Разрозненные страницы

      Эммрик отыскал Гвен во внутреннем дворе Маяка, служившем порой тренировочным плацем для желавших размять косточки. Рыжая макушка в лучах иллюзорного солнца переливалась бронзой, а ветер — так же неведомо откуда взявшийся в Тени — трепал посечённые концы. Сегодня вечером он предложит их остричь, и не потому, что не любит рыжий — о нет! — просто Эммрику хочется быть полезным. Таков уж он и его чувства по отношению к этой крошечной леди, которая постоянно твердит, что она не леди.       Пока Гвен с отточенной яростью вонзала короткий клинок в соломенное чучело, Эммрик стоял в стороне, смиренно дожидаясь. Он не решался прерывать этот яростный ритуал, понимая, что ей необходимо выпустить пар. Каждое движение Стража было выверенным, смертоносным и совершенно безрадостным. И лишь когда её рука наконец опустилась, а из груди вырвался тяжелый выдох, он позволил себе сделать шаг вперед. Очередная миссия закончилась провалом, и было видно, что лишь изматывающая физическая усталость могла хоть как-то усмирить бурю в душе Гвен.       Даже сейчас в её осанке угадывались следы благородной выучки: прямая спина, крепкий захват, даже манера отступать с изящным, почти танцевальным шагом. Жесты, фразы, поведение — всё то, что не могли стереть годы службы в Ордене или серебристо-синяя униформа. Всё то, что привело Гвен к этой самой точке жизни: к роли вынужденного героя.       Любоваться Гвен стало для Эммрика сокровенным ритуалом. Он, при всей своей нелюбви — и даже презрении — к аристократии, испытывал благоговейную симпатию ко всему, что делала эта «не леди». Со стороны Страж Торн казалась воплощением стереотипов Ордена: задумчивый взгляд вдаль, возвышенные речи, глубокая почтенность перед символами грифонов. Так же легко она могла превратиться в типичную аристократку, стоило лишь облачиться в пышное орлесианское платье с тремя юбками, а Даврина и Беллару поставить по бокам, как верных слуг. Десятилетия службы никак не могли сгорбить её осанки или заставить пользоваться одной лишь вилкой, когда под рукой имелись и другие столовые приборы. Ничто не могло сломить тень прошлого, даже сама Гвен, часто отмахивающаяся от тонких вопросов об её семье. Сухого: «Разорились и оказались в немилости» и её спокойного, стального взгляда обычно было достаточно, чтобы любопытство тут же растворялось вместе со слушателями.       Вот только Эммрик любил спрашивать, а ему Гвен отвечала всегда искренне: её красивая линия губ растягивалась в печальную улыбку, с хрупких плеч спадало бремя Стража, рассеивалась тень аристократки. В эти моменты тишины она становилась просто женщиной. Женщиной, которую Эммрик полюбил.       Полюбил на пятом десятке лет и получил взаимность. Немыслимое счастье, что побуждало каждое утро щипать себя за щёку в попытках разбудить от счастливого сна. Но эта милая, ворчливая особа была даже более реальной, чем весь остальной разрушающийся мир. Она полюбила его, а он — всё в ней: акцент, повадки аристократки, смелость и горячую кровь воина, и улыбки простого человека с большим сердцем. Он любил, как Гвен тянулась к нему за коротким поцелуем, вставала на цыпочки, прикрывала глаза, торопливо выдыхала, когда поцелуй затягивался… Такое действие не пристало делать леди, и Эммрик рад, что она тут поступает не по нормам этикета.       Увидев то, чего он ждал — она с досадой выругалась под нос на изысканном орлесианском — Эммрик тепло улыбнулся и сделал шаг вперёд.       — Леди Торн, — негромко произнёс он, и в голосе не было даже намёка на усмешку. Исключительно мягкость и тепло.       Гвен резко обернулась, и на лице её застыла привычная маска отстранённости. Увидев, кто именно зовёт, она тут же неловко смягчилась. Старые привычки этикета оставались с ней всегда, даже если пройдёт вечность.       — Эммрик. Я не леди…       — Для меня — всегда, — Волькарин улыбнулся, в глазах вспыхнули крошечные золотые искорки и он с наслаждением сократил расстояние между ними. — Прошу прощения, что прерываю ваши тренировки.       — Всё хорошо. Я как раз собралась закончить и отужинать. Не хотите присоединиться? — она вытянула из кармана аккуратно сложенный платок — ещё один след выучки прошлого — и утерла взмокшее лицо и шею. — В этот раз без антиванского бренди. Что-то мне дурно от его приторности.       — С удовольствием, душа моя, — Эммрик провёл взглядом платок, вновь аккуратно сложенный и спрятанный в другой карман. — Но для начала у меня кое-что есть для вас.       