Предел терпения

Desire(Slowed) — paydak, bexter, Flu

Прошло два часа. Два часа тишины, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов в гостиной и его собственными мыслями, которые крутились по одному и тому же замкнутому кругу, словно заевшая пластинка. Неучтенная переменная. Сбой в логике. Допустимая погрешность. Мин Юнги сидел в кресле, держа в руке бокал с недопитым виски. Лед уже растаял, разбавив выдержанный скотч до безвкусицы, но он этого даже не замечал. Вся его воля, вся его холодная выдержка были направлены на единственную цель — контролировать бушующего внутри альфу. Воздух в квартире был густым и сладким. Запах созревшего омеги, чистой, цветущей мяты, проникал повсюду, обволакивая его, дразня, сводя с ума. Это был не просто аромат. Это был химический сигнал, примитивный и неотразимый, бьющий прямиком в подкорку, выжигающий все на своем пути. Его собственный запах табака и сандала, обычно такой властный и сдержанный, стал резким, почти звериным в ответ. Каждая клетка его тела требовала одного — войти в ту комнату и взять то, что по праву теперь принадлежало его инстинктам. Он сжал бокал так, что стекло затрещало. Нет. Он не животное. Он — хозяин себе. Он — логика, а не инстинкт. И в этот момент из спальни донесся звук. Тихий, сдавленный стон, полный такой муки и беспомощности, что все его самообладание рухнуло в одно мгновение. Он не думал. Он действовал. Бокал с грохотом полетел на пол, брызги виски окрасили паркет в янтарный цвет, но Юнги уже был на ногах. Дверь в спальню распахнулась под его напором. Картина, представшая его глазам, выжгла в мозгу раскаленным железом. Чимин лежал, скрючившись калачиком, вцепившись в его, Юнги, подушку. Он уткнулся в нее лицом, его плечи мелко тряслись. Все тело омеги пылало неестественным румянцем, тонкая кожа покрылась липкой испариной, от которой его выбеленные волосы потемнели и прилипли ко лбу и вискам. А на облегающих джинсах, в той самой интимной области, расплылось темное, влажное пятно. Пятно природной смазки, безошибочно говорящее о пике течки. Феромон, густой, дурманящий, сладкий до тошноты, ударил в нос, словно физическая пощечина. Он пронзил его, как яд, попавший прямиком в кровь. Альфа внутри него взревал от ослепляющей ярости и желания. Его. Его омега. Страдает. Юнги застыл на пороге, сжимая кулаки так, что кости побелели. Он видел шрамы. Старые, тонкие белые полоски на предплечьях, темные пятна заживающих синяков на ребрах, виднеющиеся из-под закатанной кофты. Картина неблагополучия, которую он подозревал, теперь была выставлена перед ним как на ладони. И это зрелище, смешанное с животной притягательностью, вызывало странное, свинцовое чувство в груди. Сделав резкий выдох, он заставил себя двинуться вперед. Он не мог оставить его в таком состоянии. Это было бы бесчеловечно. — Чимин, — его голос прозвучал хрипло, он с трудом выговаривал слова. Ответом был лишь еще один сдавленный стон. Омега был слишком погружен в собственные муки, чтобы его слышать. Юнги сел на край кровати, пружины слегка прогнулись под его весом. Он медленно, давая ему время отпрянуть, протянул руку. — Чимин, не сопротивляйся себе. Своей природе. — прошептал он одними губами. Но вскоре дополнил, сквозь зубы. — За это ты меня будешь ненавидеть ещё больше, но так тебе станет легче... Юнги начал снимать кофту. Аккуратно, стараясь не касаться обжигающей кожи, он стащил с него влажный от пота лонгслив. Затем перешел к штанам. Расстегнул пуговицу, медленно стянул их вместе с нижним бельем. Его пальцы дрожали. Вид обнаженного, покорного тела, покрытого marks of чужой жестокости, смешивался с пьянящим запахом, создавая невыносимый коктейль из желания, ярости и какой-то щемящей жалости. Его собственная эрекция, давно и болезненно ноющая, пульсировала, напоминая о себе острой болью. — Beherrsche dich, — прошипел он сам себе, закусив губу до крови. Он встал, чтобы набрать в таз холодной воды и взять полотенце. Вернувшись, он начал методично, с почти хирургической точностью, обтирать горячее тело омеги. Сначала ноги, изможденные и покрытые старыми ссадинами. Затем руки, с тонкими, но