Blood flow

«Роллс-Ройс» — его храм, молчание — литургия. От него не требуется многого — всего-то не молоть языком, везти, куда скажут и быть в одинаковых носках — по возможности. Это очень благодарная работа: заработать такую сумму легально и быстро, не унижаясь, та еще морока. Какой-то богатенький дэнди нуждается в водителе, а он нуждается в тишине и утешении, которое получает во время поездок. Ну и в деньгах, разумеется. Машина хорошая, идеальная. Назвать ее просто «хорошей» — настоящее кощунство. Ему не приходится ее чинить и обслуживать, потому что этим заняты еще несколько других рабочих, и Уилл невольно завидует, как будто они отнимают у него обязанности. Он бы взял на себя и другие, чтобы зарплата точно оправдывала прилагаемые усилия, но подспудно чувствует, что не стоит проявлять подобную инициативу. У него непростые отношения с богачами, огромный процент которых — наркоманы и взяточники, да и знание, что он на службе у самого графа Лектера ничуть не утешает. Уилл ждет подвохов и подводных камней, о которых никогда не предупреждают в начале работы. На собеседование, однако, он пришел к нему самому, а не секретарю мужчины. Они немного прокатились, после чего Ганнибал Лектер без лишнего внимания одобрил его кандидатуру с маленьким условием — сменить парфюм. На первый же аванс Уилл и покупает что-то подороже туалетной воды, которую ему дарит коллега на каждое Рождество, потому что, очевидно, подарков для мужчин ничтожно мало, а он не в том кругу близких, чтобы быть достойным капельки фантазии. Носки, однако, он каждый вечер заготавливает заранее, потому что этот его пассажир крайне… экстравагантная личность. Нетрудно поверить, что он обратит внимание на его носки, даже сидя на заднем сиденье.

***

Уилл работает уже пару месяцев и, к счастью, не получает еще ни одного замечания, выговора или унижения. Кроме того, он еще ни разу не видел своего работодателя обдолбанным или пьяным в бревно. Потому что, когда первоначальные опасения и адаптация проходят, просыпается невольный интерес к личности, которую он возит в интересные места, и Уилл внимательно изучает его. Некоторые поездки они совершают в университет соседнего города, на семинары по психологии. Уилл знает, потому что однажды дома интересуется в интернете, кем работает граф-Ганнибал-доктор-Лектер. С целью просвящения он выходит из своего удивительного «поместья» в костюме цвета бургундского вина, идеально сидящем на его широких плечах с ровной осанкой. Что-то убеждает его, что пиджак из тончайшей шерсти лучше всего подходит для этого прохладного осеннего денечка, а галстук — шелковый, с незаметным узором, — способен поднять настроение и привнести красок в серость будней. Уилл стоит у открытой двери и угадывает, чем будет пахнуть мужчина сегодня: что бы это ни было, это будет приятно — бергамот, песочное печенье и кое-что острое, металлическое, мужское. Перед встречей со студентами он задумчив, тих и сосредоточен, и Уилл ведет осторожно — на случай, если ему захочется сделать заметки в своих конспектах. Порой он отвозит его в гости к дому преуспевающего адвоката, чей особняк издалека напоминает музей. Уилл никогда не стремится стать поближе к этой жизни, гораздо интереснее наблюдать ее издалека. Итак, на такой случай Лектер надевает строгий темно-серый костюм с жилеткой из парчи с приглушенным золотым узором. Плотно застегнутая, как будто сковывающая — они наверняка не в дружеских отношениях. С адвокатом, в смысле, несмотря на то, что настроение у него легкое, почти игривое. Будто пытается убедить себя, что предстоящая встреча пройдет гладко. Уилл улавливает это по тому, как он выходит из машины — легко, без заминки. Уилл прикрывает за ним дверь и коротко смотрит вслед. В салоне после него остается шлейф дорогого коньяка, и Уилл сидит, окруженный этим ароматом, в ожидании, когда Лектер закончит, чтобы забрать его. Еще поездки в оперу. Он всегда в смокингах, похожих на произведение искусства. Эта белоснежная манишка, этот идеальный бант-бабочка! Уилл во многом и сам сменил свой гардероб, чтобы соответствовать статусу водителя такого человека, но не может позволить себе подобное, поскольку оно ему и не нужно — он никогда не следует за Лектером. Он ждет в машине, читая старую книгу по психопатологии, и представляет, как его наниматель сидит в бархатном кресле, не моргая, следя за разворачивающейся на сцене трагедией. Улыбается ли он в эти мгновения? Плачет? Смеется? В любом случае, там он живет. Но возвращается всегда задумчивым, больше не невозмутимым; с выражением, которое обнажает нечто голодное и древнее в глубине глаз. Такое происходит после окончания оперы, и однажды Лектер садится в салон и почти физически расслабляется с оглядкой на Уилла. Он никак это не комментирует и везет его домой. И снова ведет очень осторожно, потому что в этот раз Лектеру нужен покой не для подготовки к семинару, а для того, чтобы он сам не спугнул, кажется, редкое проявление подлинности… Иногда возникают неожиданные внеплановые поездки — мужчина не отмечает их в графике, и они обычно беспокоят Уилла, потому что случаются ночью, без предупреждения. Лектер выходит в простой, почти аскетичной одежде темного цвета, пахнущий мылом и холодным ветром. Никакого парфюма, никаких бумаг и багажа. Его настроение в эти ночи острое, сосредоточенное, и он сам как будто ждет, что Уилл скажет. Уилл ведет машину по пустынным дорогам, чувствуя, как напряженная энергия наполняет салон, и задается вопросом, какие дела требуют такой зловещей тишины. В любом случае, он не из тех, кто сует нос в чужие дела. Он быстро привыкает и адаптируется. И он хорош в молчании.

