Предел терпения

Massive Attack - Angel

Ненависть — сильное чувство. Но именно его Пак Чимин испытывал к немецкому языку и ко всему, что с ним связано. К гортанным звукам, ломающим горло, к коварным артиклям, к грамматике, напоминающей орудие пыток. И больше всего — к новому учителю. Мину Юнги. С первого сентября, когда тот вошел в класс, от него повеяло угрозой. Холодной, обволакивающей. Доминантный альфа. Его запах — густой, как дорогой виски, с нотами табака, кожи и сандала — въедался в стены, напоминая о себе даже после его ухода. Чимин пах мятой. Резкой, свежей, как жевательная резинка, которую он постоянно жевал, чтоб хоть как-то утолить голод, и дешевый гель для душа с апельсином. Юнги придирался к нему с самого начала. Безупречный в своем костюме-двойке, с холодным взглядом, он, казалось, получал удовольствие, вызывая Чимина к доске в самые неподходящие моменты. — Пак Чимин, — раздавался его ровный голос, заставляя омегу вздрагивать. — Переведите, пожалуйста. И Чимин, чувствуя мурашки на спине, бормотал что-то невразумительное под сдержанный смех одноклассников. — Неудовлетворительно, — констатировал Юнги, и в его глазах вспыхивала искорка чего-то темного, заинтересованного. — Останешься после уроков. Они оставались в пустом классе, где запах табака и мяты смешивался в удушливый коктейль. Юнги садился на стол рядом, его безупречные оксфорды блестели под люминесцентными лампами. — Ты далеко не глуп, Пак, — говорил он, видя Чимина насквозь. — Ты просто не хочешь. — А зачем? — огрызался Чимин. — Я в вашу эту Германию не собираюсь. — Планируешь всю жизнь разносить напитки в ночном клубе? — спокойно спрашивал Юнги, но его глаза ловили каждую эмоцию омеги. Сердце Чимина замерло от услышанного. Откуда он знает? Ведь об этом знал только Тэхен. — Я работаю на складе, — пытался он солгать, но голос предательски дрожал. — Lügner. — усмехнувшись, бросил альфе по-немецки. — Что? — Ничего. Но подумай о будущем. Оно не ограничивается твоим районом и ночными клубами. Эта фраза била точно в цель. Чимин сжимал кулаки под партой. Этот ублюдок знает больше, чем говорит. Когда Чимин особенно наглел — опаздывал, грубил, — Юнги, проходя мимо, ронял какое-нибудь гортанное слово. «Unverschämter Bengel». «Widerlicher kleiner Omega». — Что вы там бормочете? — шипел Чимин. — Учи немецкий, и узнаешь, — парировал Юнги, и его взгляд скользил по выгоревшим белым волосам Чимина, пирсингу в ушах, оголенному участку кожи на животе. — Или твои интересы ограничиваются лишь эпатажем? Это была игра. Опасная игра, где Чимин отчаянно сопротивлялся, чувствуя, что его сопротивление лишь забавляет альфу. Он жаловался Тэхену, своему единственному другу, слоняясь с ним у школьного забора. — Ненавижу его, — бубнил Чимин, затягиваясь сигаретой. — Самодовольный ублюдок. И он знает знает про клуб. — Откуда? — нахмурился Тэхен. — Хуй его знает! Может, следил? — Чимин нервно скомкал окурок. — Но я ему не поддамся. Последний месяц Чимин чувствовал себя отвратительно. Голова раскалывалась, тело ломило, низ живота ныл. Он списывал все на усталость — учебу, ночные смены в клубе, вечный стресс. Он даже не думал о том, что течки у него еще не было. Его изможденное тело будто откладывало этот момент. В тот день он еле дополз до школы. Голова кружилась, в висках стучало. Он сидел на немецком, уткнувшись лбом в парту, почти не слыша голос Юнги. Запах табака сегодня был особенно едким, проникая в ноздри раскаленной иглой. — Пак Чимин, — голос Юнги прозвучал прямо над ним. Чимин с трудом поднял голову. Учитель стоял рядом, его темные глаза пристально изучали омегу. — Ты меня слышал? — спросил Юнги тише обычного. — Что? — буркнул Чимин хрипло. — Домашнее задание. Ты, как обычно, не сделал? — Не было времени, — сквозь зубы процедил Чимин, снова опуская голову. Он почувствовал, как Юнги замер. Воздух сгустился. Запах табака, всегда сдержанный, вдруг изменился, в нем появилась звериная, настороженная нота. Звонок прозвучал как избавление. Чимин начал собирать вещи, мечтая поскорее вырваться на улицу. — Пак Чимин, — снова произнес Юнги, и его властный голос заставил класс замереть. — Задержись. Все остальные свободны. В классе повисла тишина. Чимин почувствовал липкий холод. Предчувствие подсказывало бежать, но тело не сдвинуть. Оно почему-то подчиняется этому альфе — Не могу, — но все также не сдаваясь, пробормотал он. — Смена. — Уверен, в твоем состоянии тебя там мало кто ждет, — тихо сказал Юнги. — Du riechst schon ganz anders… Mein süßer Junge.