прорисованными мышцами. Он боролся с каждым своим вздохом, с каждым импульсом, который требовал прикоснуться не ради помощи, а ради обладания. Когда влажное полотенце коснулось живота Чимина, тот резко дернулся и издал тихий, похожий на всхлип звук. Юнги замолчал, наблюдая, как ресницы омеги затрепетали, а глаза, мутные от жара и непонимания, медленно открылись. Темные, почти черные зрачки с трудом сфокусировались на его лице. В них не было ни страха, ни ненависти — лишь животная, первобытная растерянность. Чимин медленно, как во сне, попытался приподняться на локтях, его взгляд был прикован к лицу Юнги. — Ты… — его голос был хриплым шепотом, но долей страха. Он не успел договорить. Силы оставили его, и он снова рухнул на подушку, что-то беззвучно бормоча. И тогда случилось то, чего Юнги не ожидал. Словно повинуясь неведомому сигналу, Чимин резко, с неожиданной силой двинулся к нему. Он не встал, а скорее подтянулся, уткнувшись лицом в его шею, в самый источник его альфа-запаха. Горячее, прерывистое дыхание обожгло кожу. Чимин вдыхал его, глубоко и жадно, всем своим существом, словно тонущий хватался за последнюю соломинку. И сквозь стиснутые зубы, голосом, полным отчаяния и ярости, он прошипел: — Почему… почему мне лучше только от твоего феромона? Только от твоего присутствия рядом? До этого… до этого запах на подушке спасал… Юнги замер. Эти слова, признание в зависимости, прозвучавшее как обвинение, ударили сильнее любого оскорбления. Он почувствовал, как последние остатки его самоконтроля тают, как лед на раскаленной сковороде. Его рука сама поднялась и легла на взмокшую спину омеги, прижимая его еще ближе. — Потому что твое тело умнее тебя, — его голос прозвучал низко и густо, почти рыча. В нем не было ни капли учительского высокомерия, только голая, животная правда. — Оно знает, чей запах может его усмирить. Оно выбрало меня. Dein Omega hat mich erwählt. Чимин вздрогнул от звука немецкого, но не отстранился. Наоборот, он прижался еще сильнее, его пальцы вцепились в пиджак Юнги. — Ненавижу это, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Ненавижу эту слабость. Ненавижу тебя. — Знаю, — тихо ответил Юнги, его губы почти коснулись кожи омеги у виска. Его рука медленно скользнула вверх по позвоночнику, чувствуя, как тот вздрагивает под его прикосновением. — Но это не остановит того, что должно произойти. Das ist unvermeidlich. Он оторвался всего на сантиметр, чтобы встретиться с его взглядом. В мутных глазах Чимина он увидел отражение собственной борьбы — страх, гнев и непреодолимое, всепоглощающее влечение. — Я могу встать и уйти, — произнес Юнги, и его голос был низким и густым, но в нем слышалась сталь. — Сейчас. Если ты этого хочешь. Скажи «стоп», и я уйду. Mein kleiner störrischer Omega. Его рука все еще лежала на спине Чимина, большой палец почти бессознательно проводил по горячей коже у позвоночника. Это был и вопрос, и проверка. Последняя черта, которую он давал им обоим перейти. Чимин замер. Его пальцы, вцепившиеся в рубашку Юнги, разжались на мгновение, а затем снова впились в ткань, уже сильнее. Он сделал резкий, прерывистый вдох, его тело выгнулось в слабом, почти незаметном судорожном движении — не прочь, а навстречу. В его глазах, полных стыда и отчаяния, промелькнула тень капитуляции. — Нет... — выдохнул Чимин, и это слово прозвучало как приговор. — Не уходи. Bleib... Это было все, что нужно было услышать альфе в Юнги. Последние преграды рухнули. — Wie du befiehlst, — тихо прошептал альфа, и его губы, наконец, прикоснулись к коже у виска омеги, ощущая бешеную пульсацию крови под ней. Он не просто прикоснулся. Он утвердил свое присутствие. Его губы, грубые и требовательные, прижались к виску омеги, затем спустились к щеке, ощущая соленый вкус пота и слез. Его руки, до этого пытавшиеся быть осторожными, теперь завладели телом под ним с уверенностью собственника. Одна ладонь легла на оголенную талию, прижимая Чимина к матрасу, в то время как другая вцепилась в его белые волосы, мягко, но недвусмысленно откидывая его голову назад, открывая шею. Чимин издал тихий, задыхающийся звук — не протест, а