Под пушечный залп

Воспоминания о прошедшем Рождестве откладываются в его голове цветными пятнами. Колючая ёлка с пушистыми ветвями, на которую ему даже нечего было повесить, и поэтому добряк Ники дал ему пару своих пряников, которые насобирал во время своего похода до деревни. Вкус утиного мяса на языке, странный и непривычный по сравнению с индейкой, что подавали в доме его отца. Небольшие коробочки подарков, которыми принялись обмениваться сослуживцы, едва стукнуло двенадцать, и близнецы Миньярд, сверлящие друг друга нечитаемыми взглядами, держа в руках одинаковые тёплые свитера от их кузена, новую пачку сигар от Аарона и потрёпанную, но толстую на вид книжку от Эндрю. А Николас так извинялся перед ним за то, что Натаниэль остался с пустыми руками, что тому стало даже больше неловко, чем ему самому. Все мысли, как по щелчку пальца, останавливаются в его голове, прекращая свой бег, и сознание концентрируется на одной единственной. И он отвешивает себе мысленную затрещину за то, что снова называет себя Натаниэлем. Пальцы его ложатся поверх век, проминая в усталости и раздражении. Он не хочет слышать этого имени даже от самого себя, но это ощущается как что-то невозможное. Даже хоровод имён, которыми награждала его мать во время их забега через всю страну, не смогли перебить вонь того единственного, данного ему отцом, кажется, с одной лишь идеей — показать всем им, Хэтфордам, что их единственный после того, как все дети Стюарта скончались в малом возрасте от болезней, наследник теперь в его власти. Что сын их дочери на самом деле продолжение его самого, плоть и кровь не их древнего рода, а простого мелкого аристократа, чьи потомки вскоре отнимут кресло, которое их род передавал из поколения в поколение. Натаниэль Абрам надеется, что его дед осознавал это в полной мере, что это осознание душило его так же, как душили маленького Натаниэля руки его собственного отца. Что тщетная борьба здравого смысла и старых предрассудков в его голове причиняли ему хоть на йоту такую же боль, какую чувствовала его дочь, уже сотни раз раскаявшись за единственную свою ошибку. И он хочет верить, что рано или поздно возьмут свою силу все те проклятия, которыми осыпала Мэри Хэтфорд его отца, что то, что он сам выложил Ваймаку и его людям, правда поможет хоть как-то приблизить его поражение, поможет побыстрее закончить войну, чтобы на его отца пришлось как можно меньше невинных жертв. Может, за каждую замученную им душу его и правда будут столь же сильно мучить в аду, как говорил ему Жан, тщетно пытаясь утешить. Но даже если правда поверить в существование Ада и Рая, Натаниэль едва ли согласен с тем, что какие угодно страдания мучителя позже стоят страданий его жертв в настоящем. И опять в его мыслях проклятый «Натаниэль». Не хватит и сотни эпитетов, чтобы передать, как сильно ненавидит его имя. Натаниэлем звал его отец, раз за разом подчёркивая, кому принадлежит его жизнь. Натаниэлем же звали его дед с бабкой в те редкие разы, когда снисходили до того, чтобы увидеть собственного внука, вдалбливая ему в голову, как он должен себя держать и вести, чтобы «не опозорить благородное имя Хэтфордов больше, чем уже это сделала твоя непутёвая мать». Веснински-младшим любила дразниться правая рука его отца в преступном бизнесе, видевшая в нём лишь его продолжение. Но все, кто правда его любил, звали его Абрамом. Мама, дядя, даже Жан, когда не видели взрослые. Имя, не связанное ни с Веснински, ни с Хэтфордами. Имя, которое дала ему мать, впервые взяв на руки. Имя, которое должно быть первым, но стало всего лишь вторым — знак любви его матери, не сумевшей противопоставить себя грубой силе и жажде власти его отца. Имя, едва не утонувшее в пучине забвения. Дядя мёртв, мама тоже, а что с Жаном он понятия не имеет. Моро всегда предпочитали не отсвечивать, держаться в тени, не объявлять твёрдо и ясно о своей стороне, чтобы в конечном итоге не оказаться в стане проигравших. В общем, семья влиятельная, но скорее в теневом, преступном мире: торговля оружием, поддельными документами, наркотиками. О них не пишут в газетах, точно не в военное время, когда весь фокус на семье Морияма и семьях его советников, так что даже призрачной надежды узнать, что случилось с Жаном за эти почти два года, у него никакой. Может, переживает сложный период в тепле и безопасности родительского дома. А может, ушёл на фронт, сражаться за свои идеи или по призыву. Он смеет надеяться лишь на то, что его друг жив, лелеять в себе тайное желание встретить его однажды вновь, когда небо очистится от чёрных клубов войны, вновь засверкав знакомой голубизной. Он всё вертится с одного бока на другой, но сон так и не приходит. Не даёт провалиться в дрёму до боли знакомое плохое предчувствие, и Нат… Абрам перебирает в голове варианты того, что может случиться здесь, в укреплённой и населённой солдатами крепости, в окружении счастливых после праздника семьи и веры, без капли недружелюбия солдат, под боком с Эндрю Миньярдом, его защитником и новым другом. По крайней мере, так Абрам называет его про себя. Просто друг. Такой же просто друг, как Жан. Как ещё один просто друг, поцеловавший его однажды на прощание в свой день рождения, перебрав с вином, которое позволили ему испить родители. В следующую их встречу он даже не вспомнил об этом, либо же старательно делал вид, чтобы скорее замять нелепую случайность. Но вот у Натаниэля не вышло. Носить равнодушную и радостную маску он научился давно, но вот огонь, разгоравшийся внутри, потушить было не в его силах. И каждый раз, стоило Жану возникнуть перед ним, засмеяться, протянуть руку, пламенный жар разливался по всему телу, заставляя кончики ушей, запрятанных под кудрями такого же огненного цвета, гореть не переставая, руки трястись, а голос запинаться, как будто каждый раз его накрывало лихорадкой. Против воли он отдалился от Жана, потому что не понимал, что с ним происходит. Потому что боялся, что тот увидит, узнает и испугается того, что происходит, решит, что Натаниэль какой-нибудь больной и заразный, и уйдёт первым, навсегда разбив ему сердце. А Натаниэль так боялся его потерять, своего единственного друга. Он сокращал их встречи, скидывая всё на строгость отца, надеясь, что со временем всё пройдёт, но с каждой новой встречей огонь разгорался всё сильнее. Однажды он обратился с этим к дяде, самому мудрому человеку из тех, что знал. Рассказал, что чувствует, но утаил, рядом с кем, боясь, что тот запретит ему общаться с маленьким Моро, посчитав, что причина в нём. Как оказалось, так и было. Дядя Стюарт долго и хмуро смотрел на него, сжимая в нервно подрагивающих пальцах газету, прежде