Под пушечный залп

Следующие дни проходят для Эндрю, так же, как и обычно прежде, — медленно и пусто. На линии фронта тишина, в штабе тоже. Только Ники улыбается чаще, особенно, когда рядом Абрам или когда навещает своего малыша-пациента, чтобы удостовериться, что тот идёт на поправку. Дом новоиспечённых молодожёнов в самом деле пустеет на следующий же день, брошенный так же, как был — они едва ли забрали с собой что-то помимо самого необходимого. Эндрю с Аароном перерывают его от доски до доски, умыкнув всё полезное, что там осталось, — от топора и посуды до иголок с нитками — потому что уверены, что Натали в эту глушь не вернётся, не после того, как фактически спасла жизнь одной явно небедной и щедрой даме и её будущему мужу. Абрам не торопится отправиться в кабинет Ваймака снова, держится ото всех особняком, лишь молчаливой тенью по пятам следуя за Эндрю, разделяя, как прежде, с ним его паёк, его пространство и его время. Раз в день натирает себе волосы углём, когда начинает сходить с них сажа, а потом Эндрю по получасу раздирает его патлы старым гребнем, вычёсывая грязь. Способ подсказал Ники, показав даже, как вернее делать, чтобы уж точно не заиметь себе в питомцы вшей вместо щенка. Он же осматривает Абрама, меняет повязки и снимает швы, поит противопростудным отваром, потому что Аарон помогать им отказался наотрез, пока Эндрю не даст ему внятного объяснения, зачем он это делает. Не то чтобы этот ультиматум помог ему хоть на шаг приблизиться к истине, но за грамотную попытку шантажа Эндрю бы даже мог накинуть ему личных баллов симпатии, не будь она направлена против него самого. Впрочем, его брат настырный настолько, что даже тащится за ним в лес, когда Эндрю с топором на плечах отправляется на охоту за рождественской ёлкой, сбагрив Абрама, едва оправившегося от простуды, на Ники, чтоб помогал тому готовить праздничный ужин для части с ещё несколькими их сослуживцами — по большей части, женщинами. Тот особо не сопротивлялся, только всё сверлил взглядом недовольным Даниэль, по виду которой сразу было понятно её положение, пока теребил широкий пластырь на своей ладони. Весь их путь проходит в полном молчании, разве что Аарон ругается благой матершиной каждый раз, когда по собственной невнимательности проваливается в сугробы по щиколотку, по колено, а то и по пояс. Эндрю в такие моменты даже не останавливается, лишь замедляет шаг, чтобы брат совсем уж не потерял его из виду, пока выбирается из снежной ловушки, так что, к тому моменту, как они подходят к лесу, тот промокший до нитки. Эндрю молча окидывает взглядом его штаны, прилипшие к ногам, и, поразмыслив немного, принимается рубить ближайшее к ним дерево. — Я понимаю, что из нас двоих умный близнец явно не ты, — хмыкает Аарон, обхватив себя руками и прислонившись к стволу другого дерева, пользуясь подвернувшейся передышкой. — Но думал, что уж отличить ель от кедра ты в состоянии. — Считай, что вместо этого я взял всю рассчитанную на нас двоих красоту. — Я только что назвал нас близнецами. Ты издеваешься? — Это не мешает мне быть симпатичнее тебя. Аарон на это лишь закатывает глаза, видимо, решив лишний раз не спорить. Или ему слишком тяжело говорить, даже снова спрятав лицо за своим любимым шарфом, — чем ближе конец декабря, тем сильнее холод наступает на пятки, потихоньку уже даже проникая сквозь стены, заставляя Эндрю заматываться в одеяло, как гусеница в кокон. С последним ударом топора массивный кедр, покачнувшись, падает на землю, раскидывая снег вокруг себя, и Эндрю опирается на него ногой, принявшись обрубать сучья, скидывая их в одну кучу. Аарон, кажется, наконец понимает, что он делает, отталкивается от другого дерева, опускаясь на колени перед кучкой чурок, но Эндрю тут же хватает его за шкирку, вздёргивая на ноги, усаживает на поваленный ствол. Отложив топор, сам опускается на колено, выкладывая из толстых веток кострище, крутит одну между ладоней, пока небольшой огонёк не пробивается наверх, растекаясь жаром по поленьям. — Ты ведь в курсе, что мы ровесники? — доносится глухо сверху. — И что я в состоянии сделать всё то же, что делаешь ты? — Кроме того, что найти нормальную дорогу по снегу, — язвит Эндрю, поднимаясь на ноги, даже не взглянув на брата. Отряхивает прилипший снег с колена и снова хватается за топор, продолжая рубить. Аарон бормочет под нос себе что-то, но всё же вытягивает промокшие ноги, подставляя их жару костра. Когда новая стопка кривых дровишек составляет собой достаточную на взгляд Эндрю кучу, он придвигает её ближе к брату, пальцем ткнув сначала на сучья, а затем и на огонь. — Ещё раз, — цедит Аарон сквозь зубы. — Мы ровесники. И ты сам признал, что умный близнец здесь я. Эндрю лишь непринуждённо пожимает плечами, закинув поверх них топор, уходит вглубь чащи, оставляя непутёвого брата сушиться у костра. Правда, оставлять его одного он не рискует, а потому бродит кругами, то и дело цепляясь взглядом за огонёк костра, пока ищет подходящую ёлку. Не слишком большую, чтоб разместить на ней те немногие яблоки и пряники, что удалось достать, и не оставить полупустой. Но и не слишком лысую, с пушистыми лапами, чтобы радовала глаз. Не то чтобы Эндрю так волновало, что будет стоять у них в коридоре следующую неделю, но чем больше на эту ёлку понавесят сладкого его сослуживцы, тем больше сумеет он умыкнуть себе в карман после полуночи. В конце концов он находит подходящее деревце, примеряется топором к тонкому стволу, парой сильных ударов повалив вниз. Ухватившись за ствол, тащит пушистыми иглами по снегу до самого кедра, где до сих пор, выставив ноги, сидит его брат. Эндрю бросает ель рядом, на пробу трогает его штаны, прикидывая, сколько им ещё здесь торчать, и шумно опускается рядом. Расставляет руки по бокам от собственной фигуры, откидывает голову назад, прикрыв глаза, наслаждаясь: никаких людских голосов и шумов, никакой перестрелки или бомбёжки. Только лесной ветер свистит в ушах да потрескивают сучья в костре. Умиротворяет. — Я решил проблему с Ники. Голос брата разрушает его спокойствие, а когда до Эндрю доходит смысл сказанных слов, в груди и вовсе начинает свербеть тревога. Он выпрямляется, сосредоточив всё внимание на Аароне, встречаясь с его пустым взглядом, в котором, однако, может прочесть и отголоски страха. Как и в сомкнутых тонкой полоской губах, в сжатых до покраснения кулаках и в трясущемся кадыке. — И как? — спрашивает Эндрю спустя полминуты чужого молчания. — Ты говорил, что удачно попался под руку Ваймаку, — начинает Аарон, расправляя плечи, тщетно стараясь казаться храбрее, чем есть на самом деле. — И я пошёл к нему, узнать, не подсказал ли он тебе способ вытащить Ники из этого дерьма. Он подтвердил, что так и есть, только не сказал, как именно. Но умный близнец тут всё ещё я, — на секунду в его глазах сверкает самодовольство, но тут же потухает обратно под тяжёлым взором Эндрю. — У тебя на выгуле сын Мясника, от которого ты таскаешь Ваймаку информацию, а привёл ты его аккурат в тот день, когда у нас всё пошло по пизде. Мне стоило догадаться раньше. — Молодец, можешь потом взять себе пряник с ёлки, — Эндрю поворачивается к костру. — И больше в это не лезь. Разговорить Абрама — моя задача. — Я даже пытаться не стал. Куда проще разговорить пьяного Кевина. И узнать, что никаких гарантий по Ники твой план не даёт. — Ты оглох? — Эндрю лениво снова поворачивает голову к брату. — Я только что сказал тебе не лезть в это. Я сам разберусь. — Можешь не утруждаться. «Сам» уже разобрался я. И, в отличие от тебя, наверняка, — Аарон выдерживает паузу в пару секунд, чтобы набраться храбрости для своих следующих слов, и выпаливает на одном дыхании. — Я договорился с Тереком. Им незачем отказывать солдату, если он сам желает подменить кого-то на поле боя. Ники остаётся в штабе. Вместо него ухожу я. Эндрю молчит секунду. Две. Три. Просто сидит неподвижно на одном месте, уставившись сквозь брата, пока тот, весь сжавшийся, осторожно, медленно, как перед диким зверем, выставляет перед собой блок из рук. Но он не успевает поднять его достаточно высоко, прежде чем у Эндрю наконец что-то щёлкает в мозгу, и он со всей силы бьёт его в нос, заставив рухнуть прямо в снег. Не сдерживаясь, не думая о том, какой синяк останется. Не думая вообще ни о чём, кроме того, какой, блять, идиот достался ему в братья. Аарон вскрикивает громко, схватившись за нос, истекающий кровью, даже не пытается встать, в ужасе отползая прочь, спиной вперёд, пока рука его неудачно не проваливается в ещё один сугроб, оставив распластанным и беспомощным. Эндрю, не скрывая того, как закипает от ярости его