Под пушечный залп

Выстрелы орудий набатом грома отдаются в ушах, грязь и дым то и дело норовят попасть в глаза, а вражеские (а может, и не только) пули — в ноги, в живот, в его покрывшуюся пылью сражения голову. Эндрю не уверен, каким образом он за два года утомительной войны не остался как минимум мёртвым, а как максимум — бесполезным калекой, очередной обузой, повисшей на плечах своей семьи, ведь те едва ли смогли бы его умертвить, освободив и себя, и его. Но чёрные и белые полосы в его жизни чередовались с незавидной регулярностью. Его рождение — чёрная. Аарон под боком — белая. Мать-наркоманка, зачавшая их не пойми от кого, — чёрная. Её смерть — белая. Религиозный до чёртиков Лютер и его безвольная марионетка-жена, взявшие их с братом под опеку, — чёрная. Ники — белая. Война, свалившаяся на их головы вместе с поголовным призывом — чёрная. Его родня, определённая не на поле боя, а на работу в штабе, — белая. И он со страхом, хорошо скрываемым ото всех, кроме него самого, уже давно ожидает новой чёрной. И молит Бога, если вдруг он есть, чтобы она настигла его, а не Аарона или Ники. Но пока им всем везёт. Бой окончен. Эндрю жив. Ники с Аароном тоже, хотя выглядят едва ли лучше него. У его близнеца мешки под глазами, каких Эндрю никогда не видел у него даже когда тот ещё учился на медика, руки трясутся, когда он после не одной срочной операции меняет брату бинты на груди. Форма его вся перепачкана чужой кровью и несёт от неё рвотой. Ники возится с другим солдатом через пару коек от них. С таким, что вряд ли протянет больше пары дней, и это понятно даже такому профану в медицине, как Эндрю, но слишком тяжело осознать и принять Хэммику, что такими же трясущимися, как у Аарона, руками подносит воду к его рту, помогая напиться. — Ники хотят перебросить на линию огня. Эндрю резко, так, что шея неприятно щёлкает, поворачивается к брату. Тот продолжает обматывать его торс бинтами, не поднимая глаз, но теперь у него дрожат не только руки, но и губы, будто он готов в любую секунду расплакаться. Но даже плачущий Аарон не такое плохое предзнаменование, как Аарон, вдруг заговоривший на немецком. Они почти не используют этот язык здесь по нескольким причинам. Во-первых, если вскроется, что они с Ники им владеют, даже об иллюзии безопасности можно будет забыть, потому что их обоих отправят в разведку. Им постоянно не хватает людей, потому что в тылу врага они мрут, как мухи, погибают мучительной смертью, под унижениями и пытками. Кто-то уходит, сомкнув зубы до самого конца, а кто-то не выдерживает давления и раскалывается, выбалтывая врагам все известные секреты, и тогда вместо звания павшего смертью храбрых удостаивается клейма предателя и труса. А во-вторых, немецкий для них всегда останется символом чего-то личного, сокровенного, чего-то, что предназначено лишь для них троих. Этот другой, чужой язык породнил их едва ли не сильнее, чем действительные кровные узы. Он отгородил их нерушимой стеной от Лютера и Марии, всё время норовивших залезть своим воспитанникам в головы, выскребсти оттуда всё, по их мнению, непотребное и грешное, наполнив одним лишь светом божьим, чтобы души их, очистившись от всякой грязи, в конечном итоге могли вознестись в рай. Ещё одно событие в жизни Эндрю, которое он обозначил для себя белой полосой, — их смерть от чахотки в их с Аароном семнадцать лет, потому что старшие Хэммики никогда бы не признали врача более способным им помочь, чем их Господь. С того времени потребность в немецком как в средстве их тайного шептания по углам отпала, но в моменты сильных душевных терзаний они всё равно неосознанно переходили на него, доверяя свои секреты и слабости