Танец холода и тепла

Хёнджин бежал по темным, почти безлюдным улицам, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой. Холодный осенний дождь, начавший накрапывать ещё полчаса назад, быстро превратился в настоящий ливень, который промочил его насквозь за считанные минуты, но он не чувствовал ни холода, ни влаги. Внутри него бушевала настоящая буря из гнева, страха, боли и бессилия. Слова Феликса, как раскалённые иглы, впивались в его мозг и жгли его изнутри: «...якорь...», «...обуза...», «...лучше для всех...». Он свернул в безлюдный, тёмный парк, упал на мокрую, холодную скамейку и, наконец, разрешил себе рыдать. Его тело сотрясали судорожные, беззвучные, удушающие спазмы. Он кричал в пустоту, в промозглую, мокрую ночь, но звук застревал у него в горле, превращаясь в хриплые, надрывные всхлипы. Он чувствовал себя самым большим подлецом, предателем и трусом на свете. Он оставил его. Он, который клялся защищать его, любить и оберегать, сбежал, как последний трус, поддавшись своей собственной, эгоистичной боли. И вдруг, посреди этого душевного шторма, его с абсолютной, неопровержимой ясностью пронзила мысль. Острая, как отточенное лезвие, и холодная, как сама смерть. Она пришла не как догадка или подозрение, а как знание. Абсолютное и неоспоримое, идущее из самых глубин его существа. Он сделает это. Сейчас. Хёнджин вскочил со скамейки, как ужаленный. Его сердце заколотилось с такой бешеной силой, что перехватило дыхание и в глазах потемнело. Он не думал, не анализировал, не сомневался. Он просто побежал. Ноги подкашивались, в легких горело огнём, но он летел, снося всё на своем пути, молча, отчаянно моля всех богов, которых только знал, чтобы он успел. Чтобы он не опоздал. Он ворвался в подъезд, взлетел по лестнице, не помня себя от ужаса, с силой распахнул дверь в их квартиру. Внутри пахло тишиной. Не сном — пустотой, небытием. — Феликс?! Он ворвался в спальню. Картина, которая предстала его глазам, навсегда, до мельчайших деталей, врезалась в его память, в его душу, становясь его личным кошмаром. Феликс лежал на кровати, неестественно бледный, его губы имели синеватый оттенок. Рядом на прикроватной тумбочке стоял стакан с остатками воды, лежала пустая, смятая блистерная упаковка от таблеток и аккуратно сложенный листок бумаги. Хёнджин, с рыданием, вырывающимся из самой глубины его груди, схватил записку, пробежал глазами по строчкам, и его ноги подкосились. Он рухнул на колени возле кровати. — НЕТ! ФЕЛИКС! НЕТ! ПРОСЫПАЙСЯ! — он вскочил, начал трясти его за плечи, хлопать по щекам, пытаясь вернуть его к жизни. Тело было безвольным, холодным и пугающе тяжелым. Паника, дикая, слепая, всепоглощающая, парализовала его на секунду. Потом сработал инстинкт самосохранения — но не свой, а Феликса. Он нащупал на его шее слабый, нитевидный, но всё же ощутимый пульс. Жив. Он ещё жив. Он схватил свой телефон. Пальцы не слушались, он дважды ронял его на пол, прежде чем сумел набрать номер. — Скорая! — прохрипел он, когда на том конце взяли трубку. — Адрес! Быстрее! Передозировка снотворным! Он не приходит в себя! Дышит, но не просыпается! Он бросил трубку, не дожидаясь ответа, и тут же набрал номер Чана, их самого близкого и надежного друга.— Чан! — его голос был чужим, срывающимся на крик, полным животного ужаса. — Наша квартира! Сейчас же! Феликс...