Садись. Последнюю фразу Чимин не понял, но от тона по коже побежали мурашки. Одноклассники, пожимая плечами, вышли. Тэхен бросил беспокойный взгляд, Чимин лишь мрачно кивнул. Дверь закрылась. Они остались одни. Чимин сидел, сгорбившись, пытаясь дышать ровно. Жар нарастал, отчего пот начал выступать на висках, низ живота горел. Его мятный запах стал насыщеннее, чище, гуще. Юнги не двигался с места, изучая его. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила сложная гримаса. Ноздри вздрагивали, вдыхая воздух, становившийся с каждой секундой все слаще. Чимин попытался встать, но ноги подкосились, и он грузно рухнул на стул. Сердце колотилось в горле. Юнги поднялся из-за своего стола и медленно подошел, остановливаясь вплотную к Чимину. Феромон табака альфы ударил в голову, опьяняя омегу. — Что со мной? — с трудом выдохнул Чимин, ненавидя слабость в своем голосе. Юнги наклонился. Его лицо оказалось так близко, что Чимин увидел дикие искры в темных зрачках. — Ты и правда не понимаешь? — его голос был низким, хриплым. Он провел пальцем по виску Чимина, убирая с него влагу, и омега вздрогнул, все тело вспыхнуло. От этого прикосновения, от этого запаха почему-то становилось легче. Боль отступала, сменяясь странным, густым теплом. — Твое тело подает сигналы. Твое состояние на протяжении недели желает только лучшего. — Я в порядке, — попытался огрызнуться Чимин, но это прозвучало слабо. Он инстинктивно втянул носом воздух, насыщенный табаком и сандалом, и ему в самом деле стало чуть легче дышать. — Отъебитесь уже от меня. И не трогайте. — он резко одернул руку альфы. — Berühr dich doch so gern… Überall,— тихо прошептал Юнги, и Чимин почувствовал, как по его спине пробежал противнр-сладкий холод. Он не понимал слов, но тон, низкий и бархатный, говорил сам за себя. — Я же сказал...— Чимин попытался отодвинуться, но его тело, обмякшее и горячее, не слушалось. Сопротивление было лишь игрой, театром, за которым скрывалась растущая зависимость от этого запаха, от этого внезапного облегчения, что приносила близость альфы. — Я знаю, что ты работаешь по ночам, — сменил тему Юнги, его голос вновь стал собранным и учительским, но в глубине глаз плясали черти. — Знаю, что твой отец не работает и пьет. Я вижу, как ты изматываешь себя. Но то, что происходит с тобой сейчас… это не просто усталость, Пак. Ты вообще головой хоть немного соображаешь? Понимаешь, как вредишь себе своим образом жизни? Чимин резко вскинул на него глаза, в которых смешались ярость, дерзость и совсем немного страха. —А вы что, теперь обо мне заботитесь? Решили спасти заблудшую душу? — он язвительно усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Не надо мне вашего альфийского снисхождения. Мне оно не к чему, сам справлюсь. Он попытался встать, чтобы уйти, доказать себе и ему, что он не так слаб, что его не сломать. Его пальцы вцепились в край парты, ноги дрожали, выдерживая вес тела. — Я не собираюсь никого спасать, — холодно ответил Юнги, следя за его попытками. — Но я не позволю тебе упасть в обморок посреди коридора. Это создаст ненужные вопросы, на которые я не горю желанием отвечать. — Да я в полном порядке! — не выдержав, рыкнул Чимин. Он сделал шаг, и мир вдруг поплыл, закружился, почва ушла из-под ног. Темнота нахлынула стремительно и безжалостно. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание покинуло его — это сильные руки, ловящие его, и густой, тревожный запах табака, в котором вдруг проступили ноты чего-то острого, пахнущего не холодной сталью, а беспокойством. — Чимин? — его голос прозвучал приглушенно, будто сквозь вату. Он потряс омегу за плечо, но тот был без сознания, лицо бледное, ресницы темными полумесяцами лежали на щеках. — Пак Чимин! Ответа не последовало. Юнги сжал губы, быстро оценивая ситуацию. Вызвать скорую? Слишком много вопросов, слишком много внимания к омеге, чья жизнь и без того напоминала хаос. Отвести домой, к пьяному отцу? Это было бы равносильно предательству. Решение пришло мгновенно, выверенное и холодное, как он сам. Осторожно, но твердо он подхватил Чимина на руки, удивляясь, как тот легок, почти невесом. Голова омеги бессильно упала ему на грудь. — So zerbrechlich...