лишь друг другу. — Ты надумываешь, — отвечает Эндрю на том же немецком и так же тихо, незаметно шныряя взглядом, проверяя, не заострит ли кто на них лишнего внимания. — Я отвалил кучу денег, чтобы его документы подделал профессионал. Там не прикопаться. — Проблема не в документах, а в нём самом. Кто-то увидел, как он возносил молитву над умершими пленными, и донёс начальству, — Аарон затягивает потуже узел, наконец поднимая к Эндрю взгляд. — Морган или ещё какой-то религиозный придурок сверху увидел в этом предательство — что он помогает попасть в рай нашим врагам. Это было похоже на Моргана. На всех глубоко религиозных придурков, что встречались Эндрю на улицах родного города, в магазинах и театрах, здесь, в его военной части. Были люди просто верующие, вроде Ники, молящиеся о своём и чужом благополучии, следующие заветам Библии, но при том такие, что не лезли с её толкованием к тем, кому было не интересно. Таких Эндрю просто игнорировал, но и зла не держал. А вот второй тип, вроде Лютера или того же Моргана, у которых религиозные убеждения существовали лишь для того, чтобы поделить мир на чёрное и белое, на безоговорочно праведных и безоговорочно скверных, Эндрю на дух не переносил. — Он не сможет. Он не убийца, — серьёзно говорит Эндрю, глядя брату в глаза. — Как и ты. — Тут как посмотреть, — невесело усмехается Аарон, бросив взгляд на свою форму. — Можем даже посоревноваться, на чьих руках больше крови. — Не ты приблизил их к смерти. — Но я тот, кто её допустил. Впрочем, это не имеет значения, — Аарон на секунду замолкает, повернувшись в сторону двери. Эндрю поднимает взгляд тоже, замечая капитана, что пришёл навестить раненых. — Его сделают полевым медиком, — тараторит Аарон, понимая, что времени у них осталось мало. — Чтобы он оттаскивал наших раненых до штаба. Или штопал прямо там, под пулями, — он вздрагивает от собственных слов и сам пригибается ниже к брату, не решаясь, наоборот, дёрнуть его на себя. Знает, что война оставила на его близнеце свой отпечаток: вспышки агрессии, ненависть к непрошенным прикосновениям и подсознательный страх громких звуков — за исключением разве что смеха Ники, когда тот изредка ещё способен был смеяться здесь. Удивительно, как скоро он из раздражающего фактора для близнецов стал одним из немногих утешений в этом пропахшем горем и смертью месте. — Защити его, — вырывается у Аарона, со всем отчаянием, на которое он только способен. — Не оставляй одного. Я знаю, что прошу невозможного… — Положись на меня, — обрывает его Эндрю, уже на английском, первым заметив подошедшего офицера, привычным жестом отдаёт честь. Аарон копирует его жест, едва успев повернуться, и тут же подскакивает с койки, спеша к следующему раненому, оставляя их наедине. — Одевайся, Миньярд, — командует ему Дэвид Ваймак, тоном хоть и приказным, но слишком уж ласковым для сурового командира в летах, почти отеческим. — У меня к тебе предложение. Эндрю кивает, послушно подхватывая свою рубашку, брошенную на койку. Натягивает быстро, насколько позволяет тянущая боль от недавних швов, застёгивает пуговицы, только под конец обнаружив, что упустил самую первую и всё перекосилось вбок. Плюнув, поднимается с койки, подхватив куртку, демонстрируя Ваймаку свою готовность, и следом за ним покидает лазарет. — Брат рассказал тебе про Николаса, полагаю? — спрашивает командир, когда они выходят на улицу. Тучи заволокли небо, снежинки непрерывным потоком падают на землю, на здание штаба, на них с Ваймаком, тут же тая. — К чему вы клоните? — решает перейти Эндрю сразу к сути дела. Ваймак не из тех, кто станет спрашивать такое ради того, чтобы бросить простое «сочувствую», или «мне