чем сказать Натаниэлю, что тот, вероятно, влюблён. И добавил, что эту влюблённость надлежит ему скрывать, а лучше насовсем в себе задавить, если он не хочет, чтобы отец навредил этой девушке, посчитав её опасной. Вот только Натаниэль был, кажется, влюблён не в девушку. Но это не значит, что он не хотел его защитить. И он так и поступил. Они продолжали видеться с Жаном, поддерживая иллюзию нормальности, и Натаниэль наслаждался каждой их секундой, проведённой вместе, втайне мечтая снова почувствовать жар чужого объятия, вкус чужих губ и сладость чужого обожания в глазах. Однажды, набравшись храбрости, он всё же предложил Жану выпить вновь, распробовать получше «взрослость» на вкус, и тот подозрительно настойчиво принялся отнекиваться, пряча взгляд, алея кончиками ушей так же, как сам Натаниэль. Кажется, он всё же помнил. Но в отличие от Натаниэля не чувствовал ничего кроме стыда. И Натаниэль отступил, не желая давить. Не желая заставлять своего возлюбленного делать то, что ему неприятно. Он был согласен и дальше просто смотреть издалека. Увидеть, как его друг влюбится по-настоящему, как женится и заведёт детей с той, с которой действительно будет счастлив и любим. А ему лучше и правда, как сказал дядя Стюарт, раздавить бы свои чувства, забыть про Жана, не кидать на него потерянных взглядов на торжественных приёмах, где кто-то может увидеть и донести отцу. Не подставлять Жана под опасность одним своим только «люблю». Не подставлять и Эндрю, что вдруг сумел заставить, как раньше, часто-часто забиться его сердце, что яркой огненной искрой просочился сквозь расхлябавшуюся броню Натаниэля Абрама и упал прямо на сердце, спустя месяцы и годы разожгя вновь чувство, название которому он сам успел уже позабыть под страхом сначала отца, а потом и матери. Эндрю хороший человек, что бы о нём не думал его брат-близнец или все те придурки, решившие, будто он правда утащил Абрама на убой — на глазах у стольких свидетелей и часовых, не смешно ли? Когда кончится война, Эндрю вернётся в свой дом, найдёт себе красавицу-жену и будет жить долго и счастливо с ней и своими братьями, которых так любит. Абрам попросится у них пожить немного, по-дружески, пока не накопит на собственное жильё. Он уверен, ему не откажут — ни его новый друг Эндрю, ни его суровый брат, ни добрый, порой до зубовного скрежета Ники. Может даже, Абрам поселится монахом при его храме — он ведь священник? Он хоть и не верующий, но точно сумеет притвориться, если обязательно. Как и хотел, скроется от мира за белыми стенами и под новым именем, будет помогать Хэммику привести в порядок его храм, будет молиться каждый день за души его матери и дяди. И каждый день, искоса, исподлобья, будет смотреть на Эндрю, когда тот будет приходить к ним в храм. Потом, когда отца уже точно не окажется за спиной, нависающим угрожающей тенью, он может позволить себе хотя бы это — просто любоваться его образом, вживую и отпечатанном на внутренней стороне век. Просто смотреть, как шаг за шагом тот идёт к своему счастью. Абрам будет расспрашивать его об его невесте, смеясь и подтрунивая, пока Эндрю будет страдальчески закатывать глаза. Он будет стоять у алтаря, венчая Эндрю с его женой, глядя в его, как всегда, равнодушное лицо, где только он увидит бегающие туда-сюда от волнения глаза, сведённые в напряжении брови и искры любви и обожания в глазах, когда он разрешит ему поцеловать девушку напротив — потому что в такие дни безразличие ложно, а Абрам давно научился отличать ложь от правды, практикуясь на собственном отце. Рядом скрипит кровать, и Абрама вырывает из мыслей. Он поворачивает голову в ту сторону, замечая привыкшим уже к темноте зрением, что Эндрю сидя на кровати, зарывается в карман висящих на изножье кровати штанов, что-то ища. Поняв, что не одному ему не спится, он садится на кровати тоже, заставив Эндрю на мгновение встрепенуться, внимательным взглядом окинув соседа. В подобной темноте не различить выражения лица Абрама, но, кажется, ему это и не нужно, потому что одна его рука наконец выскальзывает из кармана. Слышится тихий щелчок, и в следующую секунду пространство между их кроватей освещает огонёк зажигалки, заставив Абрама зажмуриться. — Тоже не спится? — спрашивает он, растирая глаза. В нос ударяет запах табака, и все вопросы отпадают. Свет от зажигалки гаснет, и Абрам, проморгавшись, снова может увидеть сгорбившуюся на кровати фигуру Эндрю. Тот в одной руке сжимает дымящую сигару, отправляя в низкий потолок серые облачка, пока второй вцепился в матрас. Взгляд его на удивление сфокусированный, сосредоточенный на Абраме, и тот не уверен, светиться ли ему от счастья или выставить на всякий случай блок. Новая струя дыма вылетает изо рта Эндрю, и Абрам втягивает её носом, опершись сзади на руки, откидывает голову, прикрыв глаза. Он правда не курит. Но курила его мать. Когда они жили в особняке Веснински, запах её сигар смешивался всегда с десятком других, царящих в поместье. Но, бросившись в бегах, оставаясь с ней на расстоянии вытянутой руки практически безотрывно, Натаниэль пропитал свои ноздри дымом, как никогда прежде, против воли выработал в себе рефлекс. Если мама могла позволить себе покурить, значит, они были в относительной безопасности, в редком состоянии покоя. Прошли недели и месяцы после её смерти, но запах сигар, как прежде, вгонял Натаниэля в спокойный транс, расслаблял каждую мышцу, давал несколько минут на передышку от бесконечного побега. Успокаивал. Эндрю тоже его успокаивал, и не только когда держал между пальцев сигару. А всегда, когда просто был рядом. Абрам понял это вдруг, когда они с Аароном отправились за елью, и он, пускай всего на час или немногим больше, потерял Эндрю. И он сжимал кухонный нож, напрягаясь до предела, всё ожидая, когда такой же ему попытаются воткнуть в спину. Но люди вокруг были доброжелательны, даже слишком, пытаясь вытянуть из него хоть немного информации, кто он и откуда. Абрам отбивался односложными, расплывчатыми ответами, пока случайно с языка не сорвалась полуправда про его отца. Кажется, тогда в них проснулась жалость, и девушки одна за другой принялись рассказывать, как действительно должно было справляться Рождество, в кругу порой и бедной, но сплочённой семьи. Даниэль, та, что носила ребёнка под сердцем, без умолку трещала о своей тёте и сёстрах, приютивших её. Кейтлин рассказала, как ей нравилось каждый год встречать Рождество в новом городе, когда она путешествовала по стране со своей цирковой труппой вместе с Маррисой и Дианой. Эбби, бездетная вдова лекаря, отдавшего свою жизнь на поле боя, дарила праздник детям из сиротского приюта, таская им