***

Однажды вечером, возвращаясь с благотворительного банкета, «Роллс-Ройс» попадает под быстрый осенний ливень. Он должен скоро закончиться. Дождь барабанит по крыше, заливая стекла водяными потоками, и превращает мир за окном в размытый импрессионистский пейзаж. Уилл сосредоточен, словно везет драгоценнейший груз. Машине сменили колеса, сопротивление с дорогой хорошее, ехать комфортно, и он не нервничает, когда они попадают в пятничную пробку. — Вы никогда не комментируете мои маршруты, мистер Грэм. Пару минут назад они поспорили, какой путь выбрать, чтобы быстрее добраться: Уилл голосовал за короткий, но грязный, а доктор Лектер предпочел длинный, относительно чистый, однако и загруженный. Конечно, Уилл делает выбор в пользу мужчины — «клиент всегда прав» и все такое. Ничего страшного, если он вернется домой позже — он получает почасовую зарплату. Голос мужчины, однако, звучит так неожиданно, что Уилл борется с желанием не посмотреть на него — он низкий, бархатный, хрипловатый, с мурчащим акцентом европейца. Щелкают дворники, смывая потоки, и фонари машины напротив теряют и заново обретают форму. — Это не входит в мои обязанности, сэр, — отвечает Уилл безапелляционно. — Вы приказываете, я исполняю. Пускай он и лучше знает город. Лектер садится чуть ниже. — У вас осуждающий взгляд. Уилл чувствует, что хмурится, и сосредотачивает внимание на том, чтобы подстроиться под другую машину. — Я родился с таким лицом, сэр. Я просто наблюдаю за дорогой. Лектер почти неслышно усмехается и отворачивается к окну, где капли бегут наперегонки. Уилл смотрит в зеркало, на его профиль. Он выглядит… уставшим. — Не лгите. Это вас не красит. Вы изучаете меня. Это казалось очевидным с первого взгляда. Уилл молчит и думает. Он включает радио, и очень кстати там играет Леонард Коэн — Famous Blue Raincoat. Лектер ничего не говорит несколько мгновений, и Уилл надеется, что он не сочтет это за грубость, но он просто слушает. Затем все-таки продолжает: — Сегодня на мне был шерстяной костюм от «Brioni». Вы заметили. — Да. — И какой вывод из этого сделали? Уилл мычит. — Что у вас великолепный вкус, сэр?.. Лектер смеется чуть громче и поднимается. — Перестаньте меня бояться. Вы мой водитель уже два месяца, я полагал, вы привыкли. — Я думал, вас не колышет, что я думаю. — Но какое-то мнение же у вас есть. Уилл подрезает какой-то «бьюик», и ему стыдно за это, но он все равно бормочет под нос «козел». Затем перестраивается на другую полосу. Дождь прямо-таки грохочет, как сухой горох, который сыпят из мешка. Он нерешительно постукивает пальцем по рулю, позволяя мыслям вырваться из преграды в виде головы. Только когда он это говорит, они звучат глупо и наивно, и подозревает, что лучше бы им было остаться в зачаточном состоянии. — Вы надели «Brioni», потому что встречались с людьми, которые ценят бренды, чтобы отвлечь внимание от своего лица. Во время прощания ваша улыбка была шире обычной, но менее искренней. Вы были раздражены, но находили это забавным. Доктор молчит, и Уилл смотрит в зеркало, не зная, что увидит, потому что его лицо темно, непонятно, чуждо. Как будто он и сам задумывается. Уилл не знает, обидел ли он этим откровением Лектера. — А запах? Что вы можете сказать о моем парфюме сегодня? Уилл на мгновение мешкает, но вздыхает чуть глубже — от этого Лектер даже подается немного вперед. Уилл пробует аромат заново. — Амбра, ветивер и… горький миндаль. Пахнет цианидом. Опасно. Мужчина сзади не хмурится, но и довольным не выглядит. Он возвращается в прежнее положение, изящно разведя плечи. — Вы угадали только с запахом миндаля. Но сравнение довольно живое. Мне никто не говорил, что я пахну опасно. Дорога освобождается, и Уилл быстрее занимает свободное место на линии, позволяя себе, наконец, ускориться. Ему не очень приятен этот разговор, поскольку он считает, что Ганнибал Лектер попросту один из тех нарциссов, которым важно услышать интересное мнение о себе. Разумеется, кому не приятно слышать о себе что-то интересное? Но с другой стороны… Этот диалог почему-то побуждает его считать, что Лектер, окруженный людьми, в сущности, одинок.

***

Музей каллиграфии остается позади. Кажется, правила снова восстанавливаются, как будто дождь забрал с собой и редкое, уникальное мгновение понимания. Ганнибал снова ведет себя как обычно, становится сфинксом на заднем кресле, позволяя Уиллу везти себя. Однако теперь между ними воцаряется удобоваримая тишина. Уиллу приятно молчать с ним, потому что он что-то предвкушает, ждет снова эту волнующую атмосферу, когда все становится непонятным. А затем появляется она. Беделия Дю Морье. Впервые Уилл встречает ее, когда та выходит из парадной двери особняка Лектера. Она наверняка приехала сама. Со своим водителем, в смысле — Уилл иногда возит и знакомых доктора, поэтому он удивлен обнаружить женщину здесь. Она невысокая, платиновая блондинка, холодная и точная, будто сам доктор Лектер, если бы был женщиной. Ее движения также лишены суеты, а взгляд, скользнувший по Уиллу случайно, не оценивающий, но безразличный. Он к этому привык, его это не обижает. Сегодня они отправляются в гости вместе. Ганнибал помогает ей сесть, его пальцы галантно ложатся на ее локоть с церемонной, почти старомодной вежливостью. Уилл уверен, что это тот человек, который знает, как танцевать скоттиш. Ганнибал сажает спутницу рядом с собой, полностью игнорируя Уилла. Это повторяется. Он возит их в театр, на ланч, на прогулки. И каждый раз Ганнибал находит способ прикоснуться к ней, или Уилл накручивает себя — он джентльмен, он должен посадить даму, подать ей руку. Он поправляет ее пальто, перчатки… Рука на ее спине, проводящая через толпу, тоже не кажется лишней. Пальцы, поправляющие шарф на ее плечах. Легкое касание ее запястья, когда Уилл ждет их у машины, а она берет Лектера под локоть. Это все не излишне. Каждое прикосновение лишено подлинной страсти, но наполнено демонстративным владением. И каждый раз, совершая его, Лектер поднимает взгляд и ловит отражение Уилла в зеркале заднего вида, который тут же отворачивается и фокусируется на дороге. Их взгляды сталкиваются снова и снова, и Уилл больше не уверен, что доктор такой уж джентльмен — темные, проницательные глаза Лектера и встревоженные, полные смятения глаза Уилла пересекаются. В эти мгновения Уилл чувствует укол. Это не пахнет… ревностью, скорее чем-то более сложным и гнетущим — чувством вторжения, наблюдения за ним. Некомфортно. Он понимает это: его прикосновения не для Беделии. Она принимает их как должное. И уж точно не для самого Лектера, потому что в его выражении нет никакого удовлетворения. Они для Уилла. Он провоцирует его, потому что ему снова скучно, вызывая в нем эти уродливые, колючие чувства, чтобы наблюдать за реакцией и развлекаться. Уилл бесится дома, потому что на работе нет места чувствам, но это малейшая его проблема. Он увидел ее там, где на самом деле ничего не было, потому что это не у графа проблемы, очевидно, а у него, раз он так цепляется к нему. Какая ему разница, кого он трогает?! Уилл убеждает себя в том, что ему безразлично видеть, как мужчина в идеальном пальто позволяет женщине в идеальном полушубке лечь ему на плечо. А сам смотрит шоу «Мистера Бина» и ест снеки вместе с собакой из одной тарелки. Ночью он везет их из оперы, и Беделия дремлет, откинувшись на подголовник. Лектер сидит прямо, освещаемый мелькающими огнями города, и его глаза горят. Он касается мизинца Беделии своим, но не более, и ждет, когда Уилл заметит, — а он замечает. Он может поймать напряжение в салоне руками. Его движение крошечное, интимное, полное притворной нежности. Уилла корежит, и он дрожит плечами, чтобы пересобрать себя и сосредоточиться. Он совершает фатальную ошибку, когда смотрит в зеркало. Прямо в глаза Лектера. В этот раз укол такой острый, что Уилл чуть не сжимает руль до хруста. В его глазах вспыхивает что-то безудержное. Мужчина поднимает руку Беделии, все еще смотря на него, и целует тыльную сторону ее ладони. Уголки губ его трогаются в безмерно удовлетворенной улыбке, потому что он вызвал сырую, нефильтрованную эмоцию, которую искал. Она — настоящая. Уилл понимает, что это и искал доктор Ганнибал Лектер.