жаль», или «мир жесток, но ты держись». Он из тех, кто, узнав о проблеме, ищет решение, а затем подталкивает тебя к нужному пути, помогая, чем может. И за эту черту он заслужил даже молчаливое уважение от Эндрю, что само по себе почти равносильно чуду. — У нас новый пленник. По-нашему говорит, знает много, говорит мало. Точнее, вообще ничего, — Ваймак продолжает идти вперёд. — Ни подкупом не берётся, ни угрозами, ни болью. Огрызается, матом ругается, плюётся, а по делу — шиш, — из его уст вырывается усталый вздох, а Эндрю примерно на этом моменте понимает, что подходят они как раз к входу в здание, где содержат военнопленных. Мельком он отмечает отсутствие часовых, что, наверняка, напиваются сейчас со всеми за победу, на что начальство всегда закрывало глаза. — Мои ребята пару часов с ним бьются уже точно, а толку никакого. Так что, если каким-то чудом расколешь, будет чем козырнуть перед начальством, а заодно и в награду что-то можно попросить. — И вы думаете, что у меня выйдет то, чего не получилось у них? — Я думаю, что тебе есть, что терять. Коротко и по делу. Без глупо-наивных «верь в себя и всё получится», без «попытка не пытка» или ещё каких нелепых подбадривающих речей. В этом весь Ваймак, не разбрасывается пустыми, однотипными фразами, зрит всегда в корень проблемы и говорит то, что действительно нужно сказать, чтобы придать мотивации, обозначить ставки. Не снять напряжение, а даже подчеркнуть, если нужно, потому что страх наказания за провал всегда сильнее, чем сладость возможной победы. — Что с ним уже делали? — спрашивает Эндрю вместо приветствия, входя в кабинет, отделяемый от допросной одной только дверью, опирается руками на стол, оглядывая двоих парней за ним. — Ну, во-первых, прежде чем войти, принято стучаться, — фыркает Кевин, сыночек Ваймака, смерив Эндрю неприязненным взглядом. Правда, заметив отца, тут же весь подбирается, вытягиваясь по струнке. — Вольно, солдат, — даёт отмашку тот, так же занимая один из стульев. — Дай краткий отчёт. — Есть! — чуть ли не выкрикивает Кевин. Его взгляд становится не в сравнение с прежним серьёзнее, почти как у отца, когда он поворачивается обратно к Эндрю. — Я обещал отпустить его на все четыре стороны без преследования, если всё расскажет, или принять в ряды нашей армии, чтобы сражался за правое дело. Ещё как вариант отправить в тыл с новыми документами, чтобы смог начать всё с нового листа, но он ни в какую. Пришлось угрожать… — Пришлось, — тут же передразнивает его Рико. — Мы на войне, Кевин, если ты вдруг забыл. — То, что я понимаю необходимость этих мер, не значит, что я от них в восторге, — устало выдыхает Кевин, неприязненно сверля взглядом испачканный в чужой крови нож в руках своего сводного брата. Тот лишь закатывает глаза, делая шуточный выпад в его сторону, и ржёт, как чокнутый, когда Кевин с перепугу едва не падает со стула, осыпая его проклятиями. Ваймак удивительно спокойно наблюдает за этой сценой, пока Эндрю барабанит пальцами по столу от нетерпения. Об истории этой парочки он знал больше, чем хотел бы, и вовсе не по своей воле. Просто за неимением альтернативы за спиртовой водкой к Аарону с Ники и прочим медикам стекались все подряд, в том числе и Кевин, которого всегда разносило после двух-трёх стаканов. А кузен Эндрю всегда был охоч до сплетен, которые с не меньшей охотой потом и разносил, в том числе и своим братьям. Мать Кевина, так уж вышло, ещё до войны и даже до знакомства с Ваймаком водила близкую дружбу с человеком родом из страны по ту сторону границы. И примерно в то же время, как она разродилась сыном, её другу из-за каких-то сложных семейных перипетий, которые пьяный Кевин уж точно не