фрукты и картофельные пироги. Камилла с младшим братом соревновались каждый год, кто утащит больше сладостей с ёлки в их городе. У Ники вышла немного нудная история с цитированием Библии, молитвам деве Марии и Иусусу Христу, но зато с катанием на санках, а потом и на коньках, когда они стали старше. А ещё об игре в снежки, где Эндрю всегда был самым метким из них, безжалостно растреливая своих братьев, а потом швыряя в них уже не снег, а грелки, когда они вымокали с головы до пят. Да, не обошлось и без жестоких отцов, требовательных матерей, розог и выставлений на мороз за плохое поведение, «грязной» женской работы, когда денег не хватало не то, что на праздничный стол, а хотя бы просто на еду или тёплые вещи. Девушки говорили об этом, опустив глаза вниз, переплетая пальцы обеих рук, то и дело запинаясь и заливаясь краской стыда. Хватаясь друг за друга, как соратницы по несчастью, находя успокоение друг в друге. Абрам молча слушал, не кривя лица, не высказав ни единого слова отвращения. Жалел только, что не за кого схватиться ему так же, не в ком почувствовать опору и такую же защиту. Эти люди не были плохими, но они не были теми, кому Абрам решился бы доверить собственную историю. Рассказать про пряники, которые Жан оставлял с собственного улова и отдавал ему. Которые Натаниэль съедал прямо при нём, потому что дома их бы отобрал отец. Про разломанную острым каблуком игрушечную машинку — первый и последний подарок Натаниэлю на Рождество от матери. Про труп какого-то важного чиновника прямо у них на столе — отец пригласил того отужинать вместе на Рождество, якобы чтобы достичь перемирия, и воткнул нож тому в голову, оказавшись позади его стула. О брусничном пироге с каплями крови, брызнувшими из черепа того мужчины, который отец заставил его съесть, пока свежий ещё тёплый труп лежал на столе. Все они ужаснулись бы, услышав всё это. Абрам не хотел их пугать. И не хотел, чтобы его жалели, обнимая, прижимая к груди. Жалость уже ничего не исправит, ничего не починит у него внутри. Ему просто нужна чья-то крепкая рука, за которую можно схватиться, удержав себя в этом мире, не провавлившись в воспоминания с головой. Человек, который, может, правда выслушает, без жалости или презрения во взгляде, потому что судьба Абрама его не коснётся. Такой, как Эндрю. Сам Эндрю, потому что второго, такого как Эндрю, Абрам сомневается, что найдёт здесь. Да уже и не хочется. Зачем, когда Эндрю уже здесь, рядом. Дарящий покой и умиротворение, ощущение безопасности и глупую юношескую радость, когда Абрам видит его. Насладиться которым у Абрама ещё есть время. Только неизвестно пока, сколько ещё. — Кажется в нашем обмене фактами я пропустил свой ход, — выдыхает он, когда поднимает голову в прежнее положение. Поджимает к себе колени, обхватывает руками, глядя на Эндрю. — Спрашивай, — безразлично отвечает тот, затягиваясь вновь. — Ты уже выбрал себе невесту? — Абрам склоняет голову набок. — Или ещё не успел? Эндрю выдыхает не сразу. Вертит сигару несколько раз между пальцев, прежде чем всё же приоткрыть рот, выпустив дым в воздух. Не закуривает снова, повернувшись к Абраму, с головы до ног окинув его взглядом. — Зачем тебе это? — спрашивает он тихо, так же склонив голову, копируя чужой жест. — Твоя очередь отвечать. — Нет, — отвечает Эндрю спустя несколько секунд молчания, натянувшегося, как струна, возвращая голову в прежнее положение, но не отворачивается. Делает ещё одну затяжку, гоняя дым во рту, выдыхает в потолок, прежде чем добавить. — И не стану искать. Секундная вспышка радости в голове тут же меркнет под весом новых вопросов. Абрам щурится подозрительно, вглядываясь в чужое выражение. Трудно понять, лжёт ли Эндрю, в такой темноте, но Абраму думается, что лгать о таком смысла нет. Он переплетает пальцы воедино, пока перебирает догадки в своей голове. — Однажды тебе придётся оставить своих братьев. Ты не можешь опекать их вечно. — К сожалению. Но это не значит, что я обязан на ком-то жениться. — Не обязан. Но можешь ведь, — Абрам выпускает ноги из хвата, вытягивая их по кровати. — Даже если сейчас нет никого на примете, обязательно найдётся девушка, которая покорит твоё сердце. Так что не зарекайся раньше времени. Эндрю молчит ещё несколько секунд, выдыхая новые клубы пара в потолок, неотрывно глядя на Абрама. Тот так же неотрывно смотрит в ответ, подтянув поближе одеяло, накидывает на плечи — здесь достаточно холодно. — Ты пропустил два хода, — вдруг говорит Эндрю, о каменную стену затушив свою сигару. — Спроси ещё раз. — Зачем? — Абрам в непонимании хмурит брови. — Я же уже получил ответ. — Спроси ещё раз. Но по-другому, — чиркает зажигалка, и мелкое пламя вновь освещает место между их кроватями. Абрам скользит взглядом по лицу Эндрю, непривычно сосредоточенному, с нахмуренными бровями и сжатыми тонкой полоской губами. — Ты умеешь читать ложь по лицам. Спроси меня так, уверенный, что я скажу правду. — Я бы поверил тебе и без этого, — Абрам скептически вздёргивает бровь. — У меня нет причин не доверять тебе. — Просто спроси. Абрам фокусирует свой взгляд на лице Эндрю, разворачивается на кровати к нему полностью, спуская ноги на пол. Он хочет, чтобы Абрам что-то у него спросил? Но что? И почему, если так хочет ответить честно, не скажет этого просто так? Должно быть, что-то, в чём Абрам может его подозревать, но не уверен до конца. И что-то насчёт его будущей жены. Которой он, почему-то, уверен, что не будет. Которую не станет искать. — Почему ты не станешь жениться? — спрашивает Абрам, схватившись обеими руками за матрас, склоняясь ближе к Эндрю в ожидании ответа. Ближе к огню, что может в любую секунду вспыхнуть и обжечь его, но Абрам слишком близко к Эндрю, чтобы беспокоиться об этом сейчас. Слишком отчётливо бьют по ушам его слова на родном немецком, чтобы в этот момент его беспокоило хоть что-то. — Потому что нет такой девушки, которую я бы хотел обречь на несчастный брак с мужчиной, которому нравятся не женщины. На секунду Абраму кажется, что в него выстрелили со спины, прямо в грудную клетку. Потом, что выстрел был спереди, а рукоятка пистолета до сих пор лежит в руке Эндрю. Но там всего лишь зажигалка со всё ещё горящим огоньком. Всё ещё внешне такой обычно равнодушный Эндрю, в глазах которого Абрам не читает ни капли лжи. Только слабую, тлеющую последним угольком в зимнюю ночь надежду и страх, что отдаётся стуком сердца в повисшей тишине почти оглушительным. А может, это собственная кровь бурлит у Абрама в ушах, пока пальцы впиваются в обивку матраса. — Я тоже, — едва не выкрикивает он, вытянув руку вперёд, хватая ей воздух, когда наконец гаснет огонёк