After Dark

Войдя в помещение Хёнджин сразу почувствовал облегчение. За тяжёлой дверью клубный гул стих, музыка звучала тише, басы не пробирали до костей. VIP-зал утопал в полумраке: мягкий свет лился из ламп, спрятанных в нишах, создавая спокойные тени на стенах. Комната была просторнее, чем снаружи казалось. Вместо обычных стульев здесь стояли низкие кожаные диваны, гладкие и холодные на ощупь. Столики из тёмного дерева отражали мягкий свет, а воздух был тяжелее — в нём смешивались дорогой алкоголь и тонкий запах сигарного дыма. Они устроились за диваном. Хван молчал, погружённый в свои мысли, но уже чувствовал, что Ким что-то замышляет. Сонхён сидел слишком расслабленно, хищно косился по сторонам и едва заметно усмехался. — Я же говорил, что сегодня будут интересные люди, — протянул он с ленцой, поднимая бокал. И в этот момент к ним подошёл парень. Молодой, не старше двадцати. Ростом ниже Хвана, с лёгкой походкой и тем видом, будто весь этот клуб был его территорией. Длинные волосы до плеч, улыбка самоуверенная, почти вызывающая. Джиху не стеснялся ни чужих взглядов, ни самого факта, что садится прямо напротив Хвана, будто так и должно быть. — Так вот ты кто, — он чуть прищурился, глядя на Хёнджина прямо в глаза, — много о тебе слышал. Голос его звучал не как у скромного мальчишки, а как у того, кто привык к вечеринкам, вниманию и лёгкой жизни. В нём сквозила дерзость, но не злоба. — Это Джиху, — Ким ухмыльнулся, — думаю, вам стоит познакомиться. Хван не шелохнулся. Его взгляд был ровным, холодным, оценивающим. Он знал, что Сонхён не делает ничего просто так. Но и отрицать очевидное было трудно: парень был именно из той породы, которых Хёнджин обычно замечал. Вечер продолжался, и Хван потягивал алкоголь, но даже после нескольких рюмок его рассудок оставался ясным. Джиху же уже слегка покраснел, глаза блестели, а улыбка становилась шире с каждой минутой. Джиху двигался легко, свободно, будто пространство вокруг него подчинялось его желаниям. Он присел на диван, наклонился ближе, обнажая лёгкую дерзость, и в каждой мелочи давал понять, что доступен. В его движениях не было стеснения, только игра, кокетство, привычка быть в центре внимания. Хван не придавал значения попыткам заигрывать, не оценивал и не считал нужным удерживать контроль над происходящим. Ему было всё равно, как пройдёт остаток вечера — он просто наблюдал, позволял течению событий идти своим чередом. Вскоре они оказались в номере. Полулюкс со старым ремонтом: обшарпанные стены, тусклое освещение, скрипучий диван. Для Хвана это не имело значения — место было лишь фоном. Войдя в номер, Джиху уже не стеснялся прикасаться. Он сам залез в штаны, расстегивая ширинку, попутно целуя Хвана в губы, хоть тот и не отвечал. Для Джиху это не имело значения — алкоголь притупил его ощущения, и вокруг существовало только возбуждение. Хёнджин сел на край кровати. Джиху ловко осел на него, расстегивая дорогую рубашку пуговицу за пуговицей. Хван просто следил, наблюдая за каждым движение но без особого интереса пока резким движением не бросил его на кровать возвышаясь над ним. — Ты такой сексуальный Хёнджин… что ты с таким беззащитным парнем сегодня? — Джи пытался заигрывать, чтобы увидеть хоть каплю интереса в свою сторону. Но Хван лишь молча перевернул его на живот попутно стягивая кожаные штаны, которые туго обтягивали ягодицы Джи. Звякнула пряжка ремня — сухо, почти угрожающе. Дальнейшее происходило так же резко и грубо, как этот звук. Ни ласки, ни тепла — лишь движения, лишённые малейшего намёка на чувство. — Что, даже не приласкаешь меня?.. — пробормотал Джиху, пытаясь повернуть голову, но в следующее мгновение пронзительный вскрик сорвался с его губ. Резкий толчок, беспощадный и неожиданный, прорезал воздух, заставив тело содрогнуться. Хёнджин двигался с жестокой