смог бы объяснить, достался на воспитание племянник, младший сын его старшего брата. И тот, не имея ни малейшего понятия, как ему этого ребёнка растить, не придумал ничего лучше, как в тайне ото всех перебраться с ним к своей подруге и её мужу, образовав для двоих мальчиков странную, но крепкую семью. Жизнь текла своим чередом, пока на пятки не стала наступать война. Всех четверых мужчин призвали на фронт, а Кейли не смогла оставить их, отправившись следом. Закончилось это плохо — Тэцудзи серьёзно подстрелили, оставив тяжело раненым валяться на поле боя. И Кейли, полевой медик, не думая ни о чём, рванула его спасать. Когда вокруг посыпались гранаты от наступающих вражеских частей, эти двое оказались в самом центре. Даже хоронить было нечего. Дэвид спустя время смог смириться, отпустить, отомстив в многократном размере — так, что за свои боевые заслуги вскоре дослужился от простого солдата до командира их части. Кевин вспоминал до сих пор, не по своей воле, видя мать в ночных кошмарах, в каждой из своих черт, которые перенял от неё, — оттого и топил своё горе в работе и алкоголе. А вот Рико обозлился, кажется, на весь мир. А может, взыграла в нём кровь его родного папаши, что, вот так шутка судьбы, возглавлял сейчас военную кампанию, только по ту сторону баррикад, посылая солдат в том числе и против собственного сына. Однако, как бы то ни было, в жестокости ему с тех пор не было равных. Аарон говорил, что видел один раз военнопленного, чей труп тащили на сожжение после его «дознавания», и что до того дня он и не подозревал, что человек на такое зверство может быть способен. Подробностей он описывать не стал, как он сказал, чтобы Ники не заблевал ему весь кабинет, но его мечущийся безостановочно во время этого рассказа взгляд и сжатый в руке уже третий по счёту стакан водки говорили громче всяких слов. — Калёным железом пробовал, — начинает перечислять Рико так буднично, будто речь о погоде или о том, какой шоколад он предпочитает. — Срезал ему кожу, потом тоже прижигал, чтобы не отключился от потери крови. Ледяная вода: сначала просто обливал, потом топил. Про простые избиения и говорить нечего, — небрежно отмахивается он, снова прокручивая нож в руке. — Он, впрочем, и до меня выглядел неважно, только шея и была чистая. Ну, уже нет, — довольно оскаливается он, проведя лезвием близко-близко к собственной сонной артерии. У Эндрю невольно стискиваются зубы и сжимаются кулаки от осознания, с каким монстром имеет дело. Да, он прав, идёт война, его действия имеют и смысл, и оправдание. Но то, с какой беспечностью он это рассказывает, как скалит зубы, подобно волку, загнавшему крольчонка в угол, с какой гордостью демонстрирует оружие, которым ещё не так давно пытал человека… Интересно, а Кевин с Ваймаком понимают, что все его наклонности не исчезнут по щелчку пальца, когда кончится война? Собираются ли что-то с этим делать? Или, как ни в чём не бывало, просто приведут его обратно в свой дом, будут и дальше играть в подобие счастливой семьи, пока одной ночью этот псих не прирежет их в собственных кроватях? — Он жив, — цокает Рико, видимо, неверно истолковав выражение Эндрю. — Рана неглубокая. Я не идиот, чтобы замочить такого важного пленника. — Он жив, потому что я вовремя тебя оттащил, — наконец встревает Кевин. — Иначе ты бы его насмерть заколол. — Он плюнул мне в лицо! — в секунду вспыхивает Рико. — И не насмерть, а только глаз бы выколол. У него всё равно есть второй. Кевин прикладывает руку ко рту, будто его мутит. Эндрю почему-то уверен, что он не притворяется. Громкий звон разносится по столу, и он рефлекторно отдёргивает руки, прежде чем чужой нож успевает проскользить к