***

После этого пару недель все идет как обычно. Уилл пытается отстроиться, и у него это получается: на выходных он бегает с собаками, иногда рыбачит и занимается собой. У некоторых, пожалуй, начальники неслабо выносят мозги, у Уилла же — работа мечты! Хотя он лишний раз и предпочел бы, чтобы граф не трогал его и был самым обычным сварливым работодателем. Каждый раз, когда между ними что-то происходит; что-то, недостойное обсуждения, вернуться к роли механизма, винтика в налаженной машине жизни Ганнибала Лектера становится трудно. Уилл заставляет себя видеть в нем только пассажира, в то время как он — пункт назначения. Поэтому звонок в неурочный час застает его врасплох. Иногда, но очень редко, он и возит его вне графика, но доктор все же этим не пренебрегает и редко нарушает собственный ритм, хотя сейчас он должен быть дома, за чтением или за сочинением клавесинной партии. Или занят чем-то еще, на что у Уилла нет средств. «Пожалуйста, приедьте за мной. Возьмите Бентли, я пришлю вам адрес». Уилл смотрит на экран телефона, вздыхает, потому что сегодня он, вероятно, не займется стиркой, несмотря на то, что ему следовало загрузить ее еще днем. Голос Лектера звучит ровно, но в нем есть какая-то новая, чуть смазанная интонация. Бентли — другое существо — более нервное, более личное. Уиллу редко доводилось водить эту машину, но это было неотъемлемой частью его маленького экзамена на собеседовании. Он ведет Бентли по мокрым улицам, потому что осень выдалась довольно дождливая. Доктор Лектер каким-то образом оказывается вне дома. Значит, он вызвал такси, что ему очень не свойственно, либо поехал с кем-то. Указанный адрес приводит Уилла к ресторану, который доктор вряд ли упомянул бы в своем списке. Место неплохое, но заурядное для такого человека, как он. Ни одной мишленовской звезды. Лектер терпеливо ждет его на улице, несмотря на то, что внутри теплее, светлее и, судя по всему, веселее. Там полно народу, люди улыбаются и нет никакого намека на то, что здесь что-то произошло. Только он стоит в одиночестве, как ребенок, ждущий, что мать заберет его со школы. Уилл на мгновение мешкает, но останавливается. Сегодня ночью на докторе простой темный костюм-двойка, с неэтично ослабленным галстуком и расстегнутым воротником рубашки. Завязывая галстук, мужчина терпит до конца, не смотря на неудобства. Случилось что-то, что никто не заметил. Потому что никому это не интересно. Он торопится к машине, но в походке нет присущей ему уверенности. Его лицо, освещенное далеким светом, выглядит усталым. Не только физически, но и так, будто он устал от самого себя и всех вокруг. Уилл не успевает встать и открыть дверь: Лектер обходит машину и открывает себе сам, кроме того, еще и садится рядом. Это уже смахивает на нарушение его собственных правил. Это пространство было его, Уилла, последним убежищем. — Поезжайте домой, Уилл, — говорит Ганнибал, уткнувшись затылком в подголовник и прикрыв глаза. Он называет его «Уиллом». — И… не торопитесь. Если сможете. Его голос тихий — Уилл чуток к чужим настроениям. Он негромко захлопывает двери, старается не сильно ерзать, но чувствует себя так, будто впервые сел за руль с инспектором. Ганнибал… сбежал? Уилл трогает. Бентли плавно катит по мокрому асфальту, оставляя за собой следы на блестящем от дождя покрытии. Стеклоочистители мерно отсчитывают секунды — тик-так, а внутри салона пахнет мокрой шерстью и кожей — запах Ганнибала. От него пахнет тоской. Скучанием, одиночеством. Он доверяет Уиллу вести. Конечно, в этом нет ничего удивительного! Но для Уилла сейчас почему-то это… странно имеет значение. Наверное, от того, что Ганнибал сел рядом, от того, что он так расстроен, но все равно позвонил ему, чтобы он приехал за ним, от того, что он едва смотрит в окно. Они уже подъезжают к мосту, когда Ганнибал подает голос, не открывая глаз: — Вы когда-нибудь чувствовали, что играете роль, написанную для вас кем-то другим? Что каждый ваш жест, каждое слово, даже существование — цитата из пьесы, которую вы не выбирали? Уилл задумывается, глядя на радужные ореолы вокруг фонарей на мосту. Ганнибал ищет понимания. Он не должен абсолютно согласиться с ним, не должен спорить — надо найти золотую середину. Надо быть собой. Он пожимает плечами. — Постоянно. Можно от этого страдать, а можно извлечь выгоду. Поэтому вы наняли меня, сэр. Меня устраивает быть незаметным. Ганнибал с интересом смотрит на него. Это интерес не от безделья и скуки, потому что больше не на что обратить внимание. Он действительно заинтригован и как будто о чем-то размышляет. В полумраке салона его глаза выглядят просто темными, уставшими глазами человека. Он вздыхает: — Сегодня за ужином один настойчивый джентльмен пытался рассказать мне о своем увлечении фэн-шуем. Другой — о достоинствах нового виски. А я смотрел на них и видел не людей, а… марионеток. И понимал, что я — ничуть не хуже. Что я — самая искусная из них. И тогда я поинтересовался, задумывались ли они хоть раз, что их существование не имеет никакого смысла? Или — какой смысл они вкладывают во все это? Он замолкает, наблюдая, как за окном проплывают огни города. — И вам стало одиноко. В зале, где полно людей. Ганнибал не отвечает, но Уилл знает, что так и случилось. — А вы, Уилл… не играете. Вы всегда за стеклом. Иногда я завидую вашей удобной позиции. А иногда хочу разбить это стекло. Потому что несправедливо, что только вы за ним. Уилл чувствует, как сжимается горло. Ганнибал раскрывает ему себя, причем довольно неожиданно, и он не знает, стоит ли напомнить о субординации, потому что, с одной стороны, он не хочет слышать о проблемах этого человека и нести груз их, когда он выговорится. Но с другой — ему его жаль. Они простые люди. Неужели обычное сочувствие и понимание так дорого? — Тогда зачем вы это делаете? — спрашивает Уилл, не в силах сдержаться. И чем больше он говорит, тем сильнее хочет заткнуть себе рот, но не может остановиться. Раньше Уилл много говорил, и по большей степени это только усугубляло ситуацию. — Зачем продолжаете, если это вас так утомляет? Ганнибал слабо улыбается. Он смотрит в бесстрастное, честное лицо Уилла, на котором нет ни тени лицемерной предосторожности. Он нервничает, но говорит, что думает. — Потому что альтернатива — хаос. А я ценю красоту и порядок. Вы ведь тоже понимаете это. Ваш внутренний хаос… держится на коротком поводке. Они уже подъезжают к дому. Уилл медлит, сбавляя скорость, продлевая эту странную, хрупкую, мирную передышку. Он думает, что если предложит Ганнибалу проехаться куда-нибудь еще, он согласится, и уже думает открыть рот, но передумывает. Этому человеку нужен отдых. Когда Бентли, наконец, останавливается, Ганнибал не сразу выходит. Возможно, он сейчас и сам попросит Уилла покатать его еще, но сидит, глядя на освещенный подъезд своего особняка — идеальную, прекрасную клетку. — Спасибо, Уилл, — говорит он тихо. Грэм пожимает плечами. — К вашим услугам. Если надумаете куда-то отправиться, ну… не стесняйтесь сказать. Ганнибал тепло улыбается, и эту улыбку Уилл тут же ненавидит. Она трогательная, честная, нежная, добрая, ласковая, милая… В ней столько невыразимого. Он выходит из машины и, не оглядываясь, отправляется домой. Он снова становится решительным и ровным, и Уилл думает, зачем ему притворяться даже в собственном поместье. Сам же он остается в машине, как бы дежуря, наблюдая, чтобы убедиться, что Ганнибал дойдет до двери и исчезнет внутри. Уилл оставляет Бентли, забирает свою машину и едет домой, зная, что сегодня ночью доктор никуда больше не поедет.