зажигалки. Эндрю замирает, успев отвернуться только на половину. Взгляд его блуждает по койкам их сослуживцев, и Абрам, осознав свою глупость, встаёт с кровати, пересаживаясь к Эндрю, склоняется ближе к его лицу. — Точнее, не совсем, — он переходит на английский шёпот, сжимая собственные кулаки вокруг чужой простыни. — Всю мою жизнь подручные отца и он сам так строго следили за тем, чтобы у меня не было отвлекающих факторов кроме учёбы… и семейного дела, — он гулко сглатывает, коротко мотая головой, изгоняя из своей черепушки воспоминания о подвале дома Веснински, об обучении его отца. Сейчас не время этим мыслям. Только пальцы его перемещаются выше по простыне, ища руки Эндрю. Но они находят его раньше, сжимая в свои тиски холодные руки Абрама, переплетая их пальцы. Эндрю смотрит на него неотрывно, никак не изменившись в лице. Спокойная, твёрдая, неприступная скала. Его тихая гавань. Его Эндрю. Абрам гулко сглатывает, откашливается пару раз, прежде чем продолжить. — И из-за… этого… у меня просто не было шанса присмотреться к моим ровесникам вокруг, понять, нравится ли мне какая-то девочка. Потом я и вовсе понял, что мне опасно влюбляться в кого-то, опасно отвлекаться. Но всё равно умудрился влюбиться, — он делает глубокий вдох, надеясь успокоить нервы, протяжно выдыхает. Эндрю отнимает одну руку, чтобы схватить ей что-то на прикроватной тумбе, но Абрам перехватывает её, прижимая обратно. — Не нужно, — он отрицательно мотает головой. — Я в порядке. Я лишь хотел сказать, что за всю жизнь влюблялся только дважды. Первым был Жан, — взгляд так и тянется опуститься вниз, но Абрам насильно удерживает его как прежде, заставляет себя смотреть Эндрю в глаза, распутывает на ходу заплетающийся язык. — А второй… Его слова тонут в грохоте взрыва, содрогающего стены. Как один, солдаты разом вскакивают со своих кроватей, лихорадочно оглядываясь, пытаясь понять, что произошло. Эндрю резко вырывает свои руки из рук Абрама, принявшись в солдатском быстром темпе накидывать на себя форму. Абрам успевает только оторопело моргнуть, когда все вокруг, кажется, мигом протрезвевшие, делают тоже самое. Шуршит ткань, звякают пряжки, щёлкают затворы — часть готовится держать оборону. — Найди укрытие, — выдыхает Эндрю ему в ухо, напяливая ботинок, но всё ещё с голым торсом. — Сиди там и не высовывайся. Я потом тебя найду. — Что? — Абрам наконец приходит в себя, соображая, что происходит что-то из ряда вон. Соскочив с чужой кровати, принимается одеваться тоже, едва ли уступая в скорости мужчинам вокруг. Они, может, и солдаты, но Натаниэль был воспитан в доме Мясника. Так что ещё кому тут нужно укрытие. Но, по мнению Эндрю, точно ему, потому что он выбегает в коридор вместе со всеми, даже не обернувшись напоследок на него. Абрам пихает наконец ногу в левый ботинок, выскакивает в коридор, как все, в одной рубашке со штанами. Ещё один взрыв сотрясает штаб, и он хватается за стену, чтобы не упасть, второй рукой зажимая ухо. Вдалеке разносятся крики и звуки выстрелов, но это потом. Он не сможет ничем помочь, пока безоружен. И даже так, помощь его будет бесполезна для Эндрю, если в итоге обернётся гибелью его братьев. Он оглядывается по сторонам и со всей скорости бежит по коридорам и поворотам, по памяти ища дорогу к казарме медиков, пока в голове набатом бьёт одна-единственная мысль. Это всё твоя вина. Твоя вина. Твоя вина! ТВОЯ ВИНА!!! ТВОЯТВОЯТВОЯВИНА!!! Ты должен был отправиться рейдом по домам, едва узнал, что в деревне схоронились солдаты. Должен был обнаружить пусть даже в мирской одежде, вырезать подчистую всех и каждого, без пощады и сожалений. Плевать, если бы попались под руку мирные жители, главное, что был бы уничтожен командир, кем бы он ни был. И тогда бы не случилось всего это хаоса, не было бы роя вопросов, кружащихся над головой. Кто ведёт войска? Сколько их? Как много информации они передали главному штабу? Мог ли его отец не поверить, что Натаниэль умер тогда, убитый шальной пулей случайного солдата в пылу сражения? Мог ли он лично явиться за своим отпрыском, чтобы лично же увидеть тело или отправить на тот свет? Робко стучится о черепную коробку тщетная попытка оправдать себя. Что, может быть, вся эта атака — простое совпадение. Просто их враги, зная о грядущем Рождестве, о триумфальном настроении победившей армии, придвинули свои войска, чтобы напасть ровно в тот момент, когда меньше всего будут этого ждать. Что чужой взгляд, полный ненависти, привиделся ему в тот злополучный день. Что командир войск ведёт их, не подозревая даже, что среди солдат затерялся отринутый, нелюбимый отпрыск их главнокомандующего, которого надлежит немедля возвратить отцу. Он бьёт сам себя по голове, гоня эту идею прочь. Нет, не бывает таких совпадений. Не с ним, не с Натаниэлем Хэтфордом-Веснински, не может быть он так удачлив. Жизнь его — сплошная чёрная полоса с редкими вкраплениями белого. Мама, дядя, Жан, пушистая и милая Матильда. Эндрю. Эндрю, первое белое пятно за многие месяцы. Одно-единственное, что осталось у него до сих пор. Маленькое счастье, которое, кажется, он только что обрёл. И которое просто не имеет права потерять. Не после того, как тот напомнил ему, что можно жить, а не просто существовать. Не после того, как раскрыл свой главный секрет под покровом рождественской ночи. Не тогда, когда Абрам почти-почти признался ему, что любит, и так и не успел получить ответа. Хотя бы ради этого он будет бороться до конца. Даже если услышит «нет», он примет этот ответ с достоинством, позволит Эндрю самому решать их судьбу. Самому решать, каким путём обрести его счастье. Потому что пока счастлив Эндрю — наверняка, будет счастлив и Абрам. Как был счастлив однажды Натаниэль одним лишь счастьем Жана Моро. Стоит ему завернуть за поворот, как взгляд цепляется сразу за нескольких вооружённых людей в до зубовного скрежета знакомой форме. У них уходит пять секунд на то, чтобы заметить цель и открыть огонь. У Натаниэля уходит столько же, чтобы подобраться почти вплотную и успеть пригнуться, сделав последний рывок, вложив всю силу в кулак, ударить одного из мужчин снизу, потянув на себя его кобуру на поясе. Всё тело тянет от такой резкой перегрузки, но пока что подступивший адреналин играет ему на руку, и вынутый чужой нож полощет по бедренной артерии его хозяину. Тот с душу леденящим криком падает оземь, пока остальные солдаты в ужасе отпрыгивают назад, нацеливая на него свои пистолеты и ружья, тратят на это драгоценные три секунды. Натаниэль успевает метнуться влево, вонзая нож в шею дальнему из нападающих, резко дёргает, проводя разрез по всей шее и прячется за ним от посыпавшихся пуль, как