нему. Поняв, что произошло, Эндрю поднимает вопросительный взгляд к Рико. — Можешь взять, — отзывается тот, даже не смотря на Эндрю. Опершись рукой на стол, он перевешивается через его поверхность, отвешивая Кевину подзатыльник. — Вдруг сумеешь надавить куда-то, куда не смог я. Маловероятно, конечно, — он резко отклоняется в сторону, когда Кевин, обозлённый, тянется ударить в ответ, на его губах расцветает веселящаяся улыбка. — Но вы, медики, знаете в этом толк. — Медик — его брат. Не путай, — поправляет Ваймак, обменявшись взглядами с Эндрю. — Я буду ждать здесь. Удачи. Рико на чужой комментарий отмахивается, заливаясь новой порцией смеха, когда Кевин, не удержав веса своего тела, распластывается на поверхности стола. Эндрю не испытывает никакого желания поглядеть, чем кончится этот цирк, а потому молча заходит в допросную, громко закрыв за собой дверь. Пленник, привязанный к стулу, слабо дёргается, но даже не поднимает головы, чтобы проверить, кто пришёл. В комнате достаточно светло, чтобы Эндрю мог оценить и разного вида орудия пыток, прислонённые к стенам или раскиданные, где придётся, а также лужу крови вокруг того самого пленника. Он уверенным шагом подходит ближе, нависая над поникшей фигурой парня. Хватает за грязные рыжие патлы, дёргая наверх, чтобы лучше осмотреть его лицо. Сделать это непросто, когда оно всё в кровоподтёках и синяках, но даже на этом фоне удивительно ярко выделяются чужие голубые глаза, смотрящие куда-то в пустоту, будто даже не осознавая, что происходит. Эндрю на секунду успевает испугаться, что Рико заигрался, и пока Кевин каким-то неведомым способом присмирял буйного брата, их пленник мирно сдох в закрытой комнате. Он прикладывает руку к шее, надеясь прощупать пульс, и, к счастью, тот пока на месте, хоть и медленный настолько, что немудрено пропустить. Эндрю опускает взгляд ниже, кривится, смотря на чужую изодранную одежду, почти не скрывающую узор из ещё большего количества гематом на чужой коже, ожогов, порезов и швов. Разница между новыми и застарелыми ранами видна невооружённым глазом, так что тут малолетний садист даже не лукавил, пытаясь себя прикрыть. Хотя, едва ли человеку вроде него это было нужно. Эндрю мысленно закатывает глаза на то, как много своих мыслей посвящает ему. Они общались меньше трёх минут, но за это время он уже успел опротиветь Эндрю до невозможности. Наверное, это какой-то рекорд. Даже Ники в момент их первого знакомства понадобилось пять минут безостановочной болтовни, чтобы Эндрю захотелось его заткнуть. А сейчас Хэммик — причина, почему Эндрю здесь. Судьба та ещё ироничная сука. Вести переговоры с живым трупом он смысла не видит, так что первым делом подтаскивает ближе ведро с водой. Рыжий пленник, всё время за ним наблюдавший, инстинктивно дёргается от воспоминаний, но даже не думает молить о пощаде. Наоборот, тратит, кажется, последние силы, чтобы смотреть на Эндрю без капли страха в уголках глаз, даже с каким-то вызовом. Миньярд, однако, на это не обращает никакого внимания, когда опускает в ведро две сложенные вместе ладони, набирает в них побольше воды. Стараясь не пролить ни капли, подносит её к лицу пленника, слабо тыча в губы. — Выпей. У тебя наверняка уже в горле пересохло. Пленник не реагирует никак, и Эндрю настойчивее толкается ему в губы своими ладонями. Рыжий стреляет недобрым взглядом, Миньярд отвечает ему вскинутой невпечатлённо бровью. — Я не хочу снова макать тебя головой в ведро, но придётся, если ты не прекратишь упрямиться и не выпьешь сам. Мне не нужно, чтобы ты умер от обезвоживания. — Я в любом случае умру здесь, — хрипло отзывается парень, по-прежнему с вызовом оглядывая Эндрю. — Так