Легенда Сонной лощины, о которой не рассказали

❝ — Зачем тебе столько ниток?

— Это просто разные стадии расследования. Зелёными отмечаются раскрытые, желтые

— расследуются, а синий... Просто красиво.

— А красные для чего?

— Нераскрытые.

— На доске одни красные...

— Да, я знаю. Спасибо! ❞

Волчонок (Teen Wolf)

***

Утро в Сонной Лощине было обманчиво спокойным. Холодный, прозрачный воздух пахнет влажной землей и дымом из труб. Небо затянуто ровным слоем серых облаков, но сквозь них пробивается рассеянный белый свет, омывая долину в призрачном, безжизненном сиянии. Листья, еще вчера полыхавшие багрянцем, сегодня казались бурыми и унылыми, будто выцвели за одну ночь. Тишина была звенящей, нарушаемая лишь карканьем вороны да отдаленным мычанием скотины. Я вышел из дома, вдыхая этот странный, безрадостный покой, и наткнулся на Хана. Он стоял, прислонившись к столбу забора, и на его лице играла заинтересованная, чуть хитрая улыбка. — Констебль Ли, — произнес он, и его голос прозвучал на удивление ясно в утренней тишине. — Хочу уведомить вас, что я выбрал вам жеребца, поскольку это было поручено моему брату, но он с удовольствием передал эти полномочия мне. Пойдемте за мной. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел по направлению к конюшне. Я, испытывая смесь любопытства и легкого раздражения, последовал за ним. В конюшне пахло овсом, навозом и добротной кожей. Хан подвел меня к одной из стойл. — Погодите минуту. Он отворил дверцу и вывел под уздцы жеребца. Я невольно задержал дыхание. Это был вороной конь угольной масти, но вдоль его спины, от холки до крупа, тянулась широкая полоса пепельно-серебристой шерсти, будто его оседлал сам лунный свет. Мускулы играли под гладкой кожей при каждом его движении. — Его зовут Порох, — с гордостью сказал Хан, поглаживая могучее животное по шее. — Он будет в самый раз, — кивнул я, оценивая мощь и стать коня. — Спасибо. — Это необыкновенной красоты жеребец, — продолжил Хан, и его взгляд скользнул с лошади на меня. — А еще он на вас похож. Я удивленно поднял бровь. — И чем же? Хан усмехнулся, его круглые глаза блеснули. — Такой же нелюдимый, не любит шум. Такой же загадочный и гордый. Эти слова, произнесенные с какой-то неприкрытой нежностью, задели меня за живое. Они были одновременно и комплиментом, и вторжением в мою частную территорию. Прежде чем я нашелся, что ответить, он добавил: — Удачи вам в расследовании, сэр. Если что, обращайтесь. — Весьма признателен, — ответил я сдержанно, отводя взгляд. В этот миг тишину утра разорвал резкий хлопок. Один. Потом второй. Сигнальный выстрел. Где-то вдалеке, у опушки леса, мы увидели всадника, который, приставив руки ко рту, прокричал так, что эхо покатилось по долине: — Убийство! Всадник опять убил! Ледяная волна адреналина ударила мне в грудь. Все посторонние мысли — о Хане, о его странных словах, о красоте Пороха — мгновенно испарились. Существовала только работа. — Ладно, Порох, в путь, — коротко бросил я, вставляя ногу в стремя и легко взвившись в седло. Жеребец вздыбился, почуяв мое напряжение, но тут же подчинился, как будто мы и правда были созданы друг для друга. Я рванул с места, выезжая со двора и пришпоривая коня по направлению к лесу. И краем глаза я заметил, как Хан, проворный, как белка, вскочил на своего белоснежного жеребца и, не говоря ни слова, помчался следом. Ветер свистел в ушах, сбивая дыхание, а мрачные ели у опушки, казалось, расступались, чтобы впустить нас в свои темные, полные ужаса объятия.