Волькарин протянул Гвен широкую резную коробку из тёмного дерева и взглядом дал понять, что она может открыть. Девушка с недоумением взяла её и немного торопливо — явно не по этикету и как любопытный ребенок — открыла крышку. И замерла. Внутри, на мягкой бархатной подкладке, лежала шляпка. Небольшая, изящная, из чёрного фетра, с узкими полями и изысканной линией тульи. Та самая модель, что носили дамы в сезон цветения чёрных лотосов, казавшихся теперь частью другой жизни.       Она молча смотрела на подарок, и Эммрик видел, как в её глазах борются боль и что-то похожее на тоску.       — Примите этот скромный дар, душа моя.       Пальцы со шрамами сами собой потянулись к гладкому фетру, и на секунду Гвен почудился далекий, почти забытый аромат: смесь воска для паркета, стойкие духи матери, буйно цветущий сад перед особняком.       — Зачем? — голос прозвучал на тон ниже привычного. — Мне такое больше не к лицу.       Эммрик не ответил сразу. Он дал ей время, позволил этому горькому вопросу прошлого повиснуть в воздухе и растаять в тепле настоящего.       — Я с этим не согласен, — наконец проговорил он. — Вам это идёт даже на руинах мира.       Затем его пальцы нырнули в складки собственной мантии на груди. Он вытянул одно единственное павлинье перо. Длинное, идеальной формы, прекрасно перекрашенное в глубокий аметистовый оттенок.       — Но, возможно, этому не хватает последнего штриха.       — Это… — она удивлённо распахнула глаза, а на губах заиграла улыбка. — Вы что, рылись в моих вещах?       — О нет, дорогая, — с особой невозмутимостью ответил он, хотя в уголках губ плясала смешинка. — Как бы джентльмен посмел? Это же опорочит вашу честь и достоинство дамы! Я попросил Тааш…       — Создатель! — охнула она и уже едва сдерживалась от смеха. — Это же ещё хуже, Эммрик.       Он бережно держал хрупкое перо. Гвен замерла, следя за движениями его аккуратных длинных пальцев, которые с почтением относились к памяти прошлого. Это перо… Всё, что у неё осталось от фамильной маски, проданной в уплату долгов павшего Дома дю Валь. Она носила его с собой все эти годы, как напоминание и клятву. Как что-то, что всегда заставляло гордо принимать невзгоды и плакать в подушку в тишине.       Эммрик нежно, едва ли не церемониально, вдел основание пера в шёлковую ленту, обвивавшую тулью шляпки. Его пальцы, обычно уверенные в работе с пергаментом и магией, сейчас заметно дрожали, соприкасаясь с хрупкой памятью. Блик солнца упал на перо и создал аметистовую вспышку. На мгновение показалось, будто они вдвоём в самом центре маленькой, но прекрасной вселенной.       — Теперь позвольте, — голос Эммрика прозвучал как ласковое прикосновение, и он осторожно надел на неё шляпку. — Это не просто аксессуар милой «не леди». Это штандарт воина, моя дорогая. Напоминание о том, кем вы были, и о том, кто вы есть.       Лёгкий ветерок колыхал перо и чувства Гвен.       — Любая вы, — продолжил Эммрик и позволил своему пальцу легонько провести по румяной щеке, — для меня прекрасны.       Гвен медленно, почти не веря, коснулась края шляпки. Грубые пальцы дрогнули от ощущения под ними гладкого, прохладного фетра. Сердце сжалось от нежности, которую она давно запретила себе чувствовать к той девочке в пышном платье. А Эммрик видел её насквозь и помог быть самой собой.       «Он понял. Создатель, он всё понял даже без слов», — трепетала внутри мысль, а вместе с ней и сердце. От любви и благодарности к его чуткости.       Она подняла взгляд на Эммрика. В её глазах стояла целая буря — непонимание, уязвимость, благодарность и непролитые слёзы, которые она так яростно сдерживала все эти годы.       — Спасибо, — прошептала Гвен, и в этом одном слове был целый мир: прощение самой себе, признание его любви и обет хранить их общее будущее.       Она поправила шляпку. Под чёрными полями, в прохладной тени, отбрасываемой на её лицо, аметистовое перо гордо взметнулось вверх, словно боевое знамя. В этой тени её глаза засияли с новой силой, а на губах, наконец, расцвела не печальная, а настоящая, беззащитная и счастливая улыбка. Улыбка, что предназначалась лишь ему одному.       — Ну что, — сказала она, и её голос вновь обрёл твёрдость, хотя теперь в нём слышались лёгкая, почти игривая нежность и смущение, — насчёт ужина? Я внезапно почувствовала невероятный голод. Давайте выгуляем шляпку в каком-то постоялом дворе?       Эммрик предложил ей локоть, и она с удовольствием ухватилась, прильнув всем телом.       — С удовольствием, моя дорогая.