Танец холода и тепла

Тот вечер в больнице стал для Хёнджина самым долгим и мучительным в его жизни. Время потеряло всякий смысл, распавшись на однообразные, давящие циклы: прислушиваться к ровному гулу аппаратов, наблюдать за неподвижным лицом Феликса и снова погружаться в пучину собственных мыслей. Первые несколько часов он провёл, прикованный к пластиковому стулу у кровати, не выпуская из своих холодных ладоней безвольную руку Феликса. Он не плакал. Слезы просто не шли, застряв где-то глубоко внутри комом ледяного ужаса. Его разум был похож на заезженную пластинку, снова и снова прокручивающую один и тот же момент: как он хлопает дверью. Этот звук — оглушительный, финальный — был громче всех слов, сказанных до него. «Я оставил его. Я сказал ему эти ужасные слова и ушёл. Я повернулся к нему спиной, когда он кричал о своей боли. Я его убийца». Эта мысль была острее любого ножа. Она впивалась в него снова и снова, каждый раз, когда он смотрел на бледное, безжизненное лицо Феликса, на его веки с синеватым оттенком, на трубку, подключенную к его руке. Он молился, чтобы Феликс просто пошевелился, чтобы он открыл глаза — даже если в них будет ненависть. Любая эмоция была бы лучше этой пустоты. Чан, который не отходил от него ни на шаг, принес ему кофе. Хёнджин машинально взял стаканчик, но не пил. Рука дрожала так, что тёплая жидкость расплескалась, оставив коричневое пятно на его джинсах. Он даже не заметил. — Он сильный, — тихо сказал Чан, кладя руку ему на плечо. — Он справится. — А я? — хрипло выдохнул Хёнджин, впервые за вечер подняв глаза на друга. В них читалась такая бездонная боль, что Чан отвёл взгляд. — Справлюсь ли я? Я не смог его защитить. От чужих слов. От его собственных мыслей. От меня самого. Ночь принесла новые муки. Феликс начал метаться в полудреме, его дыхание сбивалось, по лицу текли слёзы. Хёнджин вскочил, позвал медсестру. Та, спокойная и профессиональная, поправила капельницу, проверила показания датчиков. — Это нормально, — сказала она. — Организм борется. И психика. Он переживает сильный стресс. «Нормально». Слово казалось таким чужим и неуместным в этом кошмаре. Хёнджин снова опустился на стул, чувствуя полную беспомощность. Он не мог забрать его боль. Он не мог проникнуть в его сознание и вытащить оттуда тех демонов, что загнали Феликса в эту пропасть. Он мог только сидеть и ждать. И каждая минута этого ожидания была пыткой. Он вспоминал их последние недели. Как Феликс отдалялся, как гас его взгляд. Как он, Хёнджин, пытался до него достучаться, но в итоге сорвался. Он видел теперь не свою усталость, а его — Феликса — отчаянные попытки сказать что-то, его молчаливые крики о помощи, которые он, Хёнджин, не захотел или не смог услышать. Под утро его накрыла волна гнева. Гнева на родителей Феликса, с их чёрно-белым миром и условной любовью. На себя — за свою слабость. Даже на Феликса — за то, что тот не доверился ему до конца, за то, что выбрал такой страшный, окончательный путь. Но гнев быстро сменился всепоглощающей виной. Он сжал кулаки так, что кости побелели, и снова уставился в окно, где начинал светать новый день — день, в котором могло не быть Феликса. Именно в этот момент, когда отчаяние достигло своего пика, он почувствовал слабое движение. Пальцы Феликса в его руке дрогнули. Хёнджин замер, не дыша. Он боялся, что ему показалось. Но нет — веки Феликса затрепетали, и он медленно, мучительно медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, неосознающим, полным боли и недоумения. Он блуждал по потолку, по стенам, пока не остановился на Хёнджине. И в этих глазах не было пустоты. Была живая, невыносимая агония. — Почему? — прошептал Феликс, и его голос был похож на скрип ржавой двери. — Почему ты меня спас? Тебе будет... легче... Эти слова обожгли Хёнджина сильнее, чем любая обида. Он сжал его руку крепче, заставляя себя говорить твёрдо, сквозь ком в горле. — Никогда, — его голос прозвучал хрипло, но не дрогнул. — Без тебя мне не будет жизни. Ты — не якорь. Ты — мой парус. Ты — мой смысл дышать. Мы будем бороться вместе. С твоими демонами, с моим страхом, с целым миром, если понадобится. Но вместе. Он видел, как по щекам Феликса медленно покатились слёзы. Но это были не слёзы отчаяния. Это было начало капитуляции. Капитуляции перед любовью, которая, несмотря ни на что, оказалась сильнее. Дни, проведённые в больнице, стали для них мучительным, но необходимым перерождением. Феликс начал работать с психологом. Первые сессии были самыми трудными. Хёнджин сидел в коридоре, слыша за дверью приглушённые голоса, и чувствовал, как сжимается его сердце. Он боялся, что Феликс снова закроется, что боль окажется сильнее. Но Феликс боролся. Медленно, с трудом, но боролся. И Хёнджин был рядом на каждой сессии. Он не вмешивался, но его присутствие, его рука, готовая сжать руку Феликса, были тем якорем, который удерживал того в реальности. Психолог работала и с Хёнджином, объясняя, как быть опорой, а не спасателем, как не позволить чувству вины разрушить их отношения заново. Они учились заново. Учились говорить. Не кричать, а говорить. О страхе, о боли отвержения, о чувстве вины, которое съедало их обоих. Однажды вечером, когда в палате было тихо, Феликс, глядя в потолок, сказал: — Мне кажется, я не имею права быть счастливым после того, что причинил тебе.— Ты причинил боль себе, — тихо поправил его Хёнджин. — А моя боль — от того, что я не смог эту боль предотвратить. Мы оба имеем право на счастье. Просто нам придётся за него побороться. Вместе. Когда Феликса выписывали, они вернулись в свою студию. Она была прежней, но в ней что-то изменилось. Призраки стыда и отчаяния, казалось, были изгнаны слезами и разговорами. Теперь здесь жила хрупкая, но настоящая надежда. Первые дни дома были полны осторожности. Они ходили по квартире, как по стеклу, боясь сделать неверный шаг. Но постепенно, день за днём, ритм их жизни начал восстанавливаться. Они снова готовили вместе, снова смеялись над глупыми шоу по телевизору. Смех был ещё тихим, не таким беззаботным, как раньше, но он был. Спустя месяц Феликс снова позвонил родителям. На этот раз он сидел на диване, а Хёнджин обнимал его сзади, его подбородок лежал на плече Феликса, его дыхание было тёплым и ровным. — Алло, мама, — голос Феликса был тихим, но твёрдым. — Это я. Я звоню, чтобы сказать, что я жив. Что я попытался умереть, но меня спасли. И я понял одну вещь. Жить так, как хотите вы, я не могу. Я люблю Хёнджина. Он — моя семья. Если вы когда-нибудь захотите быть частью моей жизни, настоящей жизни, моя дверь открыта. Но это — моя жизнь. И мой выбор. Ответа не последовало. Но на этот раз тишина из трубки не ранила. Потому что за его спиной был Хёнджин. Его крепость. Его дом. Его любовь, прошедшая через ад и оставшаяся с ним. ---