какая… м.! — он не успевает закончить фразу, когда Эндрю, воспользовавшись моментом, силой вливает воду ему в открытый рот, затыкает после собственной ладонью, чтобы не смел выплюнуть. А пленник явно это и планирует это сделать, дёргаясь привязанный на стуле, бессмысленно гоняя воду от щеки к щеке, прожигая Эндрю теперь уже искренне ненавидящим взглядом. Тот на чужие поползновения не реагирует никак, продолжая зажимать чужой рот. Выдержки пленника хватает минуты на две, после чего он, сдавшись, всё же проглатывает питьё. Эндрю видит, как спускается вода вниз по горлу, как дёргается от этого кадык и на секунду раскрывается тот самый порез на шее, уже успевший покрыться некрасивого цвета корочкой, и отступает, позволяя пленнику прокашляться, поднимая с пола брошенный нож. — А это зачем? Волосы мне обстричь, чтобы вши не сожрали? — зло бросает пленник, ещё даже не закончив кашлять. Эндрю игнорирует и эту нападку, оттягивая полочку чужой рубашки, одним резким движением лезвия отрезая от неё значительный кусок. Опустив в ведро и выжав от излишков, он вновь поднимается на ноги, обтирая присохшую кровь с чужой кожи. Пленник продолжает сверлить его угрюмым взглядом, но теперь в глубине его зрачков читается ещё и недоумение на грани с подозрением. Что ж, теперь они с Эндрю хотя бы на одном уровне, потому что тот, если честно, понятия не имеет, что в общем-то должен выяснить. Слишком уж поторопился сбежать, а выглядывать сейчас обратно, чтобы уточнить, не очень-то хочется. — Что им от тебя нужно? — спрашивает он, заканчивая оттирать пленника от крови, заглядывает ему в глаза сверху вниз. — А тебе, значит, от меня не нужно ничего? — фыркает рыжий. — Ну и зачем ты тогда тратишь тут своё время? — Потому что мне кое-что нужно от тех, кому кое-что нужно от тебя. — Интересная цепочка. Жаль, в ней не предусмотрено что-то, что хотел бы получить я. — А чего ты хочешь? — Эндрю в вопросе склоняет голову набок, сложив руки на груди. — Мне сказали, что тебе уже предложили помилование, свободу, новую жизнь. Неужто тебе этого мало? — А я правда хоть что-то из этого получу? — парень злобно оскаливается, и Эндрю чувствует, как по спине его пробегают мурашки, сам себе поражаясь. Он многое успел повидать в горячих точках и тут, на базе, но каким-то неясным образом чужая злобная ухмылка оказалась способна настолько его устрашить. Кто этот пленный вообще такой? — Ваш парень был достаточно убедителен, но меня учили распознавать ложь по самым мелким деталькам, — тем временем продолжает парень, откинув голову назад. — И в его словах не было ни слова правды. Как только я выложу вам всё, что от меня требуется, стану бесполезен и буду убит, какими бы соловьиными речами не распевал ваш человек. И убит жестоко, потому что немало успел потрепать вам нервы. — Тогда ты должен бы знать, что убьют тебя вне зависимости от того, скажешь ли ты что-то или нет, — пожимает плечами Эндрю, не видя смысла притворяться и дальше, когда всё на ладони. — Но, если ты дашь слово разговориться, я взамен поклянусь, что воткну тебе нож в сердце, как только всё закончится. Быстрая смерть вместо медленной и мучительной и долгих часов пыток перед ней. — Не боишься вслед за мной попасть под трибунал? — парень склоняет голову набок, копируя позу Эндрю, только со связанными руками. — За то, что поступил по своей прихоти против приказа? — Если они вместе с этим исполнят то, чего я хочу, то не боюсь. — И чего ты хочешь? — А ты? Брови парня напротив надламываются в хмурой задумчивости, глаза подозрительно сужаются до двух небольших щёлочек, голова ещё больше склоняется набок. Хотя со стороны выглядит это скорее так, будто у её хозяина