***

Ганнибал Лектер сам по себе воплощение контролируемой элегантности. Его мир состоит из симметрии, безупречного вкуса и ритуалов, отточенных до совершенства. А какие у него манеры! — достойны приема у королевы. Каждое утро у него начинается с чашки дорогого сорта чая, каждое рукопожатие имеет точную степень давления, каждый многослойный каламбур тщательно планируется. Он — замок из слоновой кости, где каждый предмет занимает свое место, подчеркивает изящество и богатство. Уилл — воплощение естественного беспорядка. Он живой, дышащий, немного хаотичный дом. Ганнибал вдруг проявляет по отношению к нему тот же интерес, какой к нему проявляет Уилл, подмечая детали с любопытством этнографа, изучающего дикое племя. Кое-где в недоступном взгляду месте за подбородком Уилла Ганнибал обнаруживает каплю пены для битья. Он сразу может представить, на сколько процентов заляпано его зеркало в ванной, на которое он ругается по утрам, но не успевает стереть. Он видит едва заметную разницу в оттенках его носков и может представить, что Уилл забывает о стирке, теряет под диваном вторую пару или вступает в борьбу с псом, которому стало мало игрушек. Он действительно может представить, что этот человек делает на завтрак отвратительный перекус, стирает с пола каплю разлитого чая кончиком носка, нюхает футболки, чтобы убедиться, что они еще достаточно свежие, и сам чинит светильники дома и водопровод. И как только он это понимает, его социальные покровы истончаются в присутствии Уилла. Его джентльменство не имеет значения рядом с ним, не требует постоянной демонстрации, потому что с Уиллом комфортно, он не осуждает. Он, возможно, также мерзок, как Ганнибал, потому что Уиллу смешно от грязных шуток, потому что он чудак, скептически настроенный ко всему, потому что он наверняка такой же Жеводанский зверь… Ганнибал хочет верить. Он начинает заземляться, потому что Уилл влияет на него. Он опускается в теплую, немного запыленную реальность Уилла, в которой он находит не вульгарность, а честность, которой ему так не хватало в своей отравленной, нечестной жизни. Эта правда заставляет его смеяться громче, дышать глубже и чувствовать себя собой. Рядом с Уиллом ему становится легко. Этот контраст между их мирами Ганнибал чувствует особенно сильно на выставке. Вечер безупречный, и ему даже кажется, что сегодня все пройдет иначе. Хрусталь звенит, серебро столовых приборов отбрасывает блики на скатерть ручной работы, а в воздухе витает томный аромат бургундского — все, чего он хотел, все, к чему он стремился. Здесь тепло, в то время как на улице уже идет дождь. Беседы с гостями текут плавно, но предсказуемо: обсуждение последних тенденций на арт-рынке едва ли стоит внимания, когда все так сосредоточены на легком злословии про общих знакомых и восхитительно лицемерных комплиментах. Уилл ждет окончания ужина не меньше, чем он, стоя в тени, будто секьюрити, и его взгляд из всех людей выбирает рассеянно устремиться на большую гравюру в золоченой раме, изображавшую сцену из «Божественной комедии». Неделей ранее, возвращаясь с лекции, Уилл, глядя на рекламную брошюру, бросает мимоходом: — Любопытно, как все видят в Аде наказание. А для кого-то из тех, кто в нем оказался, это не пытка, а единственно возможная среда обитания. Единственное место, где их природа в итоге перестает быть грехом и становится просто данностью. А сколько шума вокруг! Он чаще выражает мнение, даже когда Ганнибал не спрашивает, но ему это льстит, потому что Уиллу с ним комфортно достаточно, чтобы он решился на это. Мысль Уилла, однако, затягивает. Когда разговор между его знакомыми касается современной интерпретации классики, Ганнибал решает дать им шанс и говорит: — Меня занимает мысль, что для некоторых обитателей дантовского «Ада» его круги — не столько наказание, сколько… экологическая ниша. Единственное место, где их подлинная природа перестает быть аномалией и становится органичным законом бытия… Он смотрит на коллег и понимает, что в их глазах нет абсолютно никакой страсти. Никакой заинтересованности. В их головах не зарождается ни мысли о том, зачем они вообще явились на это мероприятие: женщинам нужно выгулять новое платье за сотни тысяч долларов, а мужчинам — отыскать новых товарищей, которые будут рады вложить в их бессмысленные проекты те же суммы. Какая-то дама весело смеется. — Так мрачно, доктор! Я думаю, это просто метафора плохого поведения. В этом нет того глубокого смысла, который все выдумывают, все на поверхности! Другой, его знакомый бухгалтер, подхватывает: — Главное в этой картине — визуальный ряд, композиция. А все эти философские подтексты — усмотрение критика. Иногда камень — это просто камень. …И никто не чувствует глубины, в которую он и бросает этот камень. Они видят лишь рябь на поверхности своего мелководья. И весь вечер сразу обретает такой унылый оттенок, что Ганнибал снова хочет сбежать. Он заблудился. Но как теперь быть, когда он всю жизнь оттачивал свои манеры, создавая безупречный фасад идеальной жизни, чтобы найти таких же ценителей, как он, когда на самом деле он один? Как быть теперь, когда единственный живой диалог, который у него был, случился с личным водителем? Может, стоит принять эту данность? Может, это его подарок, компенсация за фальшивую судьбу? Когда гости разъезжаются и никто не хочет больше с ним беседовать, Ганнибал ищет бар и просит виски — крепкий, простой, какой мог бы пить Уилл после тяжелого дня, в то время как Грэм готовит машину. Его взгляд падает на отражение в бутылках бара — искаженный, но изысканный мужчина в идеально сидящем смокинге. Бармен предлагает ему что-то еще, но Ганнибал отказывает. Сейчас ему все ясно как никогда раньше. Потому что проблема не в том, что никто не понял картину. Проблема в том, что никто не понял его.

