Легенда Сонной лощины, о которой не рассказали

❝ — Любовь выскочила перед нами,

как из-под земли выскакивает убийца в переулке,

и поразила нас сразу обоих!

Так поражает молния, так поражает финский нож!

Она-то, впрочем, утверждала впоследствии,

что это не так, что любили мы, конечно,

друг друга давным-давно, не зная друг друга,

никогда не видя ❞

— М. А. Булгаков ❝ Мастер и Маргарита❞

***

Стук мой, казалось, утонул в гомоне и музыке, но тяжелая дубовая дверь все же отворилась. На пороге стояла девушка лет восемнадцати, румяная, с выбившимися из-под чепца светлыми прядями. Увидев мой мундир, ее улыбка не погасла, а лишь сменилась выражением делового любопытства. — Добрый вечер, сэр. Вы приехали издалека? — спросила она, и ее голос звенел, как колокольчик, на фоне грохочущей волынки. — Вы тот самый неожиданный гость из Нью-Йорка? Проходите, не стесняйтесь. Она шагнула назад, и на меня хлынула волна тепла, смешанного с запахом жареной дичи, пряного эля и человеческих тел. Картина, открывшаяся мне, была столь яростно живой, что на мгновение я ослеп. После гнетущего безмолвия улицы этот дом бушевал. Дети, словно стайка испуганных воробьев, с визгом носились между ног взрослых. Пожилые женщины в темных платьях, уютно устроившись в креслах у камина, оживленно перешептывались, бросая на танцующих оценивающие взгляды. А в центре залы... там кипела настоящая молодая жизнь. Парни и девушки, раскрасневшиеся и счастливые, с топотом и смехом отплясывали зажигательную джигу. Музыкант, старый голландец с литаврами и волынкой, залихватски притопывал, а звуки, которые он извлекал, были такими плотными и веселыми, что, казалось, можно было потрогать. Я застыл на пороге, чувствуя себя незваным призраком на своем же пиру. Этот простой, яростный восторг жизни был так же чужд мне, как язык, на котором здесь пели. Я был посторонним. Наблюдателем. Всегда. Мой взгляд скользнул по танцующим парам. Их руки соприкасались, глаза блестели, смех был общим. И вновь, как и в экипаже, меня пронзила та же старая, холодная мысль: я этого не хочу. Меня не манила эта близость, эта простая радость прикосновения. Она казалась мне шумной, утомительной, почти вульгарной. Девушка-служанка, заметив мою растерянность, тронула меня за локоть. — Мистер Джессон в кабинете, сэр. Пойдемте, я провожу вас. Я кивнул, с облегчением ухватившись за эту соломинку — официальный повод уйти из этого водоворота чужого веселья. И, следуя за ней, я поймал себя на мысли, что чувствую себя спокойнее под тяжелыми, осуждающими взглядами старух у камина, чем под беззаботными улыбками танцующей молодежи. По крайней мере, в их осуждении была ясность. А в этом веселье была тайна, в которую мне никогда не было хода. Я уже собрался было последовать за служанкой, как игра приковала меня к месту. В центре круга, образовавшегося после танца, вертелся парень. С завязанными глазами, вытянув руки вперед, он ловил воздух, а вокруг него с визгом и смехом метались девушки. Он пел странную, детскую считалку, и голос его был чистым и насмешливым:

Пикети Уитч, Пикети Уитч.

Кому поцелуйчик от Пикети Уитч?

