд Джаста, который он сначала находил полным понимания, теперь казался пустым и осуждающим. Он смотрел на Алфёдова бездушными глазами, и в них не было ни тепла, ни прощения, ни жизни. Алфёдов пытался игнорировать это. Он пересаживал Джаста, менял ему одежду, расчёсывал волосы. Он продолжал свои односторонние беседы, но его голос становился всё громче, всё отчаяннее. — Почему ты молчишь? — его голос дрогнул от обиды. — Я же всё исправил! Я вернул тебя! Скажи что-нибудь! В ответ лишь тихий скрип пыльной шеи, когда он сам повернул голову чучела. Ужас, который он пытался заткнуть этой жуткой пародией, начал возвращаться. Он пробирался сквозь щели в его сознании. Однажды ночью, при тусклом свете тыкв, ему показалось, что уголок рта Джаста изогнулся в гримасе отвращения. Он вскрикнул и отпрянул. — Нет... Нет, ты должен быть счастлив! — закричал он на неподвижную фигуру. — Я дал тебе вечность! Мы снова вместе! Но "вместе" оказалось самой ужасной пыткой. Он был не вместе с другом. Он был в комнате с безмолвным, холодным памятником своему собственному преступлению. Каждый день, каждый час это напоминало ему не о спасении, а о потере. О том, что он не воскресил Джаста, он лишь законсервировал свой собственный грех, придав ему узнаваемую форму. Эйфория окончательно испарилась, оставив после себя леденящий, беспросветный ужас. Он сидел в углу своей базы, глядя на идеальное, неподвижное существо в кресле, и понимал, что на этот раз ошибку исправить уже невозможно. Он не вернул друга. Он создал себе вечного, безмолвного обвинителя. И теперь ему предстояло провести с ним всю оставшуюся жизнь. Его пальцы нервно теребили галстук. Он пытался отстирать кровь, отдраить её до прежнего голубого сияния, но у него ничего не вышло. Вода лишь размыла алый пигмент, оставив после себя грязный, ржавый оттенок, будто сама ткань проржавела изнутри от прикосновения к тому, что он совершил. Теперь это был не яркий цвет, а тусклое, больное пятно, в точности повторяющее цвет его совести. Он закрыл лицо руками, но не мог заплакать. Слёзы высохли, выжженные холодным огнём безумия, которое на этот раз не сулило никакого облегчения, лишь бесконечную, беззвучную агонию.