***

Воздух в салоне теплый, пахнет кофе из термоса и новой кожей сидения. Уилл включил обогреватель, полагая, что Ганнибал замерзнет, и читает, ожидая, когда мужчина закончит дела. Некоторые гости еще остались, но все равно спешат уехать или зайти в дом — сегодня холодный вечер, дождь бесконечно льет и барабанит по Бентли, так что Уилл не слышит, как Ганнибал подходит к двери рядом. Упс, кажется, он забыл дать ему зонт, увлекшись «Божественной комедией». Уиллу действительно стыдно и он готовится к упреку, потому что сегодня на Ганнибале дорогая шуба, которую определенно точно нельзя мочить… Несмотря на то, что расстояние от ступеней до машины ничтожно мало, этого хватает, чтобы он несколько промок. Он открывает дверь и вваливается внутрь. От безупречной прически остаются смешные, неуклюжие, растрепанные пряди, липнущие ко лбу. Дыхание его сбито, грудь тяжело вздымается, а глазах, обычно таких спокойных и всевидящих, бушует буря — ярость, отчаяние и невыносимое нечто. Уилл действительно боится, потому что, конечно, он не зарабатывает столько, чтобы возместить ущерб за шубу. Она висит на плечах Ганнибала, как дохлая собака. Уилл отчаянно краснеет. Потому что он никогда не видел Ганнибала таким. Его пальцы лихорадочно дергают галстук, пытаясь ослабить, будто на нем удавка. — Прежде, чем вы меня уволите, хочу сказать, что мне одобрят кредит в размере… Ганнибал перегибается через подлокотник, когда его мокрые руки вцепляются в лицо Уилла: в эту секунду он понимает, что Лектер, в самом деле, ничуть не зол, а если и зол, то не на него: то выражение в глазах было не яростью. Он чмокает его в губы, и в салоне слышно взрыв долго сдерживаемой тоски. Это голодный, почти яростный жест, и у него есть множество объяснений, но главное из них — понимание. Уилл не сопротивляется, но и не отвечает, потому что ощущает в его дыхании и слюне вкус виски. Он внезапно и вовсе дрожит, а когда Ганнибал отстраняется, откинувшись на свое сиденье, он хочет вернуть его обратно, чтобы облизнуть вкусные губы. Ганнибал смотрит на Уилла раскрытыми глазами, словно и сам не может поверить в то, на что решился, хотя по большей мере его реакция будет зависеть от реакции Уилла, поэтому он ждет. На его губах блестит влага — только дождевая вода. Уилл неловко трогает свои губы и берется за руль. — Это… значит, я не должен возместить за пальто? Ганнибал хмурится, ища пояснение, и немного раздраженно вздыхает. Он откидывает голову и закрывает глаза, смущенно обессиленный. В воздухе возникает отчетливое ощущение, что каждый из них оберегает свои руки, не зная, что показать и что утаить, и хотя снаружи громко грохочет гром и дождь, кажется, в салоне слишком тихо и душно. — Везите меня домой, — его голос хриплый, лишенный вежливости, но знакомый и приятный. — Пожалуйста. Уилл молча заводит двигатель, инстинктивно облизывая губы. Он не знает, что дальше, но кое-что подсказывает ему, что именно он должен восстановить равновесие — это был просто поцелуй, и сейчас Ганнибал вполне возможно жалеет о нем, так что Уилл единственный, у кого есть возможность поддержать… их хрупкие, но честные взаимоотношения. Он прочищает горло. — Так… все хорошо? Ганнибал кивает. Уилл не распознает его нежелание отвечать. Он смотрит на радио. — Хотите… что-нибудь послушать? — Кондиционер. Уилл кивает, и они молча едут дальше. Напряжение неловкое, но не разрушающее: это понятно на каком-то уникальном уровне сознания, и Уилл ждет, что Ганнибал сделает или скажет, потому что знает, что мужчина упрямится из-за невысказанности. Лучшее, что он может сделать — быть терпеливым и принимающим. Дворники расчищают полукруги на залитом стекле. Уилл собирается свернуть, но незадолго до поворота Ганнибал тихо, с надеждой намекает: — Нет. Я еще не… хочу к себе домой. Уилл красноречиво молчит, изогнув брови, потому что, очевидно, только самоубийцы катаются сейчас от безделья. — Вынужден заметить, погода не располагает для путешествий. Он смотрит на Ганнибала, а Ганнибал — на него. И что ему с ним делать? Отвезти к себе? Он не предлагает вариантов! Это безумная идея. А могут ли другие посчитать, что Уилл его похитил? Останется ли в этом случае между ними хоть какая-то профессиональная этика? Заметит ли кто-то? Но смотрит на Ганнибала снова, и тот немного щурится. Это взрослый, отвечающий за свои решения мужчина, с волос которого еще капает вода. — Я живу недалеко, — несмело говорит Уилл. Он снимает с подстаканника свой термос с кофе и дает Ганнибалу. — Он еще… горячий. Не бразильский свежемолотый, но тоже ничего. Ганнибал берет термос с улыбкой. Уилла немного нервирует, что он не отводит с него взгляда, но сосредотачивается на дороге, чтобы довезти их домой в целости. — Такого вы обо мне мнения? Он делает глоток крепкого, без изысков, кофе. Это далеко от его сортов, как и сказал Уилл, но в этот момент даже его горечь божественная и настоящая. Ганнибал счастлив, потому что планирует совершить еще несколько ошибок, потому что только они разрушат нелепые декорации его неправдоподобного существования. Дорога к дому Уилла проходит в оглушительной тишине, но они молчат не потому что неловко, а потому что комфортно. Уилл берет зонт — уж он-то не планирует совершать сегодня вечером ошибок, по крайней мере, повторных. Они идут к двери под одним зонтом, прижавшись друг к другу, и Уилл передает его Ганнибалу, пока сам ищет ключ от двери. В темноте это непросто, но Грэм не сдается. Лектер поднимает бровь, когда тот бормочет ругательства, и слышит, как внутри скребут дверь собаки. Наконец им удается попасть в тепло его обители, и Уилл разводит руками, демонстрируя помещение, как будто этот дом — опухоль человечества, хотя он любит его. Он отмахивается от собак, хотя рад их видеть. Он лихорадочно стаскивает с дивана вещи, из которых переодевался накануне перед работой, хотя это его стихия. И это Ганнибал должен чувствовать себя смущенным. Но ему