нечто среднее между шоком и облегчением. Его собственные руки, которые всего минуту назад отчаянно цеплялись за пиджак, теперь беспомощно скользнули вниз, упираясь в грудь альфы. Но это не было попыткой оттолкнуть. Это была попытка ухватиться, найти точку опоры в рушащемся мире. Омега сам потянулся к пряжке ремня альфы, его пальцы дрожали, не слушались. В этом неумелом, отчаянном жесте было больше интимности, чем в любом опытном прикосновении. Юнги наблюдал за ним с темным, пылающим взглядом, позволяя ему бороться с застежкой несколько секунд, прежде чем его собственная, уверенная рука легла поверх его дрожащих пальцев. — Тише, — его голос был низким и влажным от желания. Он мягко убрал его руки и начал сам расстегивать свою одежду, но его взгляд не отрывался от тела под ним. — Я сделаю это, расслабься, мой маленький. Его пальцы, только что такие уверенные, теперь стали почти невесомыми. Они скользнули по ребрам Чимина, там, где проступал желто-зеленый след недавнего синяка. Чимин инстинктивно попытался отстраниться, стыд внезапно прорвавшийся сквозь пелену желания, но Юнги не позволил. — Не прячься, — он наклонился, и его губы, горячие и мягкие, коснулись места ушиба. Поцелуй был легким, как прикосновение пера, но он заставил Чимина застыть. Затем его губы двинулись дальше — к тонкому белому шраму на предплечье, к еще одному темному пятну на боку. — Ты прекрасен. Весь ты - живой грех. Это было не страстно. Это было... ритуально. Каждое прикосновение его губ было безмолвным вопросом, каждое касание языка — обещанием. Я вижу твою боль. Я принимаю ее. Теперь она моя. — Кто? — снова прошептал он, но на этот раз в его голосе была не ревность, а та же ярость, что и тогда, когда он увидел шрамы впервые. — Неважно... Сейчас неважно. — отворачиваясь от пристального взгляда, прошептал Чимин. — Для меня важно, — возразил Юнги, его губы нашли еще один шрам, на сей раз у него на бедре. Он задержался там дольше, как будто пытаясь впитать в себя всю боль, которую тот хранил. — Никто не имеет права оставлять на тебе следы. Никто, кроме меня. Это заявление, произнесенное с тихой, безраздельной властью, заставило Чимина содрогнуться. Что-то внутри него, какая-то давно затянувшаяся рана, будто бы зашила под прикосновением его губ. Он расслабился, позволив тому продолжать свой немой обряд очищения, и почувствовал, как последние остатки стыда и сопротивления уходят, заменяясь новым, щемящим чувством — чувством, что его наконец-то видят. Не его дерзкую маску, а его боль. И принимают ее. — Упёртости тебе не занимать, Чимин. Но...— наконец произнес Юнги, поднимаясь и встречая его взгляд. В его глазах больше не было ярости, лишь темная, бездонная нежность и обещание чего-то большего. — Я не причиню тебе боли. Его запах, густой табак и сандал, теперь был не просто фоном — он был оружием, щитом и наркотиком одновременно. Он обволакивал Чимина, проникал в легкие, в кровь, усмиряя внутренний пожар, но разжигая другой — более глубокий, более животный. Муки течки не исчезли, но они трансформировались, превратились в острое, навязчивое желание, сфокусированное на источнике этого запаха, на этом теле, прижимающем его к постели. Юнги оторвался на мгновение, его темные глаза, почти черные от расширенных зрачков, изучали лицо под ним. Он видел размытые границы между болью и наслаждением, между ненавистью и потребностью. Он видел, как дрожат губы, как взгляд затуманивается не осознанием, а чистым инстинктом. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но непререкаемо. И Чимин послушался. Его стеклянный взгляд сфокусировался на лице альфы. Впервые за все их противостояние он не пытался отвести глаза, не строил из себя дерзкого хулигана. Он просто смотрел, плененный и побежденный. Рука Юнги скользнула с его талии ниже, ладонь легла на внутреннюю часть бедра, чуть сжимая его, заставляя все тело омеги вздрогнуть и непроизвольно податься навстречу. — So reagierst du also, — проворчал Юнги с довольной, хищной ухмылкой. Вот как ты реагируешь. Он наклонился снова, на этот раз его цель была ясна. Его губы обжигающе горячими прикоснулись к тому