— прошептал он, не в силах сдержаться. Неся его к выходу из класса, он наклонился к его уху, уже теряя контроль над собой, позволив яду желания просочиться в шепот. — Warte nur, bis du aufwachst… Mein unverschämtes Omega. Он вышел в пустой коридор, прижимая к себе его безвольное тело. Его квартира была ближе, безопаснее и, что уж греха таить, единственным местом, где он мог удовлетворить свое внезапно проснувшееся альфийское желание позаботиться о том, кто так отчаянно в этой заботе нуждался. И в тот момент для Юнги это было единственно верным решением. Действия альфы были выверенными и точными — ни тени паники, лишь холодная концентрация. Рассудок, закаленный годами самоконтроля, отсек все лишнее, оставив лишь алгоритм действий. Дорога до машины промелькнула быстро. Уложив Чимина на заднее сиденье и надежно пристегнув, Юнги на секунду задержал взгляд на его лице. Бледность, испарина на лбу, учащенное дыхание — все это он отметил с клинической точностью, откладывая анализ на потом. — Потерпи немного, скоро станет легче. — скорее себе под нос бурча, говорит Юнги, когда в очередной раз слышит тихий стон Чимина, который точно бьёт по самоконтролю альфы. Поездка до его квартиры прошла в тишине. Он не открывал окно, позволяя густому мятному аромату, теперь откровенно сладкому, заполнять салон. Его пальцы то нервно отстукивали ритм по рулю, то с силой его сжимали, внешнее проявляя внутреннее напряжение. Подъехав к дому, он так же быстро вынес Чимина из машины и прошел до своей квартиры. Его обитель встретил их стерильным порядком и тишиной. Он внес омегу в спальню и уложил на свою кровать, поправив подушку под его головой. Юнги снял с него кроссовки, аккуратно поставив их у кровати. Затем, набрав небольшую посуду прохладной водой, альфа смочил полотенце и провел им по вискам и шее Чимина, стряхивая с ресниц налипшие снежинки — единственная, едва уловимая уступка заботе. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, пристально изучавших черты спящего, читалась собранная, сфокусированная мысль. Он отступил на шаг, окинув взглядом картину: его идеальная, аскетичная спальня, и в центре — этот сломленный, дышащий хаосом юноша, чей аромат уже настойчиво перекраивал знакомое пространство, внося в него чуждый, но неотвратимый диссонанс. Повернувшись, чтобы выйти и дать ему отдохнуть, он на мгновение задержался в дверном проеме. Его спина была прямой, осанка — безупречной. Лишь тихий, лишенный всякой эмоции шепот нарушил тишину, обращенный скорее к самому себе, к факту, который уже нельзя было оспорить: — Das wird mich teuer zu stehen kommen, wenn ich einen Fehler mache. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Негромкий звук, похожий на опускаемый занавес, поставил точку в одном акте и возвестил о начале другого. Он остался по одну ее сторону — в мире логики, холодного паркета и приглушенного света гостиной, где царил выверенный порядок и каждый предмет лежал на своем месте. Чимин — по другую, в мире, где единственным законом стал внезапно проснувшийся инстинкт, а воздух густел от сладкого аромата, ломающего все известные Юнги алгоритмы. Он не отошел сразу, застыв у двери. Спина, прямая и непробиваемая, была обращена к комнате с омегой, но все его существо было повернуто к ней, улавливая малейшие вибрации из-за деревянной преграды. Он слышал его прерывистое, слишком громкое в тишине квартиры дыхание. Через щель под дверью просачивался тот самый запах — чистой, но теперь опасной мяты, уже вплетавшийся в волокна его дорогого ковра, въедавшийся в обивку мебели. Это был не просто диссонанс. Это было вторжение. Проведенная между этими мирами черта, такая очевидная всего полчаса назад — черта между учителем и учеником, альфой и омегой, порядком и хаосом, — теперь казалась призрачной, размытой, как контуры в запотевшем зеркале. Она дрожала в такт дыханию Чимина, и Юнги с холодным, почти клиническим интересом осознавал, что стоит ему сделать шаг назад, повернуть ручку, и эта черта исчезнет навсегда. Не было паники. Был лишь трезвый расчет перед лицом непредвиденной переменной, которая уже вошла в уравнение и навсегда изменила его результат. Он медленно перевел дух, все еще чувствуя на руках призрачную тяжесть безвольного тела, а в ноздрях — навязчивый, дурманящий запах, который он теперь носил с собой, как клеймо. — Mein (Dein) Fehler. Фраза повисла в тишине пустой гостиной, не требуя ответа. Первый шаг, который он наконец сделал, был не к кухне за виски, и не к телефону, чтобы исправить оплошность. Он был к креслу у камина — стратегически выбранному месту, откуда он мог контролировать единственный вход в спальню и единственный выход из нее. Его личная черта была проведена. И он встал на ее страже.