интересно. Хотя здесь он похож на орнитолога, мечтающего о крыльях. — Простите за беспорядок, — Уилл отнимает у пса, который не понимает, что с ним не играют, пропавший носок, и выпрямляется, задачливо потирая затылок с видом «вот он я, настоящий, без прикрас». В прихожей валяется игрушка-пищалка, Ганнибал случайно на нее наступает и вздрагивает. Уилл выгоняет собак через заднюю дверь на прогулку. На краю дивана висит небрежно брошенная фланелевая рубашка. Ганнибал медленно шагает в новый мир, оглядываясь. Здесь есть странный, желанный уют. На столе лежит стопка неразобранной почты, и она вызывает сомнения. — Мне стоит дать вам больше выходных. — Нет… у меня полно свободного времени, уверяю. То есть… это моя жизнь. Я так живу, и меня это устраивает. Ганнибал принимает объяснение. Он выпрямляется, но Уилл подходит ближе и протягивает руки: сначала он не понимает, что мужчина хочет сделать, но Уилл снимает с него пальто, и Ганнибал благодарно смотрит, замирая. Хозяин дома ищет вешалку и место, где можно оставить верхнюю одежду сохнуть. В смокинге он все еще кажется нелепым. — Полагаю, я должен извиниться. Я поступил неэтично, — голос Ганнибала тихий, лишенный раскаяния, и он преподносит извинения чересчур серьезно. — Я повел себя неподобающе импульсивно. Уилл, наконец, вешает его пальто где-то в коридоре, вне зоны досягаемости собак, и возвращается с веселой улыбкой. — Давайте я найду вам что-нибудь сухое. А потом… не знаю. Могу предложить поужинать. Я видел эти блюда в меню. Это буквально молекулярная кухня, таким разве наешься? Мой холодильник, конечно, не ломится от изысков, но я могу сделать яичницу. Или разогреть пасту… я готовил вчера. И… могу включить фильм. Ганнибал чувствует на собственном лице благодарную улыбку. Она появляется непроизвольно. Он сделал правильный выбор. Уилл очень мил. Ганнибал кивает. Для душа немного чересчур, но Уилл думает, что он может понадобиться Ганнибалу, чтобы почувствовать себя лучше, и все же предлагает ему эту возможность. Уилл уже привыкает, что в происходящем мало логики, поэтому просто принимает текущие обстоятельства. Ганнибал скажет, если что-то не так, и он поймет. Позже, переодетый в заимствованные вещи, Ганнибал садится на диване. Он действительно чувствует себя более живым и реальным, в компании собак, будто еще один пес, найденный Уиллом. Они едят пасту с томатным соусом прямо из сковороды, расставив тарелки на коленях, и смотрят «Свидание вслепую», как две одинокие несчастные подружки, отказавшиеся от свадьбы в последний момент. Уилл ничего не говорит и смеется над фильмом. Они убирают тарелки на журнальный столик, и собаки незаметно облизывают остатки пасты. В доме тепло, за окном все еще льет дождь, и Уилл не хочет везти Ганнибала обратно. Возможно, и не придется: голова мужчины ложится на его теплое плечо, и Уилл старательно делает вид, что ему все равно. Но он чувствует, что Ганнибал тоскует, жмется ближе и молчит. Тогда он находит его руку между их коленями и мягко сжимает в своей ладони. Уилл едва касается щекой его волос — Ганнибал пахнет его мыльными средствами. Он вдыхает и прикрывает глаза. В этот момент Ганнибал дрожит от смеха, потому что он все еще увлечен фильмом. Они досматривают его, и Лектер садится ровно. — И… ты все еще задыхаешься? Он внимательно смотрит на Уилла, а на его лице расцветает та самая улыбка. Он медленно качает головой и опускает взгляд на губы напротив. — Нет. Не здесь, сейчас, с тобой. На этот раз они осознанно тянутся друг другу навстречу. Они сливаются, плавятся и растекаются. Ганнибал на вкус… восхитительный, даже если в этом вкусе отголоски спагетти и кофе. Это медленное, исследующее прикосновение — все, что имеет значение, пускай оно и неловкое, неуверенное, но невероятно нежное. Уилл поднимает ладонь к его лицу, не отстраняясь от губ, и немного тянет кончики волос Ганнибала. Он шире раскрывает рот, позволяя Уиллу войти глубже, изучить, ласкать. Уилл уверен, что остановится сразу, как только он отстранится или попросит, дозволяя Ганнибалу решить, как далеко они зайдут. Несмотря на то, что ему не очень хочется стать на утро пустым любовником оступившегося человека. Ганнибал был воплощением недосягаемого идеала. Высеченный из редчайшей материи или мраморный барельеф — или роковое сочетание того и другого, — он существует в измерении, где нет места Уиллу. Каждая линия его тела пугающе безупречна, мужественна, изящна. Прикасаться к нему — кощунство, это как оставить отпечаток пальца на крыле бабочки. И все же он здесь, с ним, не морщит нос от ощущения дивана. Его взгляд мягкий и открытый, принимающий. В нем что-то интимнее секса. Уилл чувствует ткань своей собственной рубашки на коже Ганнибала, оценивая, как тот смотрится в его одежде — нелепо, непривычно, слишком человечно. И мысль, что он может прикоснуться к этому совершенству кажется неправдоподобной. Будто, если сильно зажмуриться и открыть глаза, он проснется от этого сладкого наваждения. Он не заслуживает Ганнибала. Но… может, это Ганнибал заслуживает всего, чего желает. Может, он желает его. Лектер с новой силой углубляется в поцелуй, серьезно, взатяг, до самой сути. Он ищет руками, где заканчивается футболка, и в движениях нет пошлости, только искренняя страсть и тихая, жадная решимость. Они целуются еще, и Ганнибал словно ищет подтверждения, разрешения, отражения собственной наготы в его взгляде каждый раз, когда они отстраняются. Затем его пальцы тянутся к одежде Уилла — неуверенно, оставляя место для отказа. Он не торопится, изучая, а Уилл, затаив дыхание, позволяет, хотя и сомневается, что это то, что нужно Ганнибалу сегодня, но он уже решил, что не будет делать выбор за него. Он просто спросит еще раз, и еще… Пока не будет уверен, убежден. Ганнибал чересчур увлекается, забираясь на диван с ногами, и зацеловывает шею Уилла — он млеет и горит, он без ума от того, как нежен с ним этот мужчина, но