за живым щитом. «Живым», впрочем, громко сказано — ему осталась минута, не больше. Солдат падает на колени, хватаясь в ужасе за окровавленную шею, и Натаниэль следует за ним, подхватывает с пола выпавший пистолет, выпускает несколько пуль вперёд, особо не целясь — потеряет драгоценное время. Железные шарики с противными хлюпами попадают в голову, в руки, в ноги, в живот, пока не пустеет барабан. Совсем сухим из воды Натаниэль не выходит сам — одна пуля прошла насквозь плечо, ещё одна оцарапала голову у виска. Кровь крупной струёй стекает вниз, и он вытирает её рукавом рубахи, поднимается на ноги, придерживая раненую руку. Пробует поднять, проверяя чувствительность, и, на счастье, мышцы либо не задеты вовсе, либо задеты, но незначительно. Всё это он успевает сделать параллельно с тем, как вскрывает ножом шею ещё одному, ближайшему солдату, толкая его на оставшихся двух. Тяжёлая мужская туша, свалившаяся сверху, становится для них незначительным, но препятствием. И Натаниэлю хватает двух секунд, чтобы перерезать глотки и им тоже. Он едва держится на ногах, когда ногой толкает дверь в казарму, мысленно надеясь, что ничего не выйдет, а у Ники, Аарона и остальных хватило мозгов запереться изнутри. На его несчастье, дверь поддаётся легко, распахиваясь внутрь пустой на вид казармы. Натаниэль опирается на косяк, тяжело, рвано дышит, заглядывая со своего места под кровати. Тоже пусто. Да там и не спрячешься толком. Выходит, сбежали. Снаружи снова раздаётся грохот взрыва, и Натаниэль думает, что подлатать себя успеет позже, когда, подхватив один, наполовину полный пистолет, несётся в сторону выхода. Он и в худшем состоянии уходил с матерью от головорезов отца. Мысль тонкой иглой бьёт в самое сердце, и Натаниэль несётся прочь, сцепив зубы, подавив в себе эти мысли и чувства. Вокруг везде бойня, везде выстрелы и крики, пятна крови и мёртвые тела. Натаниэль мельком проходится по всему этому взглядом, но уходит, едва убедившись, что среди них тех, кто нужен ему. Сейчас у него нет времени заботиться обо всех и каждом. Сейчас значение имеет только Эндрю и его семья. И он ищет их, пробегая длинные коридоры, выкрикивая имена, расправляясь с любым врагом, что встанет на пути: близко — ножом, далеко — пистолетной очередью. Вскоре магазин пустеет, и он осматривает группу из последних своих жертв, выискивая маленький пистолет, но у тех лишь винтовки. Кровь из рассечённого виска стекает по шее на спину, застывая ассиметричным узором, к пробитому плечу прибавились подстреленная нога и разорвавшиеся от слишком резких манёвров швы Аарона на его груди, но каким-то образом он ещё в состоянии двигаться, а значит, должен продолжать. — Херово выглядишь, Младший, — приторным голоском доносится из конца коридора, эхо которого увеличивает этот противный звук давно не смазанной двери, и Натаниэля парализует. Не от боли, не от травм, а от одного сознания, что Лола Малькольм, его худший кошмар после отца, действительно здесь. Как всегда, предупреждает нарочно о своём появлении задолго до того, как действительно бросится убивать. Это её любимая игра — кошки-мышки: запугать жертву, загонять, нарочно давая фору, иллюзию побега, только чтобы затем разрушить её стуком своего каблучка. Натаниэль видел, как это происходит, испытал это на себе не один раз. В последний раз она промучала его десять минут прежде чем нанести наконец решающий удар и схватить свою цель. Наверняка, промучала бы и дольше, будь он безоружен, потому что растягивать чужие страдания — единственная её сладострасть. Она хвалилась своему братцу, что Натан разрешил ей тоже принять участие в «воспитательных пытках», если она приведёт Натаниэля к нему живым, пока тот валялся рядом же с ними, вырубленный какой-то химической дрянью, связанный по рукам и ногам, под охраной двух солдат с винтовками и прочим личным вооружением на поясе. Впрочем, радость её длилась ровно до той поры, пока солдаты под командованием Ваймака и ещё каких-то командиров, имён которых Натаниэль так и не узнал, не начали штурм. Началась паника, хаос и неразбериха, в которой Натаниэль, на грани сознания, но всё же не совсем отключившийся, развязавший сам себя, сбежал прочь, швырнув в Лолу и её братца стянутую с пояса убитого солдата ручную гранату. — Ты, полагаю, выглядишь не лучше, — он прячет страх глубоко-глубоко внутри себя, позволяя оскалу Мясника появиться на его лице, когда оборачивается к своей мучительнице. — Угадал, — мурлычет Лола, покачивая нож в единственной уцелевшей руке, когда вторая отрезана по плечо. Шрам от шва, пересекающий всё её лицо, опасно натягивается, когда она в ответ натягивает на лицо такую же безумную улыбку. — Нехорошо вышло, а, Младший? Никакого уважения к старшим, которые так долго заботились о тебе, учили всему, что знали сами. Вырастили тебя приличным, чёрт возьми, человеком, — она, кажется, искренне возмущённо выдыхает, поудобнее перехватывая нож. Подходит медленно, пошатываясь — видно, что ноги взрыв не пощадил тоже, хоть пострадали они и меньше. — Удивительно хорошо сохранилась для кого-то, кого должно было на ошмётки разнести, — отзывается Натаниэль в той же нарочито пафосной манере. — Дай угадаю, любимый братик по-рыцарски закрыл собственным телом? Какая жалость, а ведь из вас двоих он мне всегда мне нравился больше. Большеват, туповат и не такой приставучий. Надеюсь, я хотя бы приглашён на похороны? — он усмехается сам себе под нос, когда видит, как с лица Лолы сходит извечная улыбка, сменяясь тупой яростью. — Знаешь, и пустой гроб некоторые хоронят. Либо вместо того, чтобы лизать пятки моему отцу, можешь вернуться туда и попробовать отскрести хоть что-то от пола. Глядишь и на урну хватит. Лола бросается на него стремительно, как гадюка, выпятившая клыки, выставляет вперёд себя нож, пока её обезображенное лицо искривлено бессильной яростью. Натаниэль переносит вес на здоровую ногу, блокируя чужой удар, бьёт коленкой под дых, но Лола уворачивается, мягко, почти изящно проскользив в сторону. Пробует ударить со спины, но Натаниэль отталкивается подстреленной ногой от пола, в таком же плавном повороте перенося тело на другую сторону, будто отразив самого себя по вертикали. Это мог бы быть танец, не пытайся они так отчаянно друг друга убить. Натаниэль думает о том, что хотел бы закружиться так с Эндрю, когда прижимается спиной к ближайшей стене, пинком ботинка в лицо заставляя Лолу отшатнуться с поистине звериным рёвом. Он пробует оттолкнуться от стены и сам, сделав резкий выпад, пронзив её в самое сердце, но так неудачно подводит простреленная нога, и он с громким шипением складывается на полу. Нож свистит в воздухе, и