просто не хватает сил, чтобы её держать, и она просто с каждым разом всё сильнее заваливается, притягиваемая к земле собственным весом, и вот-вот оторвётся, с громким стуком грохнувшись об пол. Эндрю мотает головой, изгоняя эти мысли, сосредоточив свой взгляд ровно на чужих глазах, потому что на них приятней всего сейчас смотреть. Даже хорошо, что Кевин остановил своего психованного братца, и на их месте не зияет сейчас пустота. И в один момент Эндрю будто переклинивает. Факты начинают складываться воедино. Родом с другой стороны, «важный пленник», рыжие волосы, голубые глаза. И главное — оскал, почти что звериный, такой, от которого, по слухам, кровь стынет в жилах, холод пронизывает всё существо. Который страшит так, что порой невозможно двигаться, парализующий порой не только тело, но и разум. Всё сходится. — Ты Веснински, — выдыхает Эндрю, по новой оглядывая пленника. — Младший. — Долго же до тебя доходило, — фыркает рыжий. — Обычно все только и твердят, что я с папашей на одно лицо. Только сделай одолжение, — он неприятно морщится. — Не Веснински, а Абрам. Сам представишься или мне про себя так и называть тебя белобрысым карликом? — Да ты и сам не гигант, — зло отзывается Миньярд, но всё же отвечает. — Эндрю. Тот, кто не уйдёт отсюда, пока не найдёт то, на что ты готов обменять секреты вашего командования. Тем более, что, как я вижу, — он многозначительно кивает на застарелые шрамы на чужой груди. — Папашка тобой не очень-то и дорожит. Да и ты им тоже. — Может и так, — пожимает плечами Абрам. — Однако и тут я не то чтобы священный грааль, раз позволяете всякому сброду портить мою поверхность своими рисунками, — он ухмыляется собственной шутке, но, заметив, как скептично настроен Эндрю, вскоре стирает улыбку со своего лица. — Но, кажется, мы разговаривали не об этом. Чего ты хочешь так сильно, что готов на кон поставить собственную жизнь? — Я первый спросил. — Вот первый и отвечай. Эндрю выразительно выгибает бровь, глядя сверху вниз. Абрам копирует его выражение, задрав повыше подбородок. Они проводят в абсолютном молчании минуты две, прежде чем Эндрю понимает, что устал стоять. Найдя глазами место подальше от лужи крови, но не слишком далеко от своего собеседника, он усаживается на грязный пол, всё не отрывая взгляда от Абрама. — Зачем тебе это? — спрашивает он спустя ещё минуту затянувшегося молчания. — А тебе зачем? — Я уже говорил. Мне нужно, чтобы ты заговорил, но зря пачкать руки в крови не люблю. А судя по тому, что ты выглядишь как живой труп, но всё равно ничего путного пока не сказал, это и правда будет зря. Так что я перебираю другие варианты. — А мне просто интересно, — Абрам дёргает руками в стороны, будто желая разорвать сковывающие его верёвки, хотя в действительности даже не пытается. — Из тех, кто сегодня приходил ко мне, ты пока нравишься больше всех. — Тогда почему ты отказываешься мне помогать? — Потому что не вижу для себя в этом никакого смысла. Ты предлагаешь мне сделку, но я-то знаю, что в лучшем случае ты просто не сможешь выполнить то, что пообещаешь, а в худшем — нагло врёшь сейчас, даже и не планируя что-то делать. — Я не даю обещаний, которых не смогу выполнить, — фыркает Эндрю. — Таков мой жизненный принцип. — Рад за тебя, — Абрам пожимает плечами. — Только твои слова не дают мне никаких гарантий. — Просто скажи уже наконец, что тебе нужно, — Эндрю пока ещё звучит ровно, хотя явно понемногу начинает терять терпение. — Если я посчитаю, что не смогу этого исполнить, я честно откажусь. Но если это в моих силах, я приложу их все, чтобы исполнить твоё предсмертное желание. — Предсмертное желание, — тихо повторяет Абрам, глядя на Эндрю. Прикрывает