все же мягко перехватывает чужие руки и поворачивает голову, бодая его. В этот раз Ганнибал слегка потерян от того, что его прервали от такого гипнотического занятия, и в его глазах плещется черная страсть. Уилл впервые зовет его по имени: — Ганнибал… — его голос хрипит; от того, что он стонет, пес Бастер поднимает голову с пола. — Ты… не пожалеешь? Завтра? Когда вернется твой мир, порядок… Ты не будешь ненавидеть себя за эту слабость? Он боится, но ему гораздо страшнее за Ганнибала. Ему страшно, что утром, в сиянии своего безупречного разума, он посмотрит на прошедшую ночь как на пятно, как на ошибку, от которой не отмыться, потому что это клеймо навсегда. Потому что этические и моральные принципы Ганнибала могут пострадать. Но он молчит, изучая черты Уилла теперь, когда он так близко, и его трогает это искреннее беспокойство, готовность отступить, чтобы защитить его от него самого. На губах мужчины расцветает тень влюбленной улыбки — это то, что возненавидел, чего испугался Грэм, потому что почувствовал еще тогда. — Это единственная сила, что у меня осталась, Уилл. Все остальное — бутафория. Я не могу сожалеть о единственном глотке воздуха после целой жизни под водой, не будучи приспособленным к ней существом. Мысль оглушает, как удар, перекрывая даже стук сердца. В Грэме была сила, вынужденная скрываться под маской услужливого молчания, но теперь она требует выхода, пугая его самого своей интенсивностью. Ганнибал жаждет его. Но ему приходится отстраниться, чтобы все приготовить, и он торопится так, будто Лектер куда-то исчезнет. — Мне нужно… запереть собак и… еще кое-что. Ганнибал отпускает его, но Уиллу приходится отдать ему несколько бесконечных поцелуев, прежде чем это произойдет. Его трясет, как будто это будет его первый секс в жизни. Однако, конечно, это имеет смысл только потому, что он займется любовью с Ганнибалом. Он наконец смог дотянуться до недосягаемого. Уилл бормочет, мягко, но настойчиво выпроваживая питомцев в коридор, и закрывает двери, приказывая сидеть на своих лежанках. Затем возвращается, чтобы забрать Ганнибала и проводить его в спальню. Теперь остаются только они, густой воздух, запах кожи и желания. Они сбиваются с пути на пороге, Уилл прижимает его к дверному проему у самой спальни, вдавливая своими бедрами в его, и безудержно целует открытую шею. Лектер тяжело дышит, как будто у него вот-вот откажет сердце. Он хватает Уилла за волосы, не то направляя, не то удерживая, и только через несколько мгновений они идут к кровати, заплетаясь в ногах. В комнате темно, и Уилл по большему счету ориентируется по памяти. Он ищет смазку, не думая, что использует ее в скором времени, тем более с Ганнибалом. Пока он ищет, Лектер избавляется от остатков одежды и ждет. В этом обнаженном виде он выглядит еще совершеннее и еще более невероятным, и Уилл замирает над ним, пялясь на это удивительное тело в своей кровати. Светильник, пробивающийся сквозь коридор, выхватывает из мрака мраморную гладкость плеч Ганнибала, четкую линию ключицы, силуэт, который Уилл всегда видел лишь в отголосках — в зеркале заднего вида, в отражении, в беглых взглядах украдкой. Во сне. Он наклоняется и шепчет: — Я столько раз смотрел на тебя. Думал, что ближе, чем на расстояние вытянутой руки мне тебя не познать. В тебе нет ничего реального, но ты… реальнее всего остального. Ганнибал толкает его коленом. В томительном бездействии Уилла нет ничего святого, и он трогательно смущается. Он наклоняется и целует его губы — обязательно губы, они открыты и жаждут внимания, а Уилл не намерен оставить хоть что-то в нем без внимания. Он посасывает кожу на его шее и ключицах до бесстыдного беспамятства, оставляя засосы, пока согревает в ладонях лубрикант. Он опускается ниже, сквозь волосы на его груди, задерживается возле пупка и прикусывает кожу ниже. Ганнибал нетерпеливо вздыхает, берясь за его плечи, и не сводит с Уилла глаз. — Я реален… А ты? Грэм оставляет видимый засос на его бедре и только тогда дарит драгоценное внимание горячему, необрезанному члену. — Больше, чем ты думаешь. Он целует крайнюю плоть, обводит языком и погружает его в себя. Ганнибал безудержно стонет, сжимая его плечо одной рукой, а другой — одеяло. Уилл едва и сам не стонет от того, что видит, от того, как Ганнибал реагирует. Для него величайшая награда томить его в этой сладкой муке. Он использует больше слюны, скорее дразняще, нежели всерьез всасывая головку. Вкус Ганнибала несравним, как неразбавленный афродизиак. Не отвлекаясь, Уилл вскрывает смазку и выдавливает на ладонь неприлично много. Он размазывает ее вдоль ягодиц Ганнибала, когда тот раздвигает ноги, и продолжает увлеченно посасывать. Несколько капель все же пачкает постель, но Уиллу столько достаточно: он медленно, без остановки погружает фалангу пальца в напряженное колечко мышц. Ганнибалу не больно — непривычно, неудобно, но не больно. Он выгибает спину, поскольку Уилл заглатывает усерднее, так что головка упирается в его нёбо. Лектер рычит, вдавливая затылок в подушку. — Уилл… Он не дразнит, тяжело дышит через нос в лобковые волосы, сомкнув губы на той длине его члена, которую смог взять без вызова рвотного позыва. Это может испортить впечатление. У него самого стоит, и он стонет, сильнее прижимаясь к кровати. Уилл вводит еще один палец и растягивает его, не проникая глубоко. Ганнибал привыкает, неосознанно толкаясь в рот Уиллу. Немного смазки утекает из щели между губ, тянется вниз по стволу, и Уилл заглатывает еще глубже, потому что верит, что может. Он греет внутри его член, впитывает каждый отголосок вкуса. Если это первый и последний раз, он должен запомнить получше. Он должен сделать так, чтобы Ганнибал никогда не смог об этом забыть. Свободной рукой он гладит его длинные ноги, живот, отводит в сторону колено, когда Ганнибал неосознанно сжимается и прячется, но только ловит Уилла в ловушку. Трех пальцев достаточно, и Уилл