Натаниэль со всех сил отталкивается от каменного пола в слабом подобии переката, и нож Лолы мажет снова ему по голове, обжигая невыносимой болью. Натаниэль взывает, инстинктивно схватившись за место раны, когда подымается на ноги, уворачиваясь от нового удара. Малькольм хохочет, как сумашедшая, машет ножом во все стороны, так что не подобраться, и Натаниэль лихорадочно думает, как ему с ней разделаться. Он чувствует, как руку у головы заливает какое-то ненормальное количество крови, какое не может быть от простого пореза, поэтому здравый смысл подсказывает, что эту руку в бою задействовать не стоит. Ещё один взрыв раздаётся с улицы, заставляя вздрогнуть всем телом. А Лола всё ближе, уже даже не играется, даже, кажется, не хочет его больше живым. Кажется, зря он упомянул про Ромеро. Зря не убежал, лишь завидев её на горизонте, а решил дать бой. Зря не запихнул ту гранату прямо ей в глотку, чтобы уже наверняка. Но сожаления не помогут ему выиграть эту битву здесь и сейчас. Он пробует отследить хотя бы ритм чужих замахов, но те хаотичны настолько, что вскоре он бросает эту затею. Вывод прост и банален настолько же, насколько ужасающ, но иного выхода нет: чтобы убить Лолу ему нужно позволить убить себя. Страшно ли ему? Ещё бы. Будет ли ему больно? Адски. Если ничего не выгорит, Лола ещё долго будет измываться над его живым только номинально телом. Сможет ли эта безумная сука добраться до Эндрю, если он с ней не разберётся? Мысль обжигает голову не хуже чужого удара ножом. Она ведь не просто так заявилась сюда. Она узнала, что он жив, прячась в деревне, сама или донёс ей тот, чей полный ненависти взгляд поймал Натаниэль на себе. Наверное, всё же сама — кто бы ещё узнал его с такого расстояния и с другим цветом волос, как не «любимая», вырастившая его с детства жестокая нянька, почти два года гонявшая его по стране с самым разным цветом его кудрей. И наверняка ведь заприметила рядышком белобрысого солдата во вражеской форме, так и поняла, где его искать. И если Натаниэль не рискнёт, Эндрю может погибнуть тоже. Или Аарон, если первым попадётся под нож. Натаниэль называет себя ёбанным безумцем, когда всё же решается. Оттолкнувшись от стены, делает два быстрых шага вперёд и, оттолкнувшись из последних сил, прыгает вперёд, вверх. Жгучая боль пронзает тут же весь его живот, когда он, насаженный на нож, вонзает собственный прямо ей в грудь, в сердце, несколько раз проворачивая, погружая всё глубже в мякоть плоти под её истошные вопли, прежде чем её тело, покачнувшись, не валится на землю, головой прямо на другой свежий ещё труп. Нож выходит из тела Натаниэля не прямой, как вогнали, а прочертив немного выше, и он сгинается от боли, бросая нож, зажимает рану второй рукой. Из головы всё ещё течёт тоже, и он отнимает всё-таки руку от живота, отрывая рукав от куртки ближайшего к нему трупа, дрожащими рукавами обматывает вокруг голову, затягивая узел так крепко, как может. — Так вот ты где… — чей-то голос доносится до Натаниэля глухо, будто с другой стороны, и он, зажимая опять изрезанный живот, прижавшись к полу, поднимает голову к говорящему. Рико Морияма возвышается над ним самодовольной фигурой. — Выглядишь жалко, — константирует он, перебирая пальцами по спусковому крючку. — Я даже удивлён. Думал, это ты привёл к нам всю эту свору, но, кажется, я ошибся. — Ты видел Эндрю? — выпаливает Натаниэль, не беспокоясь особо о том, кто перед ним стоит. Не беспокоясь так же о крови, вытекающей с бока его живота — повезло, что Лола угодила туда, вроде как не задела ничего важного. Но это не точно. — Аарона? Ники? — Какой любопытный, — фыркает Рико, опускаясь на корточки, растягивает издевательскую ухмылку, когда ногой поддевает его голову, поворачивая на другую сторону. — У меня для тебя две новости: плохая и хорошая. Плохая новость в том, что нет, без понятия, что с этими тремя. Мне всё равно, — он беззаботно пожимает плечами, а Натаниэль скалит зубы от злости, тянется схватить его за лодыжку, чтобы повалить, но Морияма благоразумно делает несколько шагов назад, наставляя ствол прямо на него. — А хорошая — тебе больше эта информация не будет нужна. Мертвякам нет дела до живых. — Ты окончательно ебанулся? — шипит Натаниэль сквозь зубы. — Сам же видел: я не на их стороне. — Знаю, — скучающе отвечает Рико. — Но мне плевать, — он нарочито лениво крутит барабан, растягивая от уха до уха злобную ухмылку. — Эта атака просто дала удобный повод тебя убрать. Никто кроме меня не видел, как эта старая манда пыталась тебя грохнуть. Никто кроме её трупа не видит нас сейчас, — в глазах его загорается азартный блеск, а тяжёлый армейский ботинок нарочно опускает на руку Натаниэля, тянущуюся к его лодыжке, отдавливая пальцы, пытаясь будто бы вовсе сломать кости. — С самого первого дня я мечтал тебя убить. Слишком уж длинный у тебя язык, не умеющий сказать ничего толкового кроме лживой гадости. Обо мне, о моём так называемом отце, — он сплёвывает злобно прямо ему на голову. — Они должны были просто оставить тебя мне. Я бы вырвал, выкорчевал бы по кусочку из тебя ответы, а потом нет, не сжёг бы. Я бы оставил гнить тебя в той самой комнате без еды и воды, перерезал бы голосовые связки, чтобы ты не мог позвать на помощь, — смакует он каждую деталь. — И мысль о том, как ты, гнилостный выскочка, загибаешься там день за днём, грела бы душу. Но потом появился этот Миньярд, и ты вдруг стал таким послушным и покладистым. Но, по крайней мере, давал дельную информацию, которая могла бы уберечь отца и Кевина. За это я даже был готов простить тебя, забыть старые обиды и дать мирно сдохнуть от пули, а потом и на костре. Но ты всё не унимался, — уничижительный тон переходит в озлобленный, когда Натаниэль тщетно старается хотя бы немного приподняться, но ни черта не выходит. — И я поклялся, что убью тебя своими руками, когда ты выдашь всё, что можешь, и станешь бесполезнее куска кирпича. И вот судьба подкидывает мне такой великолепный шанс! — он вздирает руки и голову к небу, будто благодаря небеса за оставленный подарок. — Сын Натана Веснински, что пошёл против своей природы, захотел сражаться за правое дело, но погиб от шальной пули во время внезапного нападения. Какая трагедия, — вздыхает он с наигранной грустью, снова направляя дуло на Натаниэля. — Думаю, Миньярд будет скучать. Вы, кажется, были близки. Не трахались случаем? Это бы многое объяснило, — он имитирует рвоту, встряхнув брезгливо копной своих чёрных, окрашенных кровью волос. — Не просто враги и предатели нашего народа, а ещё и грешники-содомиты. — Этот грешник сейчас защищает свою семью, — рычит Натаниэль. — А что делаешь ты? Доказываешь родство