отстранённостью, словно выполнял наказание, а не акт близости. Его рука грубо вцепилась в волосы младшего, натянув их до боли, вторая — давила на спину, прогибая тело в неудобном положении. Каждое движение — властное, резкое, как удары плетью. — Хёнджин… помедленнее… — голос Джиху захлёбывался от боли и слёз. — Пожалуйста… остановись!.. Ответом стал только холодный наклон и ладонь, грубо закрывшая рот. — Помолчи, — прошептал Хван глухо, без эмоций. Его голос был леденящим, как сталь, и эти слова обожгли сильнее любого удара. Горячие слёзы катились по щеке Джиху и срывались на руку Хвана, но тому было всё равно. Это продолжалось еще минут двадцать. Хёнджин оставлял Джиху в том же положении, не желая смотреть на его лицо. Так было со всеми. Он не хотел видеть их. Лица раздражали, отвлекали, а прикосновения казались неприятными и лишёнными смысла. Всё происходящее было лишь механическим действием, которое нужны лишь для разрядки. Хван закончил внутрь в обмяклое тело, в котором уже не было сил. Джи просто отключился пока Хёнджин уже закрывал за собой двери номера. Он никогда не оставался и не оставлял на ночь. В этом просто не было необходимости. Холодный воздух обжигал лицо, смывая с него чужой запах. Это чувство он ненавидел. Зачем он всё ещё продолжает? Если всё равно не способен почувствовать ничего настоящего. Если снова и снова причиняет боль и другим, и себе. Может, он хотел убедить себя, что давно уже не держится за Феликса? Или ему просто нравилось ломать тех, кто попадался под руку? Но в глубине мыслей неизменно жил один-единственный образ. Тот, с кем он мечтал прожить жизнь до конца. И даже если тот не ответил на его чувства, он всё равно хотел быть рядом, отдавать себя без остатка. Теперь же он отдавал себя только улицам, бесконечным разборкам, бессмысленным войнам. Всё это не имело для него ценности. Он двигался по инерции — лишь чтобы не забыть и не разочаровывать маму еще больше. Но пути назад уже не существовало. Он вспомнил о грядущей дате. Завтра. Завтра годовщина дня, когда Хёнджин умер. Не физически, а морально. Вместе с мамой. И вся его радость и желание жить исчезло вместе с Феликсом. В один день. Не слишком ли много для ребёнка? Вернувшись домой, он не спал. Даже не переоделся. Так и сидел смотря в окно, на этот ненавистный город в котором нет Феликса. Прозвенел будильник, а это значит, что пора собираться. На кладбище он поехал один. Без охраны. Хёнджин хотел побыть один в этот момент, без лишних глаз. В руках — букет белых орхидей. Любимые цветы мамы. Как же он хотел дарить их ей всегда… живой. Он вспомнил, как в детстве сидел с ней на кухне. Те редкие мгновения, когда жизнь была тёплой. Всё остальное отец выжёг из памяти. — Мама, а какие у тебя любимые цветы? — маленький Хён склонился над рисунком, пока мама готовила ужин. — Хмм… дай-ка подумать… Наверное, орхидеи, — её голос был мягким, взгляд — нежным, по-настоящему материнским. — Ооо! — мальчик заулыбался. — А я знаю, почему они тебе нравятся! —Ну-ка? — Потому что они такие же красивые, как ты, мама! — он рассмеялся звонко и искренне. Мама подошла и крепко обняла его, прижимая к себе, будто самое ценное в мире было именно это мгновение. Это воспоминание заставило остатки его чувств еще раз заныть адской болью от которой хотелось согнуться и остаться лежать на этой холодной земле. Но на лице как обычно ни единой эмоции, лишь нотка усталости и сожаления. Он подъехал к кладбищу и долго не решался выйти из машины. Руки на руле дрожали, взгляд был прикован к мокрому от дождя стеклу и в тоже время в никуда. Каждый год одно и то же — он бежит от воспоминаний, от боли, но раз в год обязан здесь появиться. Обязан быть рядом, хотя бы так. Он вышел и медленно двинулся вперёд, опустив глаза в землю. Хёнджин знал эту дорогу наизусть: он мог пройти её