месту, где шея Чимина переходила в плечо. К тому самому месту, где пульсировала жизнь, где тонкая кожа скрывала обещание покоя и помешательства. Он не кусал. Он лишь прижался к этому месту открытым ртом, вдыхая, пробуя на вкус его чистый, ничем не замутненный запах, чувствуя, как под кожей бьется дикая, перепуганная птица — сердце Чимина. — Ты мой, — прошептал он на его кожу, и это не было вопросом. Это был факт. Звук вибрации его голоса отозвался глубоко внутри омеги, заставляя его сжать веки и тихо застонать. — Я тебя не отпущу после всего этого. После того, что ты со мной сделал. Слова «Ты мой» прозвучали не как угроза, а как ключ, отпирающий последний замок. Напряжение, сковывавшее Чимина, лопнуло, и его тело обмякло под Юнги, не в слабости, а в странном, тревожном принятии. Но это была лишь первая стадия сдачи. И тогда Чимин сломался окончательно. Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла, и его тело обмякло под Юнги, больше не сопротивляясь, а отдаваясь. Его руки обвились вокруг шеи альфы, пальцы вцепились в волосы на его затылке, прижимая его ближе, еще ближе, как будто он боялся, что тот исчезнет, забрав с собой это единственное облегчение. Инстинкт, дикий и неотфильтрованный, на который он молился все эти часы, наконец взял верх над гордыней. Течка, эта пожирающая хего изнутри сила, нашла свой компас — и этим компасом был альфа, прижимавший его к постели. Стонать было уже недостаточно. Цепляться за него было уже недостаточно. Внезапно, с силой, которой Юнги в нем не предполагал, Чимин рванул вперед. Его руки, до этого беспомощно лежавшие на груди альфы, впились в его плечи, переворачивая их. Мир на мгновение поплыл, и вот уже Юнги оказался на спине, а Чимин оказался сверху, дикий, растрепанный, с горящими глазами. — Довольно слов, — его голос был хриплым шепотом, губы опухшими, а взгляд — пустым от всего, кроме потребности. — Хватит меня изводить, альфа. Он не целовал его. Нет. Он набросился на его губы, как утопающий на глоток воздуха. Это был беспорядочный, голодный, отчаянный поцелуй, в котором было больше боли, чем нежности. Его зубы стучали о зубы Юнги, его дыхание перехватывало. Он был неистовым, неконтролируемым, и в этой потере контроля была своя, оголенная интимность. Юнги на мгновение застыл, шокированный этой внезапной атакой. Но шок быстро сменился волной такого первобытного, такого всепоглощающего желания, что у него перехватило дыхание. Его альфа ревел от одобрения. Вот он. Настоящий. Голодный. Он ответил ему тем же. Его руки схватили Чимина за бедра, впиваясь пальцами в огненную кожу, прижимая его плотнее к своему вставшему члену, к источнику собственной муки. Его рот открылся, позволяя, принимая, забирая контроль над этим хаотичным поцелуем, превращая его во что-то более глубокое, более влажное, более... собственническое. Чимин застонал прямо в его рот, его тело выгнулось, тресясь мелкой дрожью. Его пальцы мяли и растегивали рубашку Юнги, отчаянно пытаясь добраться до кожи, до того самого запаха, который сводил его с ума. Ему нужен был не просто альфа. Ему нужен был его альфа. Его табак. Его кожа. Его тепло. — Господин Мин... — официальное прозвище, вырвавшееся из губ омеги, прозвучало как молитва и проклятие одновременно. Он оторвался от его губ, его дыхание было горячим и прерывивым на его коже. — Я не могу... Я больше не могу... Он прижался лбом к его груди, его плечи тряслись, и Юнги понял, что это не просто возбуждение. Это была агония. Агония потребности, которую только он мог утолить. — Ты не оставляешь мне ни малейшего выбора, омега, — хрипло прошептал Юнги, его руки скользнули вверх по его спине, ощущая каждый позвонок, каждый напряженный мускул. — Рядом с тобой, я поступаю как самый настоящий грешник, мой грех. Он перевернул их снова, без усилия, возвращая себе доминирующую позицию, но теперь это не было актом силы. Это было актом... руководства. Принятия ответственности за это сломленное, плачущее желание. Он снова нашел его шею. На этот раз его губы были более целенаправленными. Он не просто прикасался. Он исследовал. Он пробовал пульс, бьющийся в такт его собственному. Он