с кровным папочкой? Такой же точно кусок дерьма, — он собирает кровавую слюну в своём рту и плюётся тоже. Высоко, правда, не получается, пятно оказывается только на рубашке, но куда больше Рико, конечно, задели слова про папочку. Предсказуемый ублюдок. — И я защищаю свою семью тоже! — кричит он, надрывая глотку. — Уничтожаю паразитов вроде тебя, которые разобщают её своими гнилыми словами! Ты исчезнешь, и никто про тебя даже не вспомнит! Хэммик сдохнет, Миньярды сдохнут! Все они сдохнут, все! А моя семья будет жить! Все они! Я больше не позволю умереть никому из них! Не позволю снова нас разделить! Звук выстрела эхом отражается от стен, и Натаниэль зажмуривается инстинктивно, но не чувствует новой боли. Вместо этого с новым грохотом рядом приземляется тело, и Натаниэль, не веря, открывает глаза. Рико, распластавшись на полу, пялится на него мёртвым взглядом, пока на лице застыла перекосившая его истеричная гримаса. Он поворачивает голову, поднимая её на своего спасителя, и сердце начинает биться чаще, когда он видит перед собой Эндрю. Что ещё более удивительно, Эндрю без маски своего извечного безразличия, с лицом полным чистого, неприкрытого гнева. — Я что тебе сказал?! — рычит он, пряча пистолет в кобуру, подхватывая Нат… Абрама на руки, морщится от чужой крови, стекающей по его рукам, ногам, торсу. — Спрятаться и сидеть тихо! Какого дьявола ты здесь делаешь?! — По ощущениям? — спрашивает Абрам сам себя, запрокинув голову наверх. — Умираю. Не отнесёшь меня на подлатать? — глупая улыбка против воли растягивает губы, даже когда Эндрю бормочет себе что-то под нос на немецком. Что Абрам, удивительно, но разобрать не может. Что-то странное всё ещё с его слухом, но он решает оставить свою судьбу на волю врачей. Кстати, о врачах. — Ники и Аарона не было в казарме, — серьёзность возвразается в его тон. — Думаю, они сбежали, испугавшись. Видел их? — Они не сбежали не потому что испугались, а потому что считают своим долгом спасать раненых, утаскивая их с поля, — шипит Эндрю. — Ёбанные идиоты. — Они в порядке? — Нет. Короткий ответ бьёт по ушам оглушительные любого выстрела или взрыва, которых и так слышно всё меньше. Кажется, битва медленно, но верно движется к своему концу. Натаниэль успевает подумать об этом перед тем, как почувствовать, что отключается. — Эндрю… — зовёт он хрипло, с трудом слыша собственные голос. — Я так и не сказал тебе кое-что важное… — Нашёл момент, — огрызается тот, пока на всех порах тащит его, видимо, в импровизированный медпункт. Зрение мутнеет, и Натаниэль не может сказать точно, где они, но сейчас как будто это и не важно. — Моей первой любовью был Жан Моро, — шепчет Абрам на немецком, пока на фоне медсестра командует Эндрю что-то. Кажется, времени у него не так много. – А второй — Эндрю Миньярд. Если я больше не проснусь, знай... Ты стал новым моим смыслом жизни. — Ты не сдохнешь тут, — шипит ему Эндрю сквозь пелену. — Не посмеешь. Иначе я спущусь за тобой в ад и лично надеру задницу. — С нетерпением буду ждать, — выдавливает из себя Абрам, прежде чем провалиться в небытие.

***

Просыпается он, лёжа на чём-то мягком. Всё тело ломит, мышцы ноют, а в ушах шумят чужие неразборчивые разговоры. Точнее, только в одном ухе, хотя вроде Абрам лежит не на боку. Он хмурится в растерянности, прилагает усилия, чтобы поднять веки и хоть немного осмотреться. Вокруг светло, стоят ещё несколько коек с тяжело ранеными: у кого-то нет ноги или руки, кто-то весь в ожогах и швах. Кажется, он в лазарете. — О, кажется, Абрам проснулся. Звонкий голос Ники бьёт в единственное слышащее ухо, и Абрам фокусирует зрение, пытаясь его разглядеть. Тот оказывается на соседней же койке, растягивая добродушнуюу улыбку. Одна нога лежит на кровати, а вторая… А второй нет. — Что… — Ты про это? — кивает Ники на свой обрубок, вздыхая тяжело. — Граната. Задело ногу почти под корень, вот и отрезали, чтобы не гноилась и не висела мёртвым грузом. Но это ничего. — хмыкает он. — Главное, что хотя бы жив остался. Спасибо Господу Богу, и за то, что уберег от такой судьбы моих братьев. — Они в порядке? — вырывается у Абрама. — Ну, Эндрю, как видишь, да — Ники отрывает одну руку от матраса, указав на изножье своей кровати, и Абрам наконец замечает Эндрю, возвышающегося над ними молчаливой тенью. Сердце пропускает несколько быстрых ударов при одном только виде его, и рука сама тянется схватить, притянуть в объятия, прижаться всем телом к этой могучей, устойчивой стене. Эндрю не отвечает на его порыв, но подходит ближе к кровати, бьёт Абрама коротко по ногам, заставляя убрать, садится на освободившееся место. — Я всё ещё зол на вас всех, — припечатывает он, когда Абрам снова тянет к нему руки. — Так что сейчас не смей меня трогать, — и будто вопреки своим словам он притягивает к себе чужое лицо, повернув боком, осматривает рану. Опускает взгляд и руку на живот, проводя ей по череде ножевых шрамов. Абрам гулко сглатывает и сжимает собственные руки, чтобы не коснуться в ответ. Не пригладить волос за ухом, не схватить за подбородок, повернув к себе, не припасть грудью к его груди, обхватив за шею. Дверь в лазарет открывается, но Абрам против обыкновения даже не поворачивается в ту сторону, продолжая созерцать Эндрю перед собой. Тот, закончив осмотр, не уходит, встав с кровати, а продолжает смотреть так же, будто пытаясь через глубину голубых его глаз добраться до самой души, до самого нутра, раскопать его и выяснить, что заставило Абрама ослушаться его строгого приказа. Хотя ответ прямо у него на ладони, во взгляде, полном умиротворения и обожания, в руках, что едва держатся, чтобы не схватиться за него. В словах, слетевших с губ Ната... Абрама, готовящегося к смерти на его руках. — Очнулся что ли? — знакомый язвительный голос раздаётся над головой, и Абрам наконец отрывается от Эндрю, только чтобы убедиться, что всё в порядке с его братом. Аарон… не совсем в порядке. Выглядит явно лучше, чем сам Абрам или Ники, однако и его внезапная атака не оставила без последствий. — Твой глаз… — Там же где и твоё ухо, — огрызается Аарон, даже не дав ему закончить, опускаясь на кровать рядом, осматривая пациента. Чёрная повязка на половину лица выглядит на нём почти угрожающе. — Я в порядке. Живой, руки-ноги на месте и даже башкой не тронулся, как некоторые. — Настолько всё плохо? — уточняет Ники. — Пока под успокоительными — нет. Но здесь его не оставят, слишком опасен и для себя, и для окружающих, — отвечает Аарон, даже не обернувшись. Дёргает Абрама на себя, заставив посмотреть ему в глаза, тычет ему туда, где должно быть его левое ухо. — Слушай сюда внимательно. Уж не знаю, как ты