***

Мы подскакали к поляне у края леса. Воздух, еще недавно чистый и холодный, теперь был густым и тяжелым от запаха свежевскопанной земли, лошадиного пота и чего-то медного, сладковатого — запаха крови. Группа мужчин стояла кольцом, и в центре этого круга, темным пятном на побуревшей траве, лежало то, что еще недавно было человеком. Я соскочил с Пороха, не привязывая его — выученный конь остался на месте. Хан последовал за мной, его шаги были легкими и бесшумными, словно у дикого зверя. Господин Джессон, увидев меня, сделал шаг вперед. Его лицо было мрачным, но в глазах читалось не горе, а скорее торжественное подтверждение своей правоты. — Четвёртая жертва, Джонатан Масбет. Я проигнорировал его и все остальные взгляды — судьи Филипса, нотариуса Хванденбрука, доктора Ланкима и двух крепких молодых людей. Весь мой мир сузился до тела на земле. Я присел на корточки, скальплем холодного аналитика отсекая накатившуюся волну естественного ужаса. — Вижу, — пробормотал я. И затем, подняв взгляд на собравшихся, задал единственно важный вопрос: — А... где голова? — Взята, — отчеканил судья Филипс, и в его голосе звучало злобное удовлетворение. — Взята? — я медленно поднялся. Разум, отбросив мистический бред, начал выстраивать логические цепочки. — Очень интересно. — Что именно? — раздался рядом голос Хана. Он стоял совсем близко, его глаза, широко распахнутые, были прикованы ко мне с таким жадным, неподдельным интересом, что это на мгновение выбило меня из колеи. В них не было ни страха, ни отвращения — лишь чистая, острая любознательность. Я посмотрел на него, и странное чувство — не то признательности за этот интерес, не то желания блеснуть знаниями — заставило меня ответить подробнее, чем я обычно считал нужным с посторонними. — В случаях обезглавливания, подобных этому, голову отрубают,... ...чтобы тело не смогли опознать. — Но мы знаем, что это Джонатан Масбет, — тут же парировал Хан, его ум схватывал суть с поразительной скоростью. — Верно, — кивнул я, и в груди что-то приятно екнуло от этого интеллектуального танца. — Зачем же отрубили голову? — спросил Хан, и в его вопросе звучала не просто глупость, а жажда докопаться до сути, понять изнанку злодеяния. Эта короткая, стремительная перепалка между нами создала странную, интимную ауру, отсекая нас от остальных. И это не ускользнуло от внимания его отца. — Вот именно, — властно и раздраженно врезался в наш диалог голос Джессона. Он явно был недоволен тем, что его сын с таким пылом внимает чужаку. Его вмешательство стало той каплей, что переполнила чашу. Вся моя ярость от их некомпетентности, от их веры в сказки, от того, что они испортили место преступления, вырвалась наружу. Я резко повернулся к судье и доктору Ланкиму, и мой голос прозвучал как удар бича: — Вы перемещали тело? Доктор, бледный, заерзал. — Перемещал. — Никогда не перемещайте тело! — прорычал я, и мои слова, казалось, отшвырнули его назад. Бесполезная тупость! Они сами уничтожили половину улик. — Почему? — надменно осведомился судья Филипс. Я даже не удостоил его ответом. Бесполезно. Вместо этого я отвернулся, снова сосредоточившись на земле. Я начал ходить по кругу, мои глаза выискивали малейшую неровность, излом травинки, вмятину в грунте. И я их нашел. — Шаги просто огромные! — воскликнул я, больше для себя, чем для них. Картина начала складываться в голове, как пазл. — Нападавший задавил Масбета,... ...повернул лошадь,... ...