эскапизм

[DAY6 - I need somebody] 2 февраля 2025 года.  Бэкхён: Скажи честно, ты что, избегаешь меня?  Чан кусает костяшки пальцев. Он, конечно, знал, что Бэкхён прямолинейный, но не ожидал, что настолько. И да, он действительно его избегал. Не хотелось светиться перед ним после того разговора и тем более приезжать к нему домой. Раздражало невыносимо, он хотел лишь сидеть в своём интровертном коконе и не вылезать из него. Но этот парень, кажется, так не считает. Пишет, приглашает, интересуется и, Паку даже кажется, что ему не всё равно. Однако это всё – лишь цветная мишура для привлечения внимания и владением его чувствами.  Чанёль: Нет, с чего взял?  Бэкхён: Ты стал более холодным.  Чанёль: Работы много. Тебе показалось.  Бэкхён: То есть, хочешь сказать, что всё в порядке и ты меня не отталкиваешь?  Чанёль: Абсолютно.  Бэкхён: Если ты боишься видеться со мной на моей территории, мы можем встретиться где-нибудь в другом месте.  Пак бьет себя ладонью по лбу. Неужели этот человек не понимает, что в его планы не входило встречаться с ним где угодно буквально. То, что у них произошло после корпоратива, уже давно остыло в душе блондина, завалило грузом других проблем и ответственности, поэтому не было времени думать об этом.  Бэкхён: Ты молчишь. Это значит, что ты опять думаешь.  Чанёль: Не сказал бы так, наверное.  Бэкхён: Ты всегда много думаешь. Особенно, когда дело касается меня.  Эта фраза попадает точно в цель – неприятно, метко, будто Бэкхён прошёлся пальцем по оголённому нерву. Чанёль закрывает глаза на секунду, будто пытаясь сбросить с себя нарастающее давление. Ему хочется исчезнуть, выключить телефон, переехать в другой город – да что угодно, лишь бы не отвечать сейчас. Но ответить всё же придется, ведь он такой правильный и хороший для всех, что порой самому от себя тошно от того, насколько он пытается быть таковым.  Чанёль: Я не умею по-другому. Всегда много думаю, накручиваю и тревожусь. Это моё естественное состояние. В этом весь я. И если тебя это как то раздражает или задевает, то извини, но вряд-ли я когда-то стану другим.  Бэкхён: Это довольно странно. Зачем, если можно перестать надумывать и спросить прямо?  Чанёль: Потому что мне сложно. Не с тобой. В общем.   Бэкхён: Просто дай мне знать, когда разберешься с тем, что у тебя в голове.  Чанёль чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Не потому что обидно – нет. А потому что он слишком хорошо понимает, что за этой холодностью никаких обещаний и привязанностей. С этим не получится бороться, а лишь привыкнуть и подписать условный контракт с дьяволом. Бэкхён никогда не изменится ради кого-то, а Чанёль никогда не уступит, даже когда дело касается игры в чувства. Он уже много раз пробовал и всегда оставался в выигрышном положении, потому что его сердцу принадлежат лишь самобичевание и одиночество. То, к чему он с годами привык и не пытался ничего менять. Откинув телефон подальше, он засмотрелся в потолок. Белая поверхность будто давила на него сверху, сжимая мозг в тиски. В голове мысли запутывались в тугой узел, совершая всё больший и больший бардак, от которого почти невозможно избавиться.  С одной стороны, Бэкхён не сказал ничего такого. Наоборот – всё очень даже логично, чётко, без попыток пробраться ближе. «Дай знать» – звучало почти деловым тоном, без какого-либо подтекста, как будто речь идёт о том, что нужно согласовать время встречи, а не о том, что между ними висит странное напряжение, о котором никто не хочет сказать вслух. И всё же внутри что-то неприятно дернулось. Он перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка, будто пытаясь физически отгородиться от собственных мыслей. Не помогло. Даже если Бэкхён и не ждёт от него никаких отношений, это не облегчало ситуацию. Чанёль всегда был слишком восприимчивым к людям, которых пустил хоть на сантиметр ближе нормы. Даже если это не любовь, не симпатия, не влечение – просто факт того, что он кого-то впустил уже делал его уязвимым. Телефон, лежащий в стороне, мигнул экраном – пришло новое уведомление. Не от Бёна, нет. Какая-то рассылка из онлайн магазина, кричащая о скидках. Но сам свет экрана заставил Чана вздрогнуть, как будто тот, кто пишет, – снова он. Он притянул телефон, но даже не разблокировав, просто сжал в ладони. Он глубоко вдохнул, будто пытаясь упорядочить мысли. И вдруг понял: Бэкхён холоден, потому что так проще. А Чанёль держит дистанцию, потому что не чувствовал себя нужным. Будто он по скидке, а его чувства на распродаже. И от этого неприятно сжалось что-то в желудке, давая чувство тошноты.  