Я наблюдал, как он двигается – ловко, почти по-кошачьи, несмотря на худощавость и средний рост. У него узкая талия, которой позавидовала бы всякая девица. И в этой легкости, в этом беззаботном безумии была какая-то странная грация. Но мысль о долге вернулась ко мне, и я, оторвав взгляд, решил обойти сборище по краю, чтобы догнать служанку. Я сделал несколько шагов, прижимаясь к стене, стараясь быть невидимым в этом веселье. Но удача, казалось, отвернулась от меня. Парень с завязанными глазами, словно почуяв новую добычу, резко изменил траекторию и быстрыми, уверенными шагами направился прямо в мою сторону. Я замер, не успев ни отпрянуть, ни увернуться. Его пальцы, теплые и цепкие, резко схватили меня за лицо с обеих сторон. Только сейчас я приметил его приятные черты лица: каштановые волосы, кругловатый тип лица, мало выдающиеся скулы и подбородок, большие глаза и круглые, слегка припухлые губы. Мое сердце на мгновение провалилось в пустоту. Прикосновение было внезапным, интимным и невероятно дерзким. Никто, НИКТО не смел обращаться с констеблем так фамильярно. — Это Феликс? Опять ты балуешься? — его голос прозвучал прямо перед моим лицом, веселый и дразнящий. Я почувствовал, как вся кровь отлила от моего лица, а затем прилила обратно, заливая щеки жаром. Голос мой прозвучал хрипло и неестественно строго, как на плацу: — Извините, я всего лишь гость. Парень замер на секунду, его пальцы слегка ослабили хватку. Затем на его лице, прямо под повязкой, расплылась хитрая, торжествующая улыбка. — А это еще лучше, — прошептал он, и его голос стал низким, обволакивающим. — Тогда вот вам приветственный поцелуй. Он не стал ждать ответа. Его лицо приблизилось, и я почувствовал его дыхание на своей коже. А затем... мягкое, теплое прикосновение его губ к моей щеке. Оно длилось всего мгновение, меньше секунды. Сухое, быстрое, как удар крыла мотылька. Но для меня это мгновение растянулось в вечность. Весь шум в комнате – музыка, смех, гул голосов – словно утонул в гуле, нарастающем у меня в ушах. Я перестал дышать. Сердце, замершее до этого, вдруг рванулось с места и забилось с такой силой, что я почувствовал его удары в висках, в горле, в кончиках пальцев. По моей коже пробежала волна жара, странного и тревожного, заставившая похолодеть спину. Это была не ярость. Не отвращение. Это было нечто совершенно новое, ошеломляющее, от чего перехватило дыхание и потемнело в глазах. И тут же, как из-под воды, до меня донеслись звуки реальности. Вздохи. Возгласы. Шепот. Я открыл глаза, которые сам не помнил, когда закрыл. Парень уже отстранился, сдернул повязку, и его круглые, беличьи глаза, широко распахнутые, смотрели на меня с лукавым, но смущенным любопытством. А вокруг... вокруг бушевало море женских лиц. дна, русоволосая, смотрела на парня с таким горьким разочарованием, что, казалось, вот-вот заплачет. Другая, с острым подбородком, сверлила меня взглядом, полным чистой, незамутненной злобы. Третья, самая юная, покусывала губу, и в ее глазах читалась жгучая, ревнивая досада, что не она оказалась в центре этой дерзкой сцены. Этот лес осуждающих, завистливых, раненых женских взглядов вернул меня к реальности. Жар на щеке, где осталось прикосновение его губ, вдруг стал пылать, как клеймо. Я резко отшатнулся, поправил воротник мундира, чувствуя себя абсолютно оголенным. — Мне... мне нужно к мистеру Джессону, — выдавил я, голос мой звучал чужим и надтреснутым. И, не глядя больше ни на кого, я почти побежал за ней, прочь из этого зала, унося с собой хаос в груди и пылающую отметину на щеке, которая жгла меня куда сильнее, чем любой стыд или гнев. — Я его сын, Питер Хан Джессон. — Еще раз лукаво улыбнувшись, сказал он. — Что вам нужно от нашего отца? — Голос сзади прозвучал как удар хлыста – резкий, властный, наполненный холодной яростью. Я обернулся и увидел мужчину, подходившего к нам, стоявшего до этого у дальнего стола в окружении взрослых дам. Он высокий, с жестким, не сулящим ничего хорошего выражением лица. Он был одет дорого, со вкусом. Он обошел меня и встал перед Ханом и его пальцы сжали моё плечо грубо и сильно. — Я Кристофер Джессон, а вот кто вы? Вашего имени мы не услышали, — прошипел он, и его дыхание, с примесью дорогого бренди, ударило мне в лицо. Отвращение, острое и мгновенное, подступило к моему горлу. Высокомерный кретин. Именно эти слова отозвались у меня в голове. — Я его не называл, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. Мне не было ни страшно, ни интересно. Было лишь глухое раздражение. Мой взгляд самопроизвольно скользнул за его спину, к Хану. Тот стоял, смущённый и возмущённый, его круглые глаза метали искры в сторону брата. — Брат! — начал он, но Кристофер уже двинулся ко мне, его рука грубо впилась мне в плечо, намереваясь силой остановить меня и, видимо, прочитать наставление. — Поучитесь манерам! — Начал Кристофер. Вся моя мускулатура напряглась, готовясь к отпору. Но тут из дверей кабинета появилась другая фигура. И всё замерло. Это был мужчина преклонных лет, но не сгорбленный, а прямой, как древний дуб. Его лицо, испещрённое морщинами, хранило следы былой строгости, а глаза, под густыми седыми бровями, смотрели на мир с спокойным, неоспоримым авторитетом. Он был одет в тёмный, богатый, но консервативный камзол, и трость в его руке казалась не опорой, а символом власти. — Тише! — произнёс он, и один этот звук, негромкий, но весомый, как свинцовая печать, заставил Кристофера мгновенно отпустить моё плечо. — И не надо повышать голос. Я и моя дорогая супруга устроили этот скромный праздник... — его голос был низким, размеренным, каждое слово отчеканивалось с неспешной уверенностью человека, чьё слово — закон, — ...лишь для поднятия духа в сей мрачный час. — Молодой господин, — обратился мужчина ко мне, слегка кивнув, и я выпрямился, инстинктивно принимая вид служебной подтянутости, — Вам очень рады, будь Вы даже бродячим торговцем. На его губах дрогнула тень улыбки, но глаза оставались проницательными. — Спасибо, сэр. Я констебль Ли Минхо. Послан к Вам из Нью-Йорка, расследовать убийства в Сонной Лощине. Я протянул ему сложенный документ с официальной печатью. Он взял его не глядя, его внимание было всецело приковано ко мне. — В таком случае, Сонная Лощина Вам благодарна, констебль Ли, — раздался новый голос. К нему подошла его супруга. Женщина с лицом, умело сохраняющим следы былой красоты, и с важным, но притворно-добрым выражением. Её улыбка была выверенной, как парадный манёвр, а глаза оставались холодными, оценивающими. — Надеюсь, Вы окажете нам честь остановиться в нашем доме. — Хорошо сказано, дорогая, — кивнул старый Джессон, и его приветливость показалась мне куда более искренней, чем слащавая вежливость жены. — Идёмте, сэр. Мы Вас устроим в комнату для гостей. Он сделал легкий жест рукой в сторону музыкантов. — Играйте! И в тот момент, прежде чем развернуться, чтобы проводить меня, его взгляд на долю секунды встретился с несколькими другими присутствующими — такими же богато одетыми, влиятельными мужчинами, стоявшими поодаль. Это был не просто взгляд. Это было мгновенное, почти незаметное переглядывание, быстрый обмен сигналами, понятными лишь им. В их вежливых, невозмутимых лицах промелькнуло нечто общее — не то предупреждение, не то подтверждение, не то молчаливое соглашение. И в ту же секунду я понял: этот дом, этот праздник, это радушие — всё это тонкая, искусная завеса. И за ней скрывается нечто, о чём мне ещё только предстоит узнать.