чувствовал, как Чимин замирает под ним, его стоны затихают, превращаясь в напряженное, полное ожидания молчание. И когда язык Юнги провел по тому чувствительному месту у соединения шеи и плеча, Чимин вздрогнул всем телом и издал пронзительный, сдавленный крик. Его пальцы впились в спину альфы, оставляя на коже царапины. — Пожалуйста... — это было уже не слово, а стон, полный такой отчаянной, унизительной мольбы, что у Юнги сжалось сердце. — Пожалуйста, сделай что-нибудь... Это была полная капитуляция. Безоговорочная. И Юнги, наконец, перестал бороться с тем, кем он был. — Ich hab dich, — прошептал он ему в кожу, и его голос дрогнул. Шепот «Ich hab dich» повис в воздухе, тяжелый и значимый, как обет. И в этом обещании «я держу тебя» Чимин окончательно рассыпался. Его тело, до этого напряженное в отчаянной борьбе, обмякло, отдавшись власти альфы. Но это была не пассивная капитуляция. Это было активное, жадное погружение в инстинкт. Его губы сами нашли губы Юнги — не в яростной атаке, как прежде, а в глубоком, влажном, бесконечно голодном поцелуе. В нем было отчаяние, благодарность и смиренная просьба. Он пил из его рта, как из источника жизни, его пальцы впивались в плечи Юнги, прижимая его так близко, что, казалось, он хотел стереть любую возможность разделения их кожей. Юнги ответил ему с той же мерой одержимости. Его руки скользили по горячей коже Чимина, задерживаясь на шрамах и синяках, не как на отметинах боли, а как на части карты, ведущей к нему. К его омеге. — Я здесь, мой строптивый омега, — прошептал он, отрываясь от его губ, чтобы пройтись губами по линии его челюсти. — Я знаю, чего ты хочешь, мой грех. Чимин лишь мычал в ответ, его бедра непроизвольно толкались навстречу, тело извивалось в немой мольбе. Он был на грани, и они оба это знали. И тогда Юнги отстранился. Не для того, чтобы покинуть его, а чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки, доставая оттуда смазку. Он не садист, понимает, что природной смазки для девственной омеги будет мало. Звук открывающейся крышки, мягкий щелчок — и в воздухе запахло прохладным, нейтральным ароматом силикона. Чимин замер, его взгляд, полный доверчивого ожидания, был прикован к каждому движению альфы. Он видел, как те густые капли стекают на длинные, изящные пальцы Юнги, и сглотнул, чувствуя, как по его спине пробегает предвкушающая дрожь. — Расслабься, — тихо скомандовал Юнги, его голос был низким и успокаивающим, даже когда его глаза пылали первобытным огнем. Первый прикосновение прохладных, скользких пальцев к его входу заставило Чимина резко дернуться и издать сдавленный, хриплый звук. Это не было больно. Это было... интенсивно. Невыносимо интимно. Юнги не спешил. Он смотрел в его глаза, пока один палец медленно, неуклонно погружался внутрь, растягивая, готовя. — Так лучше? — его дыхание было горячим на его коже. Чимин не мог говорить. Он лишь кивнул, закусив губу, его глаза закатились. Это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много внимания, слишком много... заботы, смешанной с таким животным желанием. Он чувствовал каждый миллиметр этого вторжения, каждый осторожный поворот пальца, и это сводило его с ума. Когда внутри него появился второй палец, Чимин застонал, глубоко и безнадежно. Его тело сопротивлялось на секунду, а затем приняло их, подавшись навстречу. Юнги наклонился и поймал его губы в поцелуе, заглушая его стоны, в то время как его пальцы продолжали свою методичную, нежную работу — растягивая, разминая, находя те самые точки, которые заставляли Чимина выгибаться и плакать. — Терпи, — приказал Юнги против его губ, его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Ты принимаешь меня так хорошо. Mein guter Junge. Эти слова, похвала, произнесенная на его языке, стали последней каплей. Чимин развалился на части. Слезы потекли по его вискам, смешиваясь с потом. Он был полностью открыт, полностью уязвим и полностью принадлежал ему в этот момент. — Я готов... — выдохнул он, его голос был разбитым и влажным от слез. — Пожалуйста, Юнги... Юнги медленно убрал пальцы, и Чимин почувствовал пугающую пустоту, тут же замененную