веки и роняет голову на грудь, будто резко уснув. На несколько секунд вновь повисает тишина, пока Эндрю не поднимается по новой на ноги, приложив руку к шее, проверяя пульс, чтобы убедиться, что Абрам ещё в сознании. Кровь стучит в сосудах ощутимо, но медленно, и Эндрю хватает парня за подбородок, задирая наверх, чтобы растолкать, но с удивлением обнаруживает, что глаза того распахнуты, а искривившийся прежде в пугающем оскале рот теперь преобразился в улыбку отчаявшегося. — Жить, — произносит Абрам тихо, но в повисшей тишине слово отдаётся так же громко, как пушечный выстрел. — Я просто хочу жить, Эндрю. В самом деле уйти отсюда живым, поселиться глубоко в глуши, где никто не признает во мне Веснински, мирно провести свои годы в полном одиночестве, не боясь, что за мной не сейчас, так позже придут и свои, и чужие. Так скажи, можешь ли ты за мою услугу в самом деле обещать мне жизнь? Нет. Не может. Потому что самое большее через неделю Абрам будет мёртв. Просто за то, что он чужой. За то, что посмел присягнуть чужому государю, надеть чужой мундир, воевать среди чужих солдат. Просто потому, что их команднованию незачем тратить съестные припасы на тех пленных, что не несут им никакой пользы. Будет умерщвлён жестоко, так же, как тот солдат, до одури напугавший одним своим видом Аарона, а после его останки скинут в кучу других мертвецов, и огонь сотрёт любое доказательство их существования, оставив лишь сухие записи в документах и потускневшую картинку на фотографиях. И даже никто не вознесёт молитву Богу за его грешную душу, потому что слухи о предателях веры здесь расходятся быстро. И тому ярчайший пример — Ники, весь проступок которого в том, что он не делит людей на злых и хороших, на чужих и своих. В том, что он, молодой священник с фальшивыми документами медика, посмел показать, что каждый заслуживает по себе панихиду, потому что перед Богом все люди едины, как гласит Библия. И Ники умрёт следом за Абрамом, а может, и раньше, на поле боя, попав под шальную пулю или осколок гранаты, убитый чужими или своими, не различившими его в пылу сражения. И Аарон будет умирать вместе с ним, только душой, а не телом. Потухнет окончательно взгляд его карих глаз, потому что только Ники способен был в эти трудные времена зажигать в них искру, селить веру в лучший исход, когда порой опускались руки, а от боли и страха хотелось взвыть. И Эндрю будет умирать так же, за них обоих, телом на поле, а душой в штабе. Потому что со смертью этих двоих утратит смысл и его жизнь, положенная на их защиту, ради их счастья. Но ещё не наступило то время. Ещё жив Эндрю, знающий, что жива его семья, что, наверное, уже закончила с перевязкой всех больных и сейчас может выдохнуть и отдохнуть. Ещё жив Аарон, утешающий Ники, наставляющий заранее не поддаваться эмоциям, как бы ни было тяжело, пробираться ползком, чтобы захватить очередное тело, не тратить свои силы на тех, кому уже не помочь, как бы сильно не хотелось спасти всех. Ещё жив Ники, не заслуживающий ничего из того, что свалилось на его светлую, чистую от дурных мыслей голову, но, наверняка, принимающий с достоинством свою судьбу, готовый положить свою жизнь во благо чужих. Ещё жив Абрам, который может стать шансом на избавление для них всех, если Эндрю даст шанс на избавление ему самому. Услугу за услугу. Жизнь Абрама на жизнь их троих. — Да. Обещаю. Абрам невпечатлённо глядит на Эндрю. Но тот продолжает упрямо и решительно глядеть ему в глаза, не отводит и не прячет взгляда, в котором ни капли лжи. И, кажется, Абрам ему верит. Не до конца. Смотрит всё ещё с некоторым сомнением, но всё же тихо отвечает, принимая предложение. — Договорились.