умудрился, но у тебя там огромная рваная рана и оттяпанное ухо. Повязку не трогать, не чесать, беречь, как зеницу ока. Если почувствуешь хоть немного, что высох клей и она отходит, пулей ищешь меня, я тебе её меняю. Своими грязными руками прикасаться не смей даже. Ты следишь, — его палец тычет Эндрю прямо в грудь, но тот даже не возмущается такой фамильярности. — Вот тебе индивид, которому действительно нужна твоя забота. А от меня отстань. Я сам разберусь. — А Ники? — спрашивает Абрам. — А я домой, — вздыхает тот невесело. — С такими травмами от меня здесь вреда будет больше, чем пользы. За меня не волнуйся, — растягивает он слабую улыбку. — В моём приходе все ребята хорошие. Они обо мне позаботятся. А я каждый день буду молиться за то, чтобы вы скоее победили и вернулись домой. И мы будем жить все вместе, долго и счастливо. — Да-да, — отбивается Аарон, поднимаясь с койки. Не прощается даже, когда переходит к другому пациенту. Эндрю бросает на Ники какой-то странный взгляд, и тот показательно закрывает уши, отвернувшись к двери. — А я, значит, остаюсь? — спрашивает Абрам осторожно, едва они получают подобие на приватность. — Значит, остаёшься, — кивает Эндрю. — Твои раны тяжелы, но не столь значительны. Выправишься и встанешь в строй. — Рад слышать, — выдыхает Абрам, сразу ловя на себе чужой презрительный взгляд. — Я просто рад, что смогу защищать тебя и Аарона. И всех остальных, кто ещё жив? — голос его падает на тон ниже, когда он спрашивает это. — Скольких мы потеряли? — Из тех, кого ты знаешь и на кого тебе не насрать, — делает акцент Эндрю. — Не так много. Эбби в тяжёлом состоянии тоже, — он кивает головой в сторону, и Абрам правда различает знакомую фигуру женщину на дальней койке. — В них с Аароном в обоих попали осколки гранат. Ещё трое из их же бригады мертвы, остальные отделались, как я, — он приподнимает рубашку, и Абрам видит несколько новых швов и фиолетовых синяков на его торсе. А ведь это, наверняка, далеко не всё. — Командир ведёт переговоры с главным штабом и несёт траур по своему сыночку, — продолжает Эндрю, натянув обратно рубашку. — Не по родному. Тот тоже в порядке, только опять вёдрами заливает в себя спирт. — Туда ему и дорога, — фыркает Абрам, подбирая к себе ноги. — Кто из девочек? — Лучше спроси у Аарона. Я не знаю их имён. — Ясно, — Абрам молчит несколько секунд, осмысляя услышанное, прежде чем спросить ещё раз. — Это все? — Даниэль мертва. Два этих слова бьют громом посреди и так не слишком ясного неба. Пальцы Абрама сильнее впиваются в его ноги, он до крови закусывает губу, а голову по новой начинают заполнять мысли. ТВОЯВИНАТВОЯВИНАТВОЯВИНАТВОЯВИНАТВОЯВИНА

Это всё — твоя вина.

— Мэтт? — осмеливается спросить он, поднимая на Эндрю затравленный взгляд. Она ведь была его любимой. Она носила его ребёнка. Он ведь мечтал стать мужем и отцом. — Аарон уже всё сказал. Да. Точно. «Пока под успокоительными — нет. Но здесь его не оставят, слишком опасен и для себя, и для окружающих». Абраму хочется взвыть. Хочется удавиться. Перестать существовать. Прямо как тот ребёнок, которого он убил. Потому что эти люди пришли за ним. Потому что куда больше он беспокоился об Эндрю, об Аароне и Ники. Не допустил и мысли о Даниэль, беременной и такой слабой, когда бежал сквозь коридоры. Возможно даже, он увидел уже тогда её труп, но просто не задержал взгляда. Он не может вспомнить сейчас ни лиц, ни тел, потому что тогда ему было плевать. Плевать на ребёнка, которого он мог бы спасти, защитить. Которому мог бы позволить родиться у двух людей, что иакренне желали его появления на свет, любили чистой любовью его ещё даже не рождённого. Он мог бы своими глазами видеть день ото дня, каково это, расти не в насилии и ненависти, а в заботе и обожании. Мог бы увидеть, как вырастет этот ребёнок, стать ему старшим наставником. Он бы столькому мог его научить: как защитить себя и своих мать и отца, как слышать то, чего не могут другие, как читать по губам и лицам искренние намерения. Научить с заботой и поддержкой, а не как его самого научила жизнь, через боль и страх. Он мог бы полюбить его как своего ребёнка, потому что родных у него не будет никогда, не когда объект его любви и желаний — мужчина напротив. И он срывается, припадая всё же к этому мужчине на грудь, обхватывая его обеими руками, содрогается в искренних рыданиях. Эндрю обнимает его, прижимая сильнее к себе, без единого сллва позволяя ему все. Забирает себе его слабость, его позор, без жалости и осуждения принимает его, заглушает его боль, даёт чувства покоя и тепла. — Это я виноват… — выдавливает из себя Абрам в перерывах между всхлипами. — Я не смог… Я не спас… Я… — Не ты обрушил на нас эти бомбы и этих людей, — звучит твёрдый голос у него над ухом. Его хватают за подбородок, задирая вверх, заставляя смотреть Эндрю прямо в карие глаза, в которых Абрам читает твёрдую решимость. — Ты сделал, всё, что мог. Ты защищал своих, пока хватало сил. И ты выжил, — он замолкает, неотрывно глядя Абраму в глаза. — Их смерти не на твоих руках, а на руках тех, кто поднял против них оружие. Тех десятков солдат, что приняли решение пойти убивать. Ты бы не смог остановить их всех, даже если бы постарался. Ты бы не смог всех спасти, — он закусывает губу тоже, опуская веки, тяжело выдыхая. — Просто прими, что иногда бывают обстоятельства, против которых мы бессильны. Слова бьют в самое сердце, выбивая из Абрама ещё один всхлип, и он сильнее цепляется за шею Эндрю, прижииаясь всем телом к его телу. Выдыхает судорожно ему в шею, когда пальцы Эндрю проводят вдоль его отрезанного уха, цепляют его кудри, с которых, наверняка уже по новой сошла краска, и снова надо будет втирать её в самые корни. — Натаниэль Веснински мёртв, — говорит ему Эндрю. — Это то, что передали наверх. Погиб при попытке приближённых его отца вызволить его из плена. Если там есть шпионы, то это скоро дойдёт до Мясника, и он успокоится. Никаких больше забегов через всю страну и страха за собственную жизнь. Натаниэля Веснински больше нет. Остался только Абрам, — он озирается по сторонам, проверяя, не смотрит ли на них кто, и шепчет на немецком. — Которого я люблю в ответ. Натаниэль даёт себе секунду осмыслить чужие слова. Даёт последним слезам засохнуть прозрачными кристаллами на его щеках, когда поднимает лицо к Эндрю. Когда хватает его за голову, прижимаясь своим лбом к его лбу. И чувствует руки Эндрю так же на своей голове. Они не целуются, не выдвигают одним этим жестом против себя обвинения в содомии. Но они понимают чувства друг друга и без слов, хранят их в своих касаниях, в своём единстве и взаимных клятвах запечатывают искреннюю любовь.