Больше всего на свете Пак ненавидел это чувство ответственности и долга. Но сам же на себя это взвалил.  12 февраля 2025 года.  Кажется, всё налаживается. Сынри перестал надоедать и приходить. Он вёл себя отстраненно, но в целом, пытался быть дружелюбным. Чанёлю это только на руку. Бэкхён тоже больше не заикался о встречах. Их переписки стали обыденными и лишь иногда они переходили на более серьезные темы, обсуждая вскользь детство или прошлое. Пак действительно ценил то, что сейчас между ними и старался не вести себя как тряпка, наоборот, набирался смелости говорить о своих мнениях и желаниях. Сам старший тоже изменился. Он уже не был таким отстраненным, наоборот, поддерживал диалог и даже стал улыбаться ему на работе. Всё возвращалось на круги своя, да и бурные обсуждения улеглись, что не могло не радовать.  Однако даже несмотря на заметные улучшения, Чан чувствовал себя немного подавленным. В его голове было четкое ощущение незавершенности, которое он старался игнорировать. Но в этот день всё было как-то иначе: папки с документами падали из рук, язык заплетался при разговоре с клиентами, а коммуникация с коллегами была на ужасно низком уровне. И хоть все относились с пониманием, сам Пак ненавидел себя за слабости, поэтому решил остаться на работе снова подольше, чтоб занять голову действительно нужными вещами, а не бредом, который подкидывает его же мозг.  К вечеру офис опустел, и тишина, обычно спасительная, сегодня давила сильнее, чем шум. Лампы над рабочими столами гудели ровно, монотонно, будто намеренно подчёркивали его внутреннее дребезжание. Чанёль сидел, уставившись в документы, но взгляд скользил мимо строк, не цепляясь ни за буквы, ни за смыслы. Мысли всё равно возвращались к тому, от чего он пытался бежать, но всё тщетно.  Он не мог объяснить себе, почему именно сейчас. Всё же наконец стало спокойным, ровным, почти предсказуемым. Даже безопасным. Всё, что должно было его радовать, постепенно занимало свои места, как пазлы, собирающиеся в понятную картинку. Но сам он почему-то ощущал себя лишним фрагментом, который к этой картинке не подходит. Он аккуратно разложил документы, будто порядок на столе мог навести порядок в душе. Но руки всё равно дрожали – слегка, почти незаметно. Чанёль сжал пальцы в кулак, заставляя себя собраться. Так он делал всегда, мысленно бил себя по голове, а на деле впивался ногтями в ладони до фиолетовых вмятин. Саморазрушение доводило до того как начинало казаться, что ещё немного, и он, и его маленький мир рухнет.  Казалось, что вокруг каждый шум стал более раздражительным: звук вентиляции, дребезжание ламп и жужжание процессора в компьютере. Всё это доводило до внутренней истерики, что даже на его лбу и висках проступили капельки пота.  Внезапно в дверь постучали и в дверном проёме показался Кёнсу из PR отдела. Чанёль поднял на него глаза и моментально пришел в себя, ладонью стирая пот со лба.  – Что-то случилось?  – Я заметил, что свет горит и решил проверить, кто тут снова задерживается допоздна. – До сел на кресло сбоку от Чана и закинул ногу на ногу.  – Да я просто решил проверить несколько документов.  – И поэтому остался до часу ночи? Кёнсу это улыбнуло. Он давно взрослый и женатый мужчина и прекрасно понимает, что к чему, однако вслух не говорит, потому что зачем?  – На самом деле, я просто сбегаю от своих мыслей дома. – пытается оправдаться Чан и немного отъехал на кресле от стола.  – Куда бы ты ни пошёл, всюду ты берешь себя. – подытоживает старший.  – Нужно не на работе сидеть по ночам, а работать с самим собой. Так ты себя только больше загоняешь.  Пак закивал головой, смотря куда то себе под ноги.  – Всё стало так сложно. С одной стороны, предсказуемо и стабильно, а с другой, я не знаю, чего от этого всего ожидать.  – Ничего не ожидать, Чанёль. – лицо Кёнсу внезапно стало серьезным.  – Твои ожидания разобьются о реальность, если будешь слишком много придумывать и накручивать.  Эти слова упали в тишину, но ощущалось камнем на душе Чана. Он вслушивался в них, ощущая, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Может, дело было в тоне Кёнсу – спокойном, размеренном, почти как родительском. А может в том, что он сказал вслух именно то, что пытался упрятать поглубже. Старший встал, прошёл к окну и чуть приоткрыл жалюзи. Ночной город светился внизу, расслаивался на сотни маленьких огней и, кажется, блондин уже забыл, когда в последний раз