чем-то гораздо более массивным, тупым и обжигающе горячим. Он видел, как глаза альфы темнеют, когда тот позиционировал себя. — Смотри на меня, — снова приказал Юнги, и в его тоне не было места неповиновению. И Чимин смотрел. Его взгляд был прикован к темным глазам над ним, когда Юнги начал входить. Медленно. Невыносимо медленно. Это было жжение, растяжение, чувство наполнения, которое граничило с болью, но было настолько пронизано правом и принадлежностью, что превращалось в самое сладкое мучение. Он видел, как зрачки Юнги расширяются, слышал его сдавленный стон, чувствовал, как дрожат мышцы на его руках, сжимающих простыни по обе стороны от его головы. И он понял — Юнги тоже теряет контроль. Это не было односторонним взятием. Это было взаимное уничтожение. Когда Юнги был полностью внутри, они оба замерли, тяжело дыша, соединенные до самой глубины. — Чей? — хрипло прошептал Юнги, его лоб прижался ко лбу Чимина. Ответом был не словесный, а физический — тело Чимина сжалось вокруг него, судорожно и цепко, вырывая у альфы низкий, гортанный рык. — Твой, — наконец выдохнул Чимин, и это было похоже на клятву. — Всегда твой. Движение началось не с ярости, а с глубокого, почти невыносимо медленного ритма. Каждый толчок был осознанным, каждый выход — мучительной потерей, которую тело Чимина тут же стремилось восполнить, сжимаясь в немом жесте. Юнги погружался в него снова и снова, как в родную стихию, его взгляд не отрывался от залитого слезами и наслаждением лица под ним. — Вот так... — его голос был хриплым шепотом, больше похожим на рычание. Он чувствовал, как все внутри Чимина отзывается на его движения, как тот трепещет на грани, но не может переступить ее без его разрешения. — Ты создан для меня, для моего члена, омега. Он изменил угол, и Чимин взвыл, его спину выгнуло дугой. Пальцы впились в плечи Юнги, оставляя на коже красные . — Прошу... — это было уже не слово, а стон, полный унизительной, животной мольбы. — Я не могу... — Можешь, — властно прошептал Юнги, его губы коснулись мочки уха Чимина, его дыхание обжигало. — Ты мой. Du erträgst alles, was ich dir gebe. Он ускорился. Медленные, глубокие толчки сменились более резкими, целенаправленными. Он бил точно в ту самую точку, которая заставляла Чимина терять рассудок. Мир сузился до вспотевших тел, спутанного дыхания и влажного звука их соединения. Чимин плакал. Слезы текли по его вискам без остановки, но он не просил прекратить. Его тело, его стоны, его цепкие руки — все молило о продолжении. Он был разбит, унижен и вознесен до небес, и все это — руками этого человека. Юнги наклонился ниже, его губы сомкнулись на коже у основания шеи Чимина, прямо над пульсирующей железой. Он не кусал, но обещал. Обещал метку, обещал боль, обещал навсегда. — Кончай, — приказал альфа. И его голос вибрировал от собственного нарастающего напряжения. И Чимин послушался. Его тело затряслось в мощной, долгой судороге, волна наслаждения накрыла его с такой силой, что он закричал, его крик был сорванным, хриплым и полным освобождения. Его внутренние мышцы сжали Юнги с невероятной силой, и этого оказалось достаточно. С низким, гортанным рыком, который, казалось, вырвался из самой его глубины, Юнги достиг пика, заполняя его горячими толчками, его тело на мгновение окаменело, а затем тяжело рухнуло на Чимина. Тишина. Нарушаемая только их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Воздух в комнате был густым и тяжелым — запахом секса, пота, слез и их смешанных феромонов. Юнги медленно поднялся на локти, глядя на разбитое лицо под ним. Чимин лежал с закрытыми глазами, его ресницы были мокрыми, губы приоткрыты в беззвучном стоне. На его шее красовались тёмные, уже багровеющее пятна — его отметины. Он мягко, почти нежно, провел пальцем по краям каждого из них. Чимин вздрогнул, но не отстранился. Его глаза медленно открылись. В них не было ненависти. Не было даже стыда. Только опустошенность и странное, хрупкое спокойствие. Юнги наклонился и тихо, почти неслышно, прошептал ему на ухо, закрепляя свою победу, свое право, свою погрешность, ставшую судьбой: — Jetzt bist du für immer meins.