с закрытыми глазами. После смерти матери он бывал здесь слишком часто — почти каждый день, пока слёзы не выжгли всё изнутри. Оставалось каких-то пять метров, когда он поднял взгляд… и замер. На могиле уже лежали такие же белые орхидеи, и тлели благовония. А рядом кто-то стоял на коленях. Худая фигура, вытянутая, чуть напряжённая. Белые длинные волосы спадали почти до лопаток, ветер шевелил пряди, отчего они казались нереальными, призрачными. Хёнджин резко остановился. Горло сжалось, дыхание стало неровным. Его мозг не мог найти объяснения. Никто — ни со стороны матери, ни со стороны отца — не приходил сюда за всё это время. Никто. — …призрак, — едва слышно прошептал Хван, не отдавая себе отчёта в словах. Он часто путал прохожих с мамой или Ликсом. Думал снова в бреду. Но двинуться не смел.. Незнакомец поднялся с колен, обернувшись. И в тот миг Хван увидел глаза. Те самые. Тёплые, яркие, чистые, такие же, какими он запомнил их в юности, но более усталые. Его ноги подогнулись. Он хотел отступить, но не смог — земля словно приросла к подошвам. — Ты… нет… это не может быть он.. чёрт я снова брежу, — он жмурил глаза и открывал снова, побледнел, а на лбу выступил холодный пот. — Здравствуй, Джинни… — голос изменился, стал грубее и ниже, что снова заставило Хёнджина задуматься, не кажется ли ему все. Феликс изменился. Он стал выше, его силуэт вытянулся, а длинные волосы мягкой волной спадали на плечи, придавая облику чужую, непривычную утончённость. Но вместе с этим — пугающая хрупкость. Он выглядел слишком худым, словно за эти годы из него вычерпали все силы. Кожа была бледной до прозрачности, как фарфор на холоде — тонкой, почти светящейся в сумраке. Казалось, ещё немного — и можно будет разглядеть под ней хрупкие линии вен. Черты лица обострились, глаза казались ещё глубже, темнее, и именно они приковали Хвана, лишая дыхания. — Что… где ты был? — голос дрогнул, в глазах мелькнула влага, но тут же сменился на злой, резкий. — Зачем пришёл? — слова Хёнджина прозвучали как удар. Феликс опустил взгляд, не решаясь смотреть в его глаза. Хён, тяжело дыша, прошёл мимо и положил белые орхидеи на холодный камень. Колени коснулись земли, он наклонился, будто пытаясь спрятать лицо от живого человека и от самой реальности. — Мне сказали твои соседи… — голос Ликса был тише шёпота. — Что мамы не стало. А ты исчез. Я… я не знал, что сегодня годовщина. Хёнджин молчал. Только сжатые плечи выдавали, как неравномерно вздымалась грудь. — Хён… я рад, что с тобой всё хорошо… Я пойду, — Феликс сделал шаг назад, замешкался, но всё-таки развернулся. — Со мной не всё хорошо, Феликс, — слова сорвались глухо, будто через силу. — Вы все меня бросили. И ты. И мама. Со мной уже никогда ничего не будет хорошо. Феликс застыл, словно его прибили к месту. В этом голосе было столько боли, что от неё перехватывало дыхание. Он шагнул ближе, опустился рядом на корточки. Рука дрогнула, но он не решился коснуться плеча. Он вообще не хотел показываться ему на глаза. Понимал, что Хёнджин скорее всего его ненавидит и не хочет видеть, но узнав про его маму он посчитал, что обязан прийти. — Я знаю… что ничего не исправить, — каждое слово давалось тяжело. — Я не прошу тебя прощать меня. Но если… если когда-нибудь захочешь… — он достал из кармана визитку и протянул. — Вот адрес. И номер. Ты можешь прийти в любое время. Хёнджин не взял. Пальцы словно онемели, тело не слушалось. Всё это казалось дурным сном, бредом, из которого он никак не мог очнуться. Тогда Феликс аккуратно, почти виновато, вложил визитку в нагрудный карман его пальто. — Я пойму, если ты никогда не свяжешься со мной, — тихо произнёс он. Хёнджин так и остался недвижимым, уставившись в камень, словно в пустоту, а Феликс поднялся, отступил назад — с каждым шагом чувствуя, как сердце разрывается на части.