погружает их глубже, медленно, любовно двигая ими, как мог бы своим членом. От этой мысли у него сводит низ живота. Он стонет, когда стонет Ганнибал, стоит ему задеть внутри него уязвимое местечко, и Лектер инстинктивно сжимается и дрожит, переживая первый оргазм, кончая ему в рот. Его руки больно впиваются в волосы Грэма, но это приятно. Уилл глотает медленно, высасывая все, что принес ему оргазм Ганнибала в этот раз. — Уилл, Боже… Уилл… Он неустанно бормочет его имя, и Уилл боится, что поднимет голову и сойдет с ума от того, что увидит. То, как он дышит, делает с ним что-то невероятное, и кажется, что от такого ритма непременно должен произойти разрыв легких. Уилл успокаивающе гладит его, несильно, но настойчиво усердствуя пальцами внутри сжатой дырочки. Он не знает, когда будет достаточно, и надеется, что Ганнибал подскажет или он сам поймет. Ганнибал тянет его за волосы, и Уилл с тоской отстраняется от мягкого члена. Его губы натруженные, растянутые, и Лектер молча требует поцелуя. Ему приходится подняться, вынуть пальцы и подарить ему долгий, чувствительный и кусающий поцелуй. — Скажи мне, когда я смогу… — Сейчас, — перебивает Ганнибал и кивает. — Сейчас, пожалуйста. Он выстанывает просьбу, и Уилл кусает губы. Несколько секунд уходит на то, чтобы избавиться от домашних брюк, и он садится на пятки между ног мужчины, поглаживая себя. Ладонь Ганнибала тянется к его члену и, сжимая основание, настойчиво движется вверх, до конца, чтобы Уилл, прикрыв рот, безудержно толкнулся в кольцо из тонких пальцев. Его бедра стремятся вернуться в тепло ладони, но Лектер обещает кое-что лучше, в то время как его грудь ходит ходуном от резких вздохов. Это тот редкий момент, когда терпение у него кончается. Ганнибал приподнимается на локтях, а Уилл наклоняется. Он ищет подушку и просовывает под бедра мужчины, и только затем несдержанно водит членом между его ягодиц. Там еще влажно, а Ганнибал ерзает, поддаваясь бедрами навстречу. Уиллу приходится взяться за них руками и осторожно толкнуться внутрь. Он тут же чуть не кончает от переизбытка ощущений. Ганнибал откидывает голову назад, но не издает ни звука, в то время как Уилл задыхается. Он стискивает зубы, отвлекаясь на Лектера, и наклоняется, чтобы поцеловать шею. Ганнибал тихо мурчит. Этого и много, и недостаточно одновременно. — Я хочу… Могу я?.. Ганнибал кивает, и Уилл делает первый толчок. В этот раз задыхаются они оба, но он не прекращает и снова погружается глубже. Ганнибал идеален во всех отношениях, и Уилл не уверен, что сможет отпустить его утром или когда-нибудь еще. Он выходит наполовину, после чего толкается обратно и пропадает. Руки мужчины снова находят его плечи. Он позволяет ему обхватить себя, потому что так он ближе, так можно целовать и входить в него одновременно. Уилл откровенно трахает Ганнибала, растягивая на всей своей длине, и ловит выдохи, срывающиеся с губ. Он хочет заставить его стонать, но пока Ганнибалу достаточно хорошо. Но когда он открывает глаза, его бедра встречают толчки Уилла с неожиданным рвением. От такого ритма Грэм не уверен, что долго протянет, но Лектер упирается ладонью в его грудь, побуждая остановиться. Уилл понимает, что он хочет, и покорно ложится, пока Ганнибал взбирается на него и снова принимает в себя член. Его плечи дрожат, он снова утыкается руками в его грудь и начинает объезжать Уилла. Ему незамедлительно приходится схватить его за бедра, пытаясь удержать на месте хотя бы одну лишнюю секунду, но Ганнибал не щадит. Уилл стонет, как будто это будет последний его оргазм в жизни. Он тянется через плечо Лектера, берет в охапку волосы на затылке и толкается внутрь навстречу. В этот раз Ганнибал стонет по-настоящему. Уилл не хотел и не хочет быть грубым. Они оба увлечены, их тела скользят от пота, глаза застилает пелена страсти, и она не исчезнет, пока оба не достигнут конца. Уилл стонет в ответ, наклоняется и широко мажет языком вдоль соска Ганнибала. Затем прикусывает, сосет, снова прикусывает и дразнит языком. Волосы мужчины совсем растрепались. Челка почти закрывает глаза. Он не может и не хочет, не пытается уложить Уилла снова, потому что, вероятно, это невозможно. У него есть несколько секунд, и он опускает голову, высоко стонет: — Уилл… Ответ следует незамедлительно. — Да… Я тоже сейчас… — Внутрь, — приказывает Ганнибал, и они сливаются в поцелуе. Уилл делает еще несколько резких, но бесконечно глубоких толчка, и остается внутри. Их голоса сливаются. Ганнибал обхватывает его голову руками, и Грэму ничего не остается, как уткнуться в грудь напротив. На собственном животе — влага от спермы Ганнибала. Они непрерывно дышут, восстанавливая дыхание, и снова целуются, облизываются, как животные. Через несколько минут приходит сонливость, и они падают на кровать, плечом к плечу. Оба не могут поверить, что произошло, анализируют и думают, но понимают, что совершенно не жалеют. Особенно Ганнибал. Уилл находит его ладонь и сжимает в своей. Поднимает ее и целует. Ганнибал улыбается в темноте. — Все хорошо? Он кивает в ответ и открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит слов. Вместо этого гладит Уилла по лицу. — Спасибо. — Звучит так, будто завтра ты исчезнешь навсегда, — неловко шутит Уилл, хотя на самом деле боится. Ганнибал поворачивается на бок, к нему лицом, и утешающе касается подбородка — Нет, конечно нет. Я надеюсь, то, что произошло… не испортит наши отношения, — Ганнибал наклоняется и шепчет. — Мне было хорошо с тобой. Уилл находит силы дотянуться до него и снова поцеловать. — Утром я… я могу предложить тебе бекон и яичницу. — Благодарю, — говорит Ганнибал, и в его голосе слышится улыбка. — Но в самом деле это я задумал пригласить тебя на завтрак. Если ты отвезешь нас. — Тогда это не новость, — улыбается в ответ Уилл. Сейчас он по-настоящему безмерно счастлив. Он находит одеяло и укрывает их, прижимаясь к Ганнибалу. — Утром я отвезу тебя домой.