кровь, опускается на корточки, хватая его за ворот куртки. Одним резким движением вздёргивает наверх, заставив повиснуть в воздухе, даже когда отнимает одну руку, чтобы снова ударить, на этот раз в скулу. Аарон дёргается в его хватке, как рыба, попавшаяся на крючок удочки, сипит, то ли от боли, то ли от удушья, и Эндрю бьёт ещё раз, под подбородок, заставляя его вскинуть голову вверх, к небу, к Раю. Он бы, наверное, уже оказался там, не будь у Эндрю тех крох самоконтроля и рассудительности, что шепчут ему не убивать собственного брата. Он ведь дал обещание, что Аарон будет жить. А своих обещаний он не нарушает. Только вот как это сделать, когда его никудышный брат сам вставляет палки в колёса? Эндрю швыряет его на кедровый ствол, опускаясь на колено рядом, хватает за подбородок. Вертит и так, и сяк, чтобы оценить масштаб ущерба. Нос сломан наверняка, в остальном отделался парой синяков. Эндрю голой ладонью сгребает ком снега, прижимая к чужому лицу. Аарон протяжно стонет вновь, пытаясь уйти от неприятного холода, но Эндрю второй рукой хватает его за затылок, не позволяя сдвинуться с места. Думает. О том, как выпотрошит всех, кто его на это надоумил — сначала Терека, потом и Кевина с Ваймаком за то, что не умеют держать язык за зубами. Ещё Рико — чтобы некому было мстить за убитую родню. Ещё Моргана, из-за которого начался весь пиздец. Ещё блядского Абрама, который так долго тянул с ответом, что у его братца появилось свободное время на проявление своей дурости. Умный близнец, да? Да нихера. Правда, последний пункт утыкается всё в то же обещание, данное Абраму. Эндрю скрипит зубами от злости, отпуская брата, делает рывок к ближайшему дереву, со всей силы прикладывая кулак, чтобы хоть так выплеснуть накопившуюся ярость на всех тех идиотов, что окружают его. Покрасневшие костяшки ноют от столкновения с бугристой корой, и Эндрю бьёт другой, левой рукой, потом снова правой. Чередует кулаки друг с другом, представляя на месте этого ни в чём не виновного кедра всех, кого так проклинает сейчас, пока силы вконец его не покидают, оставаясь вмятиной на не таком уж и крепком стволе. Он оседает на снег, тяжело дыша, запрокидывает голову назад, проверяя, не смылся ли за это время Аарон. С него станется. Тот ловит его взгляд, самостоятельно теперь уже прижимая снег к сломанному носу. — Что? — гнусаво выдавливает он, поднимаясь со своего места. Ладонь в варежке закрывает значительную часть его лица, но Эндрю почти уверен, что на лице его брата сейчас сверкает злобный оскал. — Не нравится, когда самый близкий человек действует за спиной? Творит, что вздумается, не спрашивая тебя, даже словом не обмолвившись? — голос его переходит в крик, громкий, почти истеричный. — Как будто даже после многих лет вместе ты не достоин доверия. Как будто ты действительно такой бесполезный и ни на что не способный, что тебе надо всё разжёвывать, как малолетке, всё за тебя делать, иначе никак. Как будто ты даже не человек, всего лишь чей-то способ самоутвердиться! — голос его окончательно срывается на крик. Эндрю бы подойти и врезать ему ещё разок, чтобы заткнулся, но, кажется, он и правда выплеснул все силы в ярость, так что даже подняться на ноги получается с трудом. — Да, Эндрю, я про тебя, — всё не унимается Аарон, сочась ядом. — Хотя, сомневаюсь, что даже сейчас ты способен хоть на каплю понять то, что действительно чувствую. Ты же у нас самый умный, самый сильный и смелый. Ты единственный можешь всех защитить, всё сделать сам, а мы с Ники так, фон, группа поддержки, манекены без собственных чувств и мнения. Те, на кого ты можешь направлять своё великодушие, чтобы из раза в раз доказывать самому себе, что ты значим, что не бесполезен. Что твоё существование имеет смысл. — Ты сам попросил меня вытащить Ники, — огрызается Эндрю, всё же сумев выпрямиться во весь рост, сверлит уничтожающим взглядом брата, что на удивление твёрдо держится на своих ногах. — Или память подводит? — Потому что ты бы не позволил сделать это кому-то кроме себя! — снова кричит Аарон, отняв варежку от носа. Тот опух и посинел, засохшая кровь тонкой дорожкой осталась на чужой бледной коже, будто его брат сам слеплен из снега. — Не сказал бы я — сказал бы Ваймак. Потому что он не слепой. Вы жили и сражались бок о бок в одной роте, пока он не выбился в верхушку, и знает он тебя не хуже любого из нас. Знает, что никому кроме себя одного, ты бы не позволил нам помочь выбраться из этой ямы, потому что иначе окажется вдруг, что ты никакой не исключительный и не незаменимый. Но знаешь, что случается потом? — голос его падает, голова склоняется набок, а взгляд становится пустым. — Появляется сыночек Ваймака, которого ты и твой новый друг неплохо так разозлили, а тут, как удачно, попались под руку мы двое, любимые родственнички. Чем не мишень, на которой можно славно выпустить пар? Крикнуть, что ничего у тебя не выйдет, что, если мы правда на тебя рассчитываем, то мы кучка идиотов, потому что совет будет непреклонен. Что вы с Ники скоро отправитесь в ад, где будете вариться в одном котле за то, что братаетесь с нашими врагами. — И почему вы мне обо этом не рассказали? — скрипит Эндрю зубами. — Обвиняешь меня в том, что у меня есть секреты, когда сам утаиваешь от меня подобное. — А я должен был рассказать? — огрызается Аарон. — Чтобы что? Чтобы ты кинулся кулаками на сына командира, пустив по пизде всё ещё больше, чем было? Или чтобы в очередной раз сказал, что не наше это дело, что у вас с ним за тёрки? Чтобы молчали в тряпочку и не задавали вопросов, пока ты, как обычно, решишь всё сам? — он сплёвывает на землю кровавой слюной, утирая губы. — Как раз из-за этого всё и было в секрете. Ники не хотел, чтобы ты беспокоился, нарывался на проблемы из-за такой ерунды, получил по роже за то, что «защищал» от чужих слов, когда ему эта защита и не нужна была вовсе. А во мне просто вдруг проснулось осознание. Что, может быть, слова этого злобного выскочки не были порождением одной лишь его обиды на жизнь. Что, может быть, в этот раз ты правда не справишься, что весь твой «план» держится на вере в то, что верхушки действительно отпустят восвояси такого важного пленника как Натаниэль Веснински. Или что им не насрать на судьбу обычного солдата, которые тут дохнут пачками. Или что твоё слово они поставят выше слова Моргана, когда твой мальчик на побегушках выложит всё, что знает. И поэтому я промолчал тоже. Пока мы бродили по деревне, в голове уже сложилась примерная версия событий, но для чистоты эксперимента всё же выловил и разговорил Кевина, чтобы лишний раз убедиться. И знаешь, — он усмехается себе под нос, не двигаясь с места, когда Эндрю восстановив уже немного силы, делает несколько уверенных шагов к нему. — Тогда я понял: это мой шанс. Первый и, наверное, единственный шанс тоже сделать что-то для тебя, для Ники. Для нашей семьи. Доказать и себе тоже, что я не пустое место. Что тоже что-то в этой жизни решаю, а не просто слепо следую указке своего биологического клона, — он резко втягивает носом воздух, когда Эндрю, приблизившись, снова хватает его за шкирку, притягивая к себе, но не затыкается даже после резкой, хлёсткой пощёчины. — Я защищу Ники! Сам, я сам! Я уже сделал то, что хотел, и ты никак этого не изменишь! Просто смирись, что в кои-то веки это ты остался на заднем фоне истории! — Я заставлю их изменить решение, — говорит Эндрю холодно, отвешивая ещё одну пощёчину. То ли чтобы на этот раз наверняка заткнуть брата, то ли чтобы снова выплеснуть куда-то вновь закипевшую в венах ярость. — Ни ты, ни Ники не выйдете на это поле смерти. Я дал обещание, что вы оба будете жить, значит, так и будет. Я никогда не нарушаю своих обещаний. — Обещания, обещания, обещания, — передразнивает его Аарон, срываясь на истеричный смех. — Знаешь, я всё думал, кто же так сильно тебя однажды задел этим невыполненным обещанием, что превратил тебя в психа, на них помешанного. Первая любовь дал слово, что будете жить «долго и счастливо», а потом бросил как последняя скотина? Лютер не впечатлил своим видением «теперь уж точно счастливой семьи»? Новая пощёчина, кажется, всё же закрывает чужой чересчур болтливый рот. Эндрю смотрит на брата изучающе несколько секунд, прежде чем брезгливо отшвырнуть прочь, на снег, пока сам отправляется затушить костёр. Если есть силы так много болтать, значит, отогрелся наверняка. Можно прекращать торчать в холодном лесу и самое время вернуться в штаб, скинуть ёлку с её украшением на кого-то ещё, а самому пойти раскрасить кому-то рожу. Желательно, кому-то, кого грубая сила Эндрю убедит, насколько пагубным может быть решение отправлять