вернулся! Вернулся, чтобы забрать голову. Я достал из кармана небольшой пузырек и плеснул его содержимое вокруг тела. Жидкость вступила в реакцию с невидимыми глазу остатками, слабо шипя. — Да. Химическая реакция. Следовательно, по шее был нанесён один мощный удар. Я выпрямился, встречаясь взглядом с Ханом. Он все так же смотрел на меня, завороженный, и на его губах играла тень удивления и восхищения. — Интересно, — тихо произнес я, и это слово повисло в воздухе, полное новых, тревожных догадок. Интересно не призраку, а человеку. Очень сильному, очень жестокому и... очень расчетливому. И этот человек был где-то здесь, совсем рядом. Возможно, среди тех, кто сейчас стоял на этой поляне. Воздух сгущался, наполняясь немым вопросом и суеверным страхом. Я чувствовал их взгляды на себе — тяжелые, полные ожидания и недоверия. Пора было переходить от наблюдений к анализу. Я подошел к Пороху, снял с седла свой кожаный чемоданчик с инструментами. Защелкнул его открылся с тихим щелчком. Первым делом я извлек свои очки — сложный механизм с тремя сменными линзами на одном глазу, позволявший менять увеличение. Надел их, отрегулировал шарнир, и мир вокруг поплыл, сузившись до резкого, увеличенного фокуса. Для окружающих это, должно было выглядеть диковинно и даже жутковато — словно я превращался в некоего механического циника, лишенного всякой природной жалости. Я снова склонился над телом, мой взгляд, усиленный линзами, был прикован к ужасному повреждению на шее. Вся посторонняя суета — шепот, переминание с ноги на ногу — отступила, превратившись в фоновый гул. Существовали только я, труп и загадка. — Что там? — раздался совсем рядом тихий, но отчетливый голос Ханы. Он не отходил ни на шаг, его присутствие ощущалось как теплое пятно в холодном воздухе. Его вопрос был не праздным любопытством толпы, а искренним желанием понять. И это заставляло меня делиться мыслями вслух, как с коллегой. — Судя по всему, рану мгновенно прижгли,... — пробормотал я, водя увеличным стеклом над неровным срезом. Моя рука в белой перчатке с пинцетом была тверда и точна. Я аккуратно отсек крошечный фрагмент обугленной плоти с края раны и перенес его в небольшую стеклянную пробирку, где уже находилась бесцветная реактивная жидкость. — ...будто клинок был раскалён докрасна. Пробирка в моей руке оставалась прозрачной. Ни дыма, ни изменения цвета. — Однако, ни волдырей,... ...ни ожогов на коже, — заключил я, глядя теперь уже прямо на Хана поверх очков. Его круглые глаза были широко раскрыты, в них читался не страх, а пытливый, почти научный интерес. Он следил за каждым моим движением, словно заклинатель змей наблюдал за опасной рептилией — с восхищением и полным погружением. Я достал свой походный журнал и коротко, четкими штрихами, занес наблюдения: «Срез ровный. Признаков термического ожога окружающих тканей нет. Предположительно, эффект «прижигания» — следствие быстрого воздействия неизвестного агента, а не нагрева». В этот момент нотариус Хванденбрук, бледный как полотно, прошептал, крестясь: — Дьявольский огонь. Эти слова повисли в воздухе, и наступила тягостная тишина. Логика и наука, которые я пытался привнести, разбивались о каменную стену их верований. Я понял, что дальнейшие разговоры здесь бесполезны. Мне нужно уединение, чтобы обдумовать собранные данные. Я снял очки, убрал их в футляр вместе с пробиркой и журналом. Закрыв чемоданчик с решительным щелчком, я кивнул собравшимся. — Мне достаточно. Прошу прощения. Я повернулся к Пороху, чувствуя спиной горящий взгляд Хана. Я знал, что он хочет последовать за мной, задать еще десяток вопросов. Но из угла глаза я увидел, как его отец, мистер Джессон, тяжелой рукой лег ему на плечо, властно и недвусмысленно удерживая на месте. Хан на мгновение замер, его плечи напряглись от досады, но он не стал спорить. Вскочив в седло, я в последний раз встретился с ним взглядом. В его глазах читалось разочарование, но также и обещание — молчаливая просьба продолжить этот разговор позже. Я слегка кивнул, как бы давая негласное согласие, и тогда развернул Пороха. Конь, почувствовав мое нетерпение, рванул с места, унося меня прочь от этого места смерти и суеверий, в сторону одиноких раздумий, где единственным собеседником будет холодная, неумолимая логика.