под дождь из пуль его братьев, и что лучше им оставаться в штабе, в тепле, спокойствии и относительной безопасности. — Или мама, обещавшая, что она скоро вернётся с вечерней прогулки за веществами? Эндрю понимает, что чужие слова на время выбили его из мира только когда рукав его куртки начинает жечь уже не внутренней злобой, а вполне материальным огнём. Он сбивает пламя прочь с себя, всю свою ярость перенаправляет в ногу, которой тушит костёр, даже не обернувшись в сторону брата. Потому что сейчас, если честно, он не уверен, что не убьёт того, едва попадётся под руки. — Молчишь, значит, я прав, — отзывается Аарон, поднимаясь на ноги. — Вот только, позволь напомнить, она была и моей матерью. И мне тоже было обидно, что она вот так нарушила своё обещание, тоже было больно потерять её. Я тоже не раз и не два думал, как бы всё сложилось, если бы я не дал ей уйти, если бы увязался следом, если бы рассказал Лютеру о том, что она травила себя. Но, сколько не размышлял, так и не смог представить, как бы смогли мы, два пятилетних ребёнка, ей помешать. Она была сильнее, она была старше, у неё была своя голова на плечах. Не наша вина, что она выбрала топить себя в наркоте, когда у неё на руках было двое малолетних детей. И уж точно нет нашей вины в том, что она мертва. Нет твоей вины, Эндрю. Просто прими, что иногда бывают обстоятельства, против которых мы бессильны… — Хватит! — отрезает Эндрю на немецком, и Аарон вздрагивает от звука знакомого наречия, отшатываясь назад. Эндрю дышит тяжело, сжав кулаки, проговаривает, выделяя каждое слово. — Это не твоё дело. Я сам разберусь. Со всем сам. — Эн… — Я сказал сам! — крик Эндрю громкий настолько, что где-то рядом испуганно взмывает в воздух стайка птиц, каркающих ворон. Эндрю провожает взглядом взмахи их чёрных крыльев. Он не верит в приметы и присказки, однако на грудь будто камень опускается. У него плохое предчувствие. Эндрю подхватывает на руки ёлку и пинает в сторону топор, взглядом приказывая брату забрать с собой. Потому что он сам не рискнёт взять в руки оружие, как не рискнёт и оставить их свободными совсем. Потому что не уверен, что иначе не убьёт собственного брата. Он даже не проверяет, поняли ли его, только шагом, самым быстрым, на который способен, топает прочь по рыхлому снегу, совершенно не разбирая дороги, оттого и проваливается, как Аарон прежде, но тут же выбирается, продолжая свою дорогу. Снег за ним шуршит, и Эндрю знает, что это Аарон тащится на расстоянии в несколько шагов, боясь оказаться слишком близко. Правильно боится. Пусть боится. Если на зимнем ветру отмёрзли у него мозги, то пусть хотя бы страх будет тем, что заставит его забиться в свой уютный, тёплый угол, и не лезть Эндрю под руку, не мешать ему делать то, что должен. — С воз… — Мэтт даже не успевает договорить, когда Эндрю молча пихает ель ему едва ли не в лицо, даже не остановившись. Мэтт моргает пару раз недоумённо, прежде чем перевести взгляд на плетущегося следом Аарона и ужаснуться. — Какого чёрта? На вас напали? В лесу был враг? Эндрю не отвечает, исчезая из поля чужого зрения, дав своему близнецу возможность наречь его самым главным врагом без страха остаться со сломанным не только носом, но и ребром. Пусть говорит, что хочет, пусть хоть самим Сатаной кличет. Эндрю не волнует, что о нём думают его братья, пока они оба целы и в безопасности. Не волнует, что говорит ему Аарон, что вменяет ему чувствовать. Вина — это сожаление. Что-то, что Эндрю несвойственно, потому что сожаления бессмысленны. Прошлого не вернуть, времени не обратить вспять. Как бы часто они не думали о ней, что бы не говорили и не делали, мама уже не воскреснет. Восстать из мёртвых способна разве что память о ней, которую Эндрю так старательно запрятывал под кучей повседневных забот и мелких радостей, но которую Аарону обязательно нужно было вытащить с самого дна и кинуть Эндрю в лицо. Он рычит себе под нос, впиваясь пальцами в волосы, оттягивая их с такой силой, будто старается отодрать сам скальп со всеми мышцами, забраться пальцами внутрь черепа, прямо-ка мозгу. Нащупать нужные воспоминания и насильно протолкать их внутрь, глубоко-глубоко, вжать в стенку так, чтобы больше никто и никогда не сумел вытащить их вновь. Похоронить снова образ матери, её уставшие глаза и хриплый голос, её осанку, тщетно пытающуюся казаться прямой, когда Лютер отчитывал её на пороге собственного дома за то, как поздно она вернулась с работы забрать у Хэммиков своих детей. Её грубые, мозолистые руки, которые она клала поверх их голов, измеряя температуру или в редкой попытке приласкать, её еду, всегда немного подгоревшую, часто недосоленную, потому что соль была для них слишком дорога, чтобы есть не в праздники. Её хаотично шевелящиеся в пьяном и наркотическом бреду губы, широкие зрачки, которыми он смотрела на них с Аароном, её кулаки, когда у неё сдавали нервы, и близнецы попадались под руку. Её одежду, её растрёпанную причёску и уставшее лицо, её голос — всё, как было, в тот день, когда она последний раз переступила порог их квартиры. Эндрю думает, что слишком много о ней помнит, слишком много обо всём этом думает, когда давно нестриженные ногти впиваются в кожу головы, раздирая, кажется, до кровавых полос. На секунду ему кажется, что он чувствует фантомные руки матери на своих запястьях, но те сжимают слишком крепко для того, чтобы быть хотя бы женскими, не то что принадлежать призраку. Он дёргается, с яростным рычанием вырываясь из чужой хватки, вскидывает голову, уже занеся кулак, чтобы ударить наглеца, когда сталкивается со знакомыми голубыми глазами, мечущимися по его лицу с, кажется, искренним беспокойством. Бесит. — Мне не нужна твоя жалость, — сплёвывает Эндрю, прежде чем Абрам хотя бы успевает открыть рот. — И это тебя не касается. — Ладно, — легко отступает Абрам. — Но, кажется, у них другое мнение, — палец его перемещается себе за спину, и Эндрю понимает, что стоит у двери кухни, ловя на себе с десяток взглядов. Ники смотрит обеспокоенно, наполовину выйдя из-за стола, Дэн, кажется, тоже, а вот во взорах остальных девушек читается подозрение, смешанное со страхом, но вместе с тем готовность атаковать сразу, как опасность замаячит на горизонте, защищая себя и союзниц по несчастью. Два года назад они были прачками, швеями или кухарками, с самой юности знакомыми с трудом. Не то чтобы сейчас они далеко ушли от этих ролей, хотя среди них есть и несколько медичек. Взгляд Эндрю задерживается на одной лишь Эбби, что смотрит на него не то чтобы со страхом, а скорее с осторожностью. — Их не касается тоже, — сплёвывает он, возвращая всё внимание Абраму, когда взгляд вдруг цепляется за отсутствие пластыря. Повинуясь внезапному, почти инстинктивному порыву, Эндрю хватает его за запястье, склоняется ниже к самой ладони, пальцами обводит контур ожога, выставленного на всеобщее обозрение. Тот выглядит уже лучше, чем прежде, успел затянуться твёрдой коркой, хоть и ясно, что останется шрам. Впрочем, глядя на Абрама, не то чтобы ещё один застарелый след насилия для него такая большая проблема. И не то чтобы Эндрю вообще должно волновать, как поживает его рука, пока жив он сам. — Где твой пластырь? — всё равно спрашивает он, подняв глаза к Абраму. — Снял, — пожимает плечами тот. — Он слишком испачкался и расклеился во время готовки, так что Ники сказал снять и сходить заменить. — Но ты не заменил. — Не умею, а остальные все немного заняты, — пожимает плечами Абрам, не скрывая растянувшейся на губах улыбки. — Вот и отдыхаю на законных основаниях. — По крайней мере, приобщается к духу Рождества, — вклинивается в их разговор Дэн, фыркнув, возвращается к нарезке чего-то. — Его отец просто конченный мудак. Запрещать ребёнку праздники, потому что тот просто шумно радуется — что это за извращённый вид издевательств? Теперь я рада, что отец моего малыша именно Мэтт, сильнее, чем когда-либо. — Не говори такого раньше времени. Мой тоже сначала притворялся нормальным, чтобы окрутить маму, — грустно усмехается Абрам, не отрывая взгляда от Эндрю. — Зато жизнь с ним многому меня научила. Например, быть тихим. И быстрым, и незаметным. А ещё различать ложь, которую он бросал в лицо другим людям. Потому что в такие он всегда выглядел так же, как когда лгал о нашей семье. — И ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? — вскидывает вопросительно бровь Эндрю спустя полминуты взаимного молчания, в течение которых Абрам так и не отводит от него взгляда. На фоне сразу несколько голосов возмущённо ахают, кто-то неприязненно фыркает. — Эндрю, — Ники единственный среди всех решается подать голос. — Это было грубо. — Нет, — отвечает вместо Эндрю Абрам, даже не повернувшись. — Это был вопрос. И нет, мне нужна твоя жалость. — Тогда зачем ты рассказываешь мне это? — Не только тебе, Миньярд, — фыркает, кажется, Кейтлин. — Ты тут так-то не один. Кстати, а где твой второй? — спрашивает она уже куда более заинтересованно, но, столкнувшись, с Эндрю взглядами, делает вид, что очень занята разделкой утки. Как будто она не зажимается с его братом по углам, думая, что Эндрю не знает. А Эндрю знает о своих братьях всё и всегда, просто иногда молчит, чтобы не заставлять их тревожиться, не разрушать моменты их редкого счастья, пока сам разбирается с проблемами. С их общими проблемами, потому что Эндрю всего себя готов отдать во имя их семьи, так, как это не делали ни Мария, ни Лютер, ни даже Тильда. Жаль, не ценят, и каждый раз Эндрю остаётся в их истории очередным злодеем. Пусть так. Переживёт. Это его проблема, а не их, а его проблемы могут и подождать. — И то верно, — Ники вопросительно склоняет голову на плечо. — Где Аарон? — В медицинской части, — звучит над ухом чужой бас, и Эндрю с Абрамом вскидывают головы вверх почти одновременно, глядя на подошедшего Мэтта. Тот коротко машет им в приветствии, задерживая подозрительный взгляд на Эндрю, но вскоре обращает всё своё внимание девушкам. — Как он сказал, убегал от брата и неудачно врезался в дерево. Так что нужно немного привести себя в порядок. Эндрю чувствует, что на него смотрят так же, как он сам сейчас смотрел бы на брата, будь он рядом. Придумал отмазку на ходу или с самого начала решил всё немного изменить? Защищает Эндрю? От чего? От злобных взглядов в спину? Как будто ему не плевать. Как будто самому Аарону не плевать, что будет с его братом, когда тот сломал ему нос. Наверняка, прикрывает себя, от Ники в том числе, чтобы он не побежал падать в ноги командиру, упрашивая поменять их обратно. Если задуматься об этом, у его семьи странная привычка к самопожертвованию. С той лишь разницей, что Эндрю знает, чего ему это будет стоить, а они двое — нет. И никогда не узнают. Он об этом позаботится. Он, чёрт возьми, дал обещание, что защитит их. — Вы поссорились? — обеспокоенно спрашивает Ники, вытерев руки случайным полотенцем, подходит ближе, неуверенно протягивая к нему руку. — Что случилось? — У него спроси, если так интересно, — огрызается Эндрю, решив оставить мысли об Аароне на момент позже, когда этому самому Аарону больше не будет угрожать смерть от пули среди клубов грязного дыма. Он хватает Абрама за запястье, утягивая за собой. — Пошли. — Эй, куда? — возмущается Даниэль. — Зачем он тебе? — Кое-что обсудить и расставить точки над И, — отвечает вместо него Абрам, накидывая поверх рубашки повязанную до того поверх бёдер куртку. — Вернусь сразу, как закончим. С вами, оказывается, не так плохо. — Какая высокая оценка, — закатывает глаза Марисса, ткнув в его сторону ступкой. — Но возвращайся тогда сразу с пластырем. А то один Ники отдувается. — С удовольствием составлю компанию ему и вам, — парирует Мэтт, входя внутрь, растягивая на губах искреннюю улыбку. — Своей будущей жене, — поправляет его девушка, имени которой Эндрю не знает, да и не стремится, уже утаскивая Абрама прочь. — И не ври, что ты здесь не ради неё. — И это очень мило, — поддакивает Ники. — Вы просто очаровательны. Прошу, дайте слово, что я буду крёстным отцом вашему ребёнку! — Кажется, у тебя скоро будет племянник, — хмыкает Абрам, покорно следуя за Эндрю. — Как ощущения? — Не ты ли желал, чтобы этот ребёнок даже не появлялся на свет? — парирует Миньярд. — Я говорил не это. Я просто не хотел, чтобы он появлялся здесь, — Абрам делает глубокий вдох. — Когда вокруг жестокость и смерть. Но не стану же я в самом деле вырывать его из чрева матери. Я не монстр, — он вдруг останавливается, заставив и Эндрю замереть на месте, и вырывает свою руку из его хватки. Эндрю успевает напрячься, не зная, к чему готовиться, но Абрам тут же протягивает ладонь ему обратно, переплетая между собой их пальцы. — Просто подумал, что это как-то странно, что я всё время как собака на поводке, — поясняет он, уловив чужую вздёрнутую в вопросе бровь. — У нас вроде как сделка. А в сделке обе стороны должны быть равны. Эндрю молчит несколько секунд, глядя на их сцепленные ладони, прежде чем расцепить обратно. Абрам вздыхает глубоко, но принимает его решение, вскинув руки вверх в сдающемся жесте. И комично выпучивает глаза, когда Эндрю вновь переплетает пальцы, только уже с другой ладонью, той, на которой нет ожога. — Если стороны равны, то они равны во всём, — отвечает Миньярд, отвернувшись, крепче сжимает чужую руку, таща к выходу. — Ты мог оставить, как было. Мне совсем не больно. — Тогда просто заткнись. Если боли нет, то и разговаривать о ней незачем. — Как скажешь, — Абрам нарочно делает паузу в несколько секунд, прежде чем выдохнуть обращение. — Злюка. — Я запрещу тебе общаться с моим братом. — Мы вроде только что решили, что я не твоя собачка, чтобы ты что-то за меня решал. — Команды «голос» не было. Абрам усмехается себе в кулак, но и правда затыкается до самого конца пути. Часовые на входе Эндрю незнакомы и он им тоже, так что приходится подождать несколько минут, когда один из них вернётся на свой пост в компании Кевина. Тот скептически смотрит на их сцепленные руки, когда кивком головы велит пропустить внутрь и командует следовать за собой. — Не держи его так, — говорит он тихо, когда они, минуя нескольких попавшихся на глаза офицеров, останавливаются у нужной двери. — Не давай ещё больше поводов подозревать себя в предательстве. Абрам цокает, закатив глаза, но всё же Эндрю чувствует, как он тянет пальцы из его руки. И сжимает сильнее, не позволяя. Абрам оторопело смотрит сначала на их сцепленные руки, поднимает взгляд на самого Эндрю. В глазах его читается непонимание, меж тем смешанное со странным облегчением и радостью, едва заметной в приподнявшихся уголках губ. И пальцы цепляются за Эндрю с той же силой, что и его собственные, когда он с самодовольной ухмылкой поднимает лицо на Кевина. Тот смотрит на них несколько секунд, прежде чем развернуться, нажав на дверную ручку. — Как хочешь. Но я предупредил. Комната Ваймака выглядит не хуже, но и не лучше собственной казармы Эндрю. Такие же голые, немного облупившиеся стены, люстра с одной лампой, кровать и стол со стульями. Разве что окно у дальней стены приковывает к себе взгляд как что-то действительно недоступное простым солдатам. На столе чисто, но пусто, а сам он сдвинут ближе к кровати, чтобы могли уместиться все трое. Или четверо. Зависит от того, для кого старались этим днём руки Эбигейл. Рико, ожидаемо, смотрит брезгливо на их соединённые руки, сидя на отцовской кровати. По уставу, конечно, им с Кевином следует быть сейчас в своей казарме, а не в офицерском здании, но негласное правило дополнительных маленьких привилегий для родни или возлюбленных командующих все просто принимают как данность. Но при этом простого солдата готовы выставить под обстрел за одну лишь неправильную молитву. — Я тебя слушаю, парень, — Ваймак облокачивается на стену, а Кевин забирает со стола блокнот и карандаш, закусывает его кончик, приготовившись записывать всё важное, что вылетит из уст пленника. Но Абрам не успевает и рта раскрыть, когда вперёд выходит Эндрю, сверля Ваймака обвиняющим взглядом. — Ты рассказал Аарону. — Он сам догадался. Лишь спросил меня, прав ли он, — Ваймак склоняет голову набок. — Ты не нарушаешь обещаний, Эндрю. А я не лгу своим людям. — Ты знаешь, что он сделал? — Это был его выбор, Эндрю. — Ты мог отговорить. — Мог, а не должен, — Ваймак хмурится. — Не забывай, с кем ты говоришь, солдат. Я закрою глаза на твой не самый уважительный тон, но ты не имеешь права указывать мне, как и что делать. Как и я не имею права распоряжаться жизнями солдат, пока мы не на поле боя. Если твой брат принял это решение, я не могу его отговорить, — он делает паузу, равнодушно взирая с высоты своего роста на медленно закипающего Эндрю, которого от попытки напасть на собственного командира удерживает лишь рука Абрама, вцепившаяся в запястье. — Но для того, чтобы обмен утвердили, нужно согласие Николаса, а я догадываюсь, что он пока даже не знает о планах твоего брата. И, если он его не даст, всё останется так, как есть сейчас. — Предлагаете мне швырнуть в мясорубку двоюродного брата вместо кровного? — Я ничего тебе не предлагаю. Лишь говорю, как всё может произойти. — Почему мы вообще позволяем ему говорить что-то? — фыркает Рико, мгновенно приковывая к себе все взгляды. Но его, кажется, это не слишком-то смущает. — Открывать рот здесь должен только сын Мясника. Только поэтому эти двое здесь. — Помнится, тебе не очень понравилось, когда я открыл рот в прошлый раз, — Абрам самодовольно задирает подбородок. — Или тебе по вкусу, когда тебя выставляют идиотом, сын Мориямы? Рико багровеет на глазах и замахивается, швыряя что-то прямо в Абрама. Эндрю успевает перехватить предмет в воздухе, подносит ближе к глазам, расматривая небольшую, красками расписанную коробочку, что волей-неволей, но вызывает некоторое уважение. Не так просто сейчас их достать, тем более, на фронте. — Рико! — тут же вспыхивает Кевин. — Это же мой подарок! — Для меня, — парирует Рико. — А значит, он почти уже мой. И я сам решаю, как им распорядиться. Не разводи драму. — Если он драма, то ты комедия, — снова встревает Абрама. — Причём написанная кем-то без грамма таланта и хорошего юмора. Такие обычно сжигают дотла, чтобы навсегда уничтожить доказательства своего позора, но, кажется, твой отец пожалел на тебя даже одной спички. — Зато твой не пожалел, — оскаливается Рико, но невооружённым взглядом заметно, как трясутся в гневе его руки. — Ни спичек, ни ножей, ни… от чего, говоришь, тот уродский шрам на лопатке? — О, это был утюг, — легко отзывается Абрам, и от этих слов Эндрю впервые вздрагивает одновременно с Кевином. — Неужто это благо цивилизации тебе незнакомо? Какая жалость. Я бы мог предположить, что и такая элементарная забота, как глаженная одежда, тебе незнакома. Но, глядя на великодушие командира Ваймака, что, несмотря на твою неуравновешенность и отсутствие интеллекта, позволил тебе разделить юность и, полагаю, детство со своим родным сыном, не смею оскорбить его своими словами, — он кивает Ваймаку, что глядит на него с неодобрением, но пока молчит. — Так что, видимо, тебя даже немного перелюбили и ни разу за всю жизнь ты не отвечал не заботу такой же заботой, если даже не знаешь, как её проявить. И так как, увы, никто не увидел в твоей излишней балованности проблемы, ты до сих пор твёрдо уверен, что тебе полагается безоговорочная любовь ото всех и каждого, даже если ты относишься к ним не лучше, чем к бродячей собаке на людной улице. Хотя знаешь, бродяжек, по крайней мере, иногда подкармливают, с ними играются дети, — он делает паузу, пока уголки улыбки растягиваются до самых ушей с той же силой, с какой пальцы Рико сжимаются в кулак, а зубы стискиваются до неприятного скрежета. Быть может из-за того, каким искренне разозлённым и оскорблённым он выглядит, ухмылка Абрама кажется Эндрю такой привлекательной. — И знаешь, в отличие от тебя, дворняжки бывают милыми. — Под конец поменял местами дворняжек и людей, — лениво добавляет Эндрю. — Минус балл за речь. — Не моя вина, — пожимает плечами Абрам. — Нахождение в комнате одного идиота, как известно, снижает общий уровень интеллекта у всех остальных. Ох, надеюсь, я не подписал себе только что смертный приговор? — он невинно хлопает глазами, обращая вновь своё внимание Ваймаку. — А то знаете, когда я находился во владениях его отца, тот был весьма обидчив. — Я считаю низким использовать своё служебное положение для решения личных разногласий. Иначе бы Эндрю не было здесь сейчас, — Ваймак звучит удивительно спокойно, а Кевин осторожно встаёт позади сводного брата, готовясь, видимо, остановить его, если тот вдруг опять сорвётся. — Однако ты переходишь некоторую грань, на которую я могу закрыть глаза как военный командир, но не как отец, — он отделяется от стены, подходя ближе, и хватает Абрама за подбородок, сжимая своими мозолистыми сильными пальцами, за подбородок задирая наверх, заставляет взглянуть себе в глаза. — Я простил тебе её однажды, когда мой сын тоже… перешёл некоторую черту, — взгляд его недвусмысленно скользит по чужому телу, прежде чем снова вернуться к лицу. — Простил во второй раз, когда он начал бросаться обвинениями лишь из-за крови, что течёт в твоих венах. Но в этот раз ты затронул эту тему лишь чтобы надавить на больное место, — пальцы исчезают с подбородка, и вместо них на щёку опускается хлёсткий удар. Эндрю подхватывает покачнувшегося от неожиданности, силы и всё ещё не до конца затянувшихся ран Абрама, со злобой взглянув на Ваймака, но тот смотрит в ответ с нарочитым равнодушием. — Кевин и Рико оба мои сыновья, по крови или нет. Они с одинаковой любовью были взращены мной, моей женой и Тэцудзи и одинаково мне дороги. И каждый, кто утверждает обратное, оскорбляет вместе с ними ещё и меня. Я не стану отправлять тебя под трибунал за то, что собачишься с одним из моих сыновей, но в следующий раз без раздумий разобью тебе лицо, если скажешь, что кто-то из них не мой чужой мне ребёнок. Ясно выражаюсь? — Да, — хрипло отзывается Абрам, всё ещё держась за свою щёку. Эндрю видит, как отпечатком руки выкраснела в месте удара кожа, и как довольно смотрит на это Рико. Ему хочется оставить на нём такие же следы за то, как больно сейчас, должно быть, Абраму. — Но тогда и он пусть не зовёт меня сыном Мясника, — подаёт голос Абрам, выпрямляясь. Рука его всё ещё держится за щёку, а ноги подрагивают то ли от силы удара, то ли от стали в голосе Ваймака, но спина удивительно пряма. — Пусть он и не отказывался от меня как от сына, я всю свою жизнь хотел отречься от него как отца. Ради этого я пошёл на сделку с Эндрю, с вами. Чтобы убраться прочь и никогда больше не слышать фамилию Веснински, обращённую ко мне. — Рико? — Ваймак поворачивается к сыну. Тот метает в Абрама злобный взгляд, но всё же кивает. — Как будет угодно, отец. — К слову об этом, — откашливается Кевин. — По-моему, мы сильно отошли от изначальной темы. Ты хотел рассказать нам что-то? — Да. Всё, что знаю и не сказал до сих пор, — Абрам крепче сжимает пальцы Эндрю, которые, на самом деле, так и не выпустил с тех самых пор, как они переступили пороге, но Эндрю понимает это только сейчас. — У моей матери были тайные союзники в землях Морияма и, насколько мне известно, остались там до сих пор. Столь же влиятельные в политическом мире, сколь осторожные, и потому нерешительные. Но если вы свяжетесь с ними через шпионов и сумеете убедить играть на своей стороне, они помогут вам понемногу разрушать военную диктатуру изнутри, и вместе с вашими атаками на фронте это сильно приблизит победу. — И с чего нам быть уверенным, что ты не лжёшь? — заводит одну и ту же шарманку Рико, сжимая простынь под собой в слабой попытке сдержать свою агрессию. — О, ну если ты… — Только по делу! — вместе с сильным ударом по столу чужое возмущение звучит ещё громче. Тем страннее слышать его от Кевина. — Мы и так уже потратили добрых пять минут на перепалку. Хватит. — Ладно-ладно, — быстро сдаётся Абрам, недовольно хмыкнув. — Но один наводящий вопрос я себе всё-таки позволю. Вас совсем не смущает, что сын главнокомандующего, пусть и не самый любимый, оказывается вдруг за сотни и тысячи километров от дома на линии боевых действий? — Смущает, — кивает Ваймак, задумавшись. — Хочешь сказать, союзники твоей матери помогали тебе пересечь границу? — Если бы, — отрешённо кивает Абрам. — До границы ещё нужно добраться. Но по крайней мере они помогли нам убраться из столицы. — Вам? — То, что у вас оказался я один, не значит, что изначально я был один тоже, — Абрам слабо хмыкает. — Мы с мамой бежали вместе, когда отец убил моего дядю, и она поняла, что на родине мы больше не в безопасности. И случилось это гораздо раньше, чем вы можете предполагать. Просто отцу было выгоднее сочинить сказку про болезнь жены и появившуюся вдруг нелюдимость сына, чем признаться, что он упустил их, позволив сбежать. Возможно, даже, на земли врага, — он замолкает на несколько секунд, собираясь с мыслями, снова сжимает руку Эндрю сильнее, чем стоило бы, впиваясь ногтями в его бледную кожу. Эндрю ему это позволяет. Остальные тоже молчат, не желая прерывать. — Семья Моро, — наконец выдыхает Абрам. — Они помогли моей матери с фальшивыми документами, их люди, разбросанные по стране, переправляли нас из пункта в пункт. Проблема была лишь в том, что у моего отца по стране не меньше доносчиков. Мы красили волосы и носили парики, старались не задерживаться нигде надолго, но и не навести подозрений на наших благодетелей, так что продвигались не очень-то быстро. Ещё приходилось подолгу задерживаться в бомбоубежищах и мучаться с пропускными пунктами, где тоже не обходилось без крыс, но наступление приближало ваши границы, территорию, где ему будет сложнее нас отловить. Мы надеялись залечь на дно где-то в глубине вашей страны, чтобы наш след было сложнее обнаружить. А когда война закончится, и отца казнят, может быть, вернуться обратно. Мне всё ещё положено кресло моего дяди как единственному наследнику семьи. — Но твоей матери здесь нет, — заключает Кевин. — Её схватили? — Она мертва, — глухо отзывается Абрам. — Умерла ради того, чтобы в живых остался я. Чтобы продолжал бежать, пока не найду место, где отец меня больше не достанет. — Ясно, — Кевин старается звучать равнодушно, как и положено солдату, но всё равно слишком заметно, с какой силой сжимает он блокнот. Рико смотрит на него скептически, но всё же хватает за руку, притягивая ниже, к себе, шепчет на ухо что-то, чего с места Эндрю не разобрать. Но, что бы это ни было, оно срабатывает. Кевин кивает согласно, немного расслабляясь, и сводный братец выпускает его, хлопнув разок по ноге, прежде чем обратить свой взор к Абраму. — Опуская воду и сопли, можно связаться с этими Моро, чтобы попробовать убедить их подыграть нам взамен, допустим, на оправдательный приговор? — в ответ Рико получает лишь неопределённый жест плечами, но, кажется, вопрос был риторический. — Мы передадим эту информацию к высшему командованию. Ещё есть что-то полезное? — Нет. Точнее, почти, — Абрам поворачивается к Ваймаку. — Моя часть нашей сделки исполнена. Что до вашей? — Гарантировать ничего не стану, — признаётся Ваймак. — Но если твои слова про единственного наследника правда, можешь попробовать запросить политического убежища. Твой дядя… Стюарт Хэтфорд, верно? — Он самый, — кивает Абрам. — Но на самом деле я хотел бы немного изменить свою просьбу. Убить двух зайцев одним выстрелом. Из вашего разговора с Эндрю я подчерпнул для себя кое-что новое, недостающие детальки пазла. Понял наконец-то, зачем он со мной возился, — на губах его появляется лёгкая усмешка. — И я хочу ответить ему на его заботу той же монетой. Прошу вас принять меня в ряды вашей армии и отправить в атакующий отряд вместо Николаса Миньярда. С минуту в комнате царит гробовая тишина, нарушаемая лишь скрежетом крутящихся вихрем шестерёнок в голове Эндрю, пока он неотрывно смотрит на Абрама. Тот так же неотрывно смотрит в ответ, растягивая довольную ухмылку, всё ещё сжимая его пальцы между своих. И на несколько секунд Эндрю вообще забывает, что в комнате есть кто-то кроме них. Всё его внимание, все его чувства и мыслм посвящены одному человеку — Абраму, недвижимой статуей застывшему перед ним, с пепельно-чёрными кудрями, из которых завтра снова начнётся пробиваться природная рыжина. С голубыми глазами, доставшимися от отца, но в которых Эндрю не видит ни капли его алчности и жестокости. С его чистой, честной улыбкой, растянувшейся на потрескавшихся и искусанных губах. Губах, которые Эндрю хотелось расцеловать ещё в первый день их знакомства, но сейчас хочется как никогда прежде. — Николаса Хэммика, во-первых, — разрушает повисшую тишину голос Ваймака, и Абрам с явной неохотой отворачивается от Эндрю, чтобы посмотреть на него самого. Тот окидывает его оценивающим взглядом. — Во-вторых, могу я узнать, откуда вдруг такое желание? Ты угрожал ему, Миньярд? Эндрю молчит, даже не повернувшись в его сторону. Он на глупые вопросы не отвечает. — Какого отвратительного мнения вы о собственном солдате, командир, — фыркает Абрам, растягивая сильнее прежнего свою ухмылкус которая ьеперь куда более походит на оскал. — И, кажется, я ещё при первом нашем знакомстве доказал и наглядно показал, что, когда мне угрожают, я не подчиняюсь, а плюю этим людям в лицо. Верно, Рико? Кевин хватает брата, прежде чем тот успевает кинуться с кулаками, удерживает крепко, успокаивающе что-то шепча на ухо. Тот шипит и рычит, как дикое животное, пока пытается вырваться, но достаточно Ваймаку пару раз откашляться с явным намёком, притихает, при том продолжая сверлить Абрама ненавидящим взглядом. — Тогда что послужило тебе мотивацией? — Обещание. Я дал Эндрю слово, что, если выпадет шанс, я защищу его братьев, так же, как он защищал меня. И, как по мне, не пустить их в «мясорубку», — Абрам делает руками кавычки. — Подходит под определение «спасти их задницы». Да, и насколько я помню, ваш сынок сам предлагал мне присоединиться к войскам, — он ехидно смотрит на Кевина, что невольно сжимается под его взглядом. — Это было до того, как ты назвал себя единственным наследником Хэтфордов… — бормочет он. — Это многое меняет… — Только если ты уверен, — перебивает его Абрам. — Что Морияма одержат вверх в этой войне, и расстановка сил в их политической арене останется такой, как хочется им, а не вам. Не слишком-то мотивируют на победу такие размышления. Но, даже если так, объявите Натаниэля Хэтфорда-Веснински без вести пропавшим. Или погибшим от пыток. Быть просто Абрамом мне нравится больше. — А ты точно понимаешь, на что соглашаешься? — скептически вздёргивает бровь Ваймак. — Ты можешь умереть в первую же минуту, как отправишься в бой. И это не говоря о том, что у тебя не будет при себе оружия кроме одного пистолета. И Николас, и Аарон медики. — Я почти два года провёл в бегах, скрываясь от кучки хорошо вооружённых садистов — пешек моего отца, — глухо говорит Абрам. — Когда твоей жизни и жизни твоего самого близкого человека грозит опасность, быстро учишься и ремеслу врача, и меткости стрелка. Как и запоминаешь на старой карте места, где тебя не ждёт ничего кроме плена и переправки к главному кошмару, — он роняет голову на плечо, исподлобья глядя на Ваймака. — В моих способностях можете не сомневаться. — Приму к сведению. Можете быть свободны, оба. Абрам возвращает голову в прежнее положение, когда Эндрю, не прощаясь, тянет его за собой в коридор. Едва за их спинами закрывается дверь, Эндрю хватает его за подбородок, внимательно изучая чужие глаза. — Если надо прорыдаться по мёртвой матери, — он указывает себе за спину, на тупик в конец коридора. — Делай это здесь и сейчас. Меньше шансов, что попадёшься на глаза кому-то постороннему. — Забота бьёт через край, — грустно хмыкает Абрам, отводя взгляд в сторону. — Я в порядке. Это было достаточно давно, чтобы я успел смириться. Тем более, когда за тобой продолжает гнаться кучка головорезов, не то чтобы у тебя есть много времени на скорбь. Ты просто… принимаешь это. Пытаешься привыкнуть, что теперь ты один, сам по себе. Спишь хуже, потому что некому охранять твой сон. Ненавидишь себя больше, потому что выглядишь уже теперь не просто как убийца. А как тот, кто убил твою мать тоже. — То, что ты выглядишь, как он, не делает тебя им. Я выгляжу, как Аарон, но это не делает меня таким же идиотом. — Почему-то мне кажется, что он о тебе думает так же, — хмыкает Абрам, покорно следуя за Эндрю к выходу. — Нет. Он считает меня монстром. — Тебя? — Абрам выгибает в недоумении бровь. — Ему стоит проверить зрение. Я видел много монстров. Ты не похож ни на одного из них. — Я постарался над тем, чтобы ему и Ники не пришлось увидеть ни одного. Вот и остался крайним, — Эндрю минует часовых, не обратив на них внимания. Отпускает Абрама, достаёт последнюю сигару из пачки. Надо будет как-нибудь достать новую. Щёлкает зажигалка, и струя дыма вздымается в воздух. Абрам, вдыхающий его, ощущается уже почти частью этого недолгого ритуала для успокоения его души, и Эндрю щурит глаза в подозрении. — Наш обмен неочевидными фактами ещё в силе? — Я правда выложил им всё, что знал. Хотел покончить со всем сегодня. Если бы ты не сказал, я бы потащил тебя сам, — Абрам снова затягивается чужим дымом. — Допустим, что это не считалось. Хочешь узнать что-то конкретное, верно? Эндрю хотел спросить, откуда у него дурацкая привычка вдыхать дым, не вкушая никотина, но этот вопрос перекрывается другим, более значимым. — Мы заключили сделку, чтобы ты сохранил свою жизнь и убежал отсюда так далеко, как сможешь. Но ты решил остаться, — он останавливается, повернув голову к Абраму. Вглядывается в чужое лицо, тщетно стараясь прочесть ответ в нахмурившихся угольных бровях, в глубине голубых глаз, может быть, в сцепившихся друг с другом пальцах. — Более того, выйти на поле боя, где ты будешь в постоянной опасности. Что-то не сходится. — Кажется, я уже отвечал на этот вопрос. Я дал тебе обещание. — Тогда зачем ты мне его дал? — продолжает наседать Эндрю. — Зачем кому-то вроде тебя ставить под угрозу собственную жизнь ради кого-то другого? — Потому что тогда, по крайней мере, это будет жизнь. Эндрю ничего не говорит, недвусмысленно намекая продолжать. Абрам молчит некоторое время, собираясь с мыслями, сложив руки на груди, ёжится от холода. Эндрю, не докурив, тушит сигару об стену и затаскивает его внутрь, чтобы не мёрз. — Мой отец плохой человек, — наконец подаёт голос Абрам. — А ещё плохой муж и отец. Он избивал нас, меня и мою маму, каждый день, по любой причине и поводу. Резал меня, душил, обжигал, — он глубоко втягивает носом воздух, погружаясь в не самые приятные воспоминания, хватает Эндрю за руку, чтобы не провалиться полностью, зацепиться за этот мир. Эндрю не возражает, сильнее сжимая чужие пальцы, и это немного приводит Абрама в чувства. — Мы были нужны мы лишь как Хэтфорды, чтобы после смерти отца и дяди он на правах мужа единственной наследницы официально занял их место в кругу приближённых Кенго. Однако даже в те времена у меня было что-то, что давало импульс раз за разом просыпаться, вставать с кровати и начинать новый день. Мама, дядя, его кошка Миллисента, — он растягивает слабую улыбку, глядя на Эндрю. — И один друг. Мальчик, мой ровесник, сын друзей моего дяди, с которым мы часто играли у него дома. Жан Моро. Он очень красиво рисовал, хорошо играл в шашки и так забавно картавил, — улыбка становится шире. — И каждый раз, когда мне было плохо или больно, я думал о том, как скоро снова встречусь с ним, и мы устроим вечер кино, битву подушками, а может, он снова целый час будет рассказывать мне о тех книжках, что успел прочитать с этой очаровательной картавостью. И каждый раз, когда я думал о нём, мне хотелось жить. Вопреки попыткам пешек отца сломать меня, сделать безвольной куклой, его удобной марионеткой в кресле советника, если его Хозяин посчитает, что лучше будет усадить туда кровного Хэтфорда, чем мелкого аристократа, выбившегося в люди только через брак с матерью. — И твой дядя позволял всё это? — Ему связали руки мои тупые бабка с дедом, — в чужом голосе Эндрю слышит тихую ярость, которую Абрам даже не пытается скрыть. — Когда узнали, что мама беременна без брака, выдали за того, с кем она лишь раз по молодости разделила постель. Они видели её, видели меня, но каждый раз твердили, что это ее наказание за позор, который она навлекла на семью. Отец никогда бы не позволил дяде что-то с этим сделать, пока был жив, а когда отошёл в мир иной, отец отправил следом и дядю Стюарта, почувствовав угрозу, — он замолкает, глубоко втягивая носом воздух, прикрыв глаза. Медленно выдыхает, распахнув их вновь, глядя на Эндрю. — И тогда мы с мамой сбежали. Я даже не успел попрощаться с Жаном, потому что мама быстро вбила в меня, что превыше всего моя жизнь, а кулаки её были едва ли легче, чем у отца. Думаю, тогда всё и началось. И впредь каждый раз, когда я хоть заикался о том, чтобы задержаться, спрятаться, перевести дух на несколько дней, получал тумаков вновь. И каждый раз, стоило мне заболтаться со случайным прохожим, отвлечься на щенка, сделать ошибку в новой липовой биографии, которые приходилось менять едва ли не каждый месяц, всё заканчивалось побоями. Потому что во главе угла и превыше всего моя жизнь, — снова глубокий вдох и выдох. — И даже умирая, она приказала мне лишь бежать. Без цели и смысла, просто добежать, добраться до границы, не умерев под взрывами и пулемётной очередью, не получив ножа в сердце и не дав свернуть себе шею. И я подчинился её последнему приказу, даже без её нависшей надо мной фигуры продолжал рваться вперёд. Не задерживая ни на чём свой взгляд, отрекаясь от всех желаний кроме одного — желания жить. — А сейчас отрёкся и от него. — Я не отрёкся, — Абрам отрицательно мотает головой. — Лишь наполнил его чем-то ещё, пропустив сквозь себя твои слова. Ты сказал, что я обречён на существование, а не на жизнь, когда моё существование и стало для меня единственным смыслом жизни. Я смотрел на то, как каждого из вас наполняет другой смысл — жизнь для других, а не для себя — и думал про себя, какие же вы глупцы. Но лёжа ночью в кровати, в полной тишине, я погружался в собственные мысли. Вспоминал дядю, Жана. Вспоминал маму. И думал, что ей на самом деле незачем было тащить меня с собой. Она родила моему отцу ребёнка, так необходимого ему Хэтфорда, и на этом её роль была исполнена. Она могла бы сбежать одна, и он даже вряд ли бы стал её искать — а если бы и стал, без живого прицепа она бы точно успела добраться до границы. Смогла бы выжить, если бы не беспокоилась так сильно о том, чтобы выжил я, — Абрам прикрывает глаза локтем, пряча их от Эндрю. Он слышит, как с трудом Абрам замедляет своё участившее дыхание, как шмыгает его нос, и явно не от холода. И понимает, что Абрам ему не соврал. Что он не отпустил. Запрятал глубоко-глубоко, так же, как сделал Эндрю с образом Тильды, но всё равно оказался удивительно слаб, стоило воспоминаниям пробиться наружу. Невольная параллель по-новой захлёстывает эмоциями и самого Эндрю, и он сжимает кулак, сдерживая желание вновь воткнуть ногти себе в кожу головы. Не здесь, не сейчас. Вообще никогда. Прошло слишком много лет, чтобы он мог позволить себе по ней горевать. — Но она этого не сделала, — голос Абрама хриплый и глухой, когда он продолжает говорить. — Она забрала меня с собой, спасая от жестокости отца. Сделала то, на что не хватило сочувствия моему деду, смелости моему дяде, силы Жану — он тоже хотел помочь, но что может сделать ребёнок против кучки озлобленных взрослых, играющих в политику, как мф в игрушки? А мама смогла, потому что она жила ради кого-то другого. Ради меня, — Абрам отнимает руку от лица, стирая ей выступившие слёзы. — А мой отец жил, не думая ни о ком другом, кроме себя, кроме своей власти и положения. И я не хочу быть как мой отец. Не хочу прожить остаток жизни так же пусто, как жил все эти месяцы. Хочу снова наполнить её чем-то светлым, чем-то, что даёт смысл просыпаться по утрам. Пусть на одну белую полосу придётся хоть сотня чёрных, я всё равно хочу поймать её за хвост, удержать, прижать к груди. Хочу снова хоть иногда чувствовать себя счастливым, а не просто живым, — выдыхает он под конец. На губах его пробивается слабая улыбка, когда он поднимает глаза к Эндрю. — Достаточно понятный ответ? — Учитывая, что ты использовал обычный английский, более чем, — кивает Эндрю. Абрам усмехается себе под нос, когда вновь протягивает ему руку, склоняя голову набок. — Кстати, кажется, на второй вопрос я ответил тебе авансом. Выходит, мне теперь полагается два? — Как хочешь. Мне скрывать нечего. — Кроме знания немецкого и любви к пушистым кошечкам при всём твоём брутальном виде. — Ты слишком много знаешь. Я устраню тебя при первой возможности. — Будь на твоём месте кто-то другой, я бы предпочёл разбить ему голову об стену сейчас, чтобы исключить будущие риски. Но ты нравишься мне больше остальных ребят здесь, так что я попридержу кулаки до реального боя, — с каждым словом чужая улыбка расползается всё шире, растягиваясь до ушей. — И даже пожелаю тебе удачи. — Я справлюсь и без неё, а ты не строй себе иллюзий. Ты просто обычный солдат, такой же как все. — Не представляешь, как приятно это слышать, — Абрам выдыхает с облегчением. — Кстати, есть у тебя привычка устранять свидетелей своих злобных планов, Злюка? А то Николасу, кажется, очень интересно слушать нашу милую беседу, — он отклоняется корпусом немного в сторону, приветливо махая рукой, когда сам Эндрю резко поворачивает голову назад. Ники ойкает, обнаруженный и в капитуляции вскидывает руки. — Я почти ничего не слышал, клянусь! — он дёргается в сторону, когда Эндрю с угрожающим выражением на лице делает шаг в его сторону. — Честно-пречестно! Абрам, скажи ему! Спаси меня. Эндрю скашивает взгляд на Абрама, что нарочно медлит с ответом, скользя взглядом по всей фигуре парня напротив, что с каждой секундой становится всё бледнее, прежде чем выдать свой миролюбивый вердикт. — Не врёт. Он тут примерно с того мосента, как я пожелал тебе удачи в моём убийстве. — Вот видишь… Стоп, что? — Ники распахивает от удивления рот, но почти сразу берёт себя в руки, подбегая к ним, своей фигурой загораживая Абрама. — Эндрю, любой конфликт можно решить словами. Давайте не будем ссориться в канун Рождества. — Он прав, — поддакивает Абрам из-за спины. — Будет и правда нехорошо портить всем праздник. Предлагаю перенести ссору на завтрашнее утро, когда он кончится. Можем даже провести её в формате рукопашного боя или драки на ножах. — Я не буду с тобой драться, — отвечает ему Эндрю, даже не глядя Ники, который, судя по его лицу, разочарован в их обоих. — Ты всё ещё выглядишь как монстр Франкенштейна. — Что-то знакомое… — Абрам закусывает губу, задумавшись. Эндрю не отказывает себе в маленькой слабости, когда, не скрываясь, пялится. — Какая-то книжка, верно? Жа… — он обрывает себя на полуслове, поймав заинтересованный взгляд Ники. — Мне рассказывали про неё. Правда, ты не очень похож на того, кто любит читать. — А ты не похож на человека, который сможет победить меня в драке. — Вот и проверим. Предложение о завтрашнем утре было серьёзным. — Я чувствую себя лишним, — нервно хихикает Ники. — Потому что ты здесь лишний, — припечатывает Эндрю без единого намёка на шутку в голосе. — Возвращайся, откуда пришёл. — Вообще, я отправился вас искать, потому что остальные начали делать ставки на то, что ты убил Абрама, а я единственный говорил, что это неправда, — улыбается Ники уже куда более расслабленно и весело. — Так что выиграл нам кучу денег за счёт веры в добро. Не так уж она и бесполезна, правда? — он молчит несколько секунд, выжидая ответ, но сталкивается с одним лишь молчанием. Впрочем, его это не обижает вовсе, потому как улыбка его только ширится, когда он обращает своё лицо к Абраму. — Раз уж ты выжил после «серьёзного разговора» с моим братишкой, тебе положена награда за твою порядочность и стойкость, — он хватает его за запястье, потянув за собой, когда взгляд падает на обожённую ладонь, и недовольный взгляд оказывается устремлён на Эндрю. — Вы так и не обработали его рану? — Я не врач. Он, — Эндрю подозрительно косится на Абрама, который делает вид, что не чувствует его прожигающего насквозь взгляда. — Тоже. — Не нужно быть врачом, чтобы наложить один пластырь, — Ники скептически вскидывает бровь, но, вновь не дождавшись ответа, молча тащит Абрама за собой уже в другую сторону. — Бегунок, вызвавшийся быть полевым медиком, всё это время не мог наклеить себе пластырь? — шёпотом спрашивает Эндрю, когда они вдвоём ожидают в дверном проёме, пока Ники вспомнит, где именно у них лежат пластыри. — Может, я просто не хотел возвращаться к готовке, — хмыкает Абрам так же тихо, складывая руки на груди, оторвав взгляд от Ники, чтобы взглянуть на Эндрю. — Этот день для меня значит столько же, сколько и все остальные, но для них всех он очень особенный. Не хотел портить его им готовкой парня, что даже ни разу не переступал порог кухни. Мой отец ублюдок, но ублюдок богатый достаточно, чтобы набить страну шпионами, а дом — обслугой. — Ничего ты никому не испортишь! — громко протестует Ники, решив, видимо, проигнорировать, вторую часть признания. Он затаскивает Абрама внутрь, усаживая на стул, повернув руку к себе ладонью. — Все мы поначалу не идеальны, — он тяжело вздыхает, обрабатывая спиртом рану, опустив глаза вниз. — Когда не стало моих папы и мамы, готовить для мальчиков пришлось мне, потому что я стал их опекуном. И у меня тоже стало получаться хорошо далеко не сразу. Аарон даже пару раз шутил, что мою готовку нужно исследовать как возможное биологическое оружие. — Он не умеет шутить, — отзывается из своего угла Эндрю. — Он был серьёзен. — Вот видишь! — восклицает Эндрю, закрепляя на руке новый кусок липкой ленты. — Стараешься для них, учишься, а они ещё и плюются, — он осуждающе качает головой, параллельно расстёгивая пуговицы на рубашке Абрама, решив, видимо, заодно проверить оставшиеся ещё швы. — Но я не сдавался, пытался снова и снова, пока моя готовка не стала для них чем-то, что «не так плохо». И поверь мне, от них это очень высокая оценка! Так что не знаю, как девочки, но я до последнего буду болеть за тебя, и однажды всё выйдет по лучшему образцу! — он кивает довольно, поднимаясь с колен, позволяя немного растерянному на вид Абраму застегнуть свою рубашку. — К тому же, — добавляет Ники, помолчав немного, усмехается себе под нос. — Сейчас все считают тебя другом Эндрю. И даже если ты облажаешься, никто не рискнёт бросаться насмешками и оскорблениями в твой адрес, видя, кто маячит за твоей спиной. Ты удостоился великой чести. — Воодушевляет, — хмыкает Абрам, повернув голову к двери. Его голубые глаза встречаются со взглядом чужих карих, прищуриваясь подозрительно. — Но ты правда считаешь меня своим другом? Эндрю не отвечает на глупые вопросы. А ещё на те, на которые не знает, как ответить. Простое «нет», или «не выдумывай», или «по крайней мере, ты нашёл в себе разумность сомневаться, а не утверждать, и в иерархии идиотов занимаешь всего лишь второе место после Ники» так и просится сорваться с языка. Но когда взгляд скользит по чужому лицу, исполненному, кажется искренней надежды на другой, абсолютно противоположный ответ, Эндрю почему-то не может заставить себя произнести себя вслух. — Понятия не имею, — слетает с его губ в конце концов то, в чём он уверен определённо. — У меня никогда не было друзей прежде, чтобы было с чем сравнить. — Ни одного? — Абрам с сомнением склоняет голову набок. — Ни одного. Мне хватает двоих идиотов, привязанных ко мне по крови, чтобы истощать полностью моё терпение и душевные силы. — Тогда я могу быть твоим первым другом. Чужие слова со странной силой отдаются в груди, растекаясь по ней жидким теплом, пока Эндрю тупо смотрит на протянутую ему руку, не видя перед собой больше ничего. Где-то на фоне визжит радостно Ники, и Эндрю заглушает для себя его голос, когда берёт слоао сам. — Не помню, чтобы я сказал, будто мне нужны друзья. — Знаю. Но предлагаю это не потому что нужно, а потому что сам хочу, — Абрам роняет голову на плечо, рука его чуть подрагивает на весу, но пока остаётся, как есть. — Но если ты не хочешь тоже, то хорошо, я отступлю. — Я и не говорил, что не хочу. — Так скажи, — серьёзно говорит Абрам. — Я не могу читать твои мысли. Скажи, что ты хочешь, чтобы было между нами. Эндрю молчит некоторое время. Думает, как всё дошло до этого. Это началось с безразличия и угрозы утопить по-новой его в ведре с водой, когда Абрам даже не был в его глазах Абрамом — просто мальчишкой без имени и личности с кучей информацией в своей рыжей голове. Продолжилось в сделке, в обмене правдой, скрытой ото всех остальных, в разговорах в тёмной каморке его брата и такой же тёмной кухне с чашкой чая в руках. А закончилось Эндрю, закрывшим его от пули, не думая ни о чём, и Абрамом, готовым рискнуть своей жизнью, единственным и самым ценным, что у него осталось, ради Ники и Аарона — единственного и самого ценного, что осталось у Эндрю. И что в итоге? Раньше Эндрю был уверен, что в конце концов всё это не будет иметь никакого значения. Эндрю получит помилование для своих братьев, Абрам получит свою свободу, и они разойдутся, как в море корабли, никогда больше не встретившись. И всё, что случилось между ними не будет иметь никакого значения, всё это можно будет предать простому забвению, не беспокоя себя размышлениями. Но Абрам захотел остаться. И Эндрю без понятия, что ему насчёт этого думать, как себя дальше с ним вести. Стоит ему отступить, оставив Абрама самим разбираться с новой ролью? Или позволить себе заиметь ещё одну слабость? Открыть перед эттм бегунком свою дверь, впустив внутрь неприступной крепости? Абрам, кажется, читает его сомнения по глазам. А может, слишком долго Эндрю размышляет, и это говорит лучше всяких слов. Он прижимает руку к груди, кивая согласно. Встаёт со стула, обмениваясь быстрыми взглядами с Ники, идёт к двери, минуя Эндрю с полным равнодушия лицом, когда путь ему преграждает чужая рука. Абрам замирает, с подозрением косясь на Эндрю. Тот остаётся внешне безразличным, но глаза его убегают прочь, пялясь в потолок. — Если я разочаруюсь в концепции друзей и больше не заведу ни одного, это будет твоя вина. — Тогда, значит, я останусь единственным человеком, удостоившимся такой чести, — было замешательство быстро сменяется весельем, азартным блеском в чужих глазах, когда Эндрю убирает руку, освобождая проход. — Звучит не так плохо. — Не останешься. Ты всё ещё знаешь слишком много, чтобы оставаться в живых, не будучи моим другом. — То есть, предложение о драке на ножах немного переносится? — Меняется на стрелковую дуэль. И пистолет будет только у меня. — Хм, — Абрам задумчиво приставляет палец к подбородку. — Ники, а как часто вы делаете ставки? — он поворачивается к растерянному кузену Эндрю, растягивая до ушей довольную ухмылку. — Потому что в случае моей победы с такими-то шансами я точно сорву куш. — И зачем бегунку столько денег? — Как зачем? — не получив ответа от Ники, Абрам снова поворачивается к Эндрю. — Купить на них тебе утешительный приз. — Это дуэль. Если я проиграю, то буду мёртв. — Кто сказал? Мне достаточно будет просто подобраться к тебе сзади и немного придушить, чтобы ты вырубился. Как я могу убить своего друга? — он склоняет голову набок, с надеждой в голубых глазах. — Мы ведь уже считаемся друзьями? Эндрю окидывает взглядом его, затем Ники, впервые в жизни настолько тихого, никак не участвующего в развернувшемся шоу, чувствуя, кажется, себя лишнии, но и не решаясь отвернуться совсем, дожидаясь развязки. И глаза его загораются яркии огнём, когда Эндрю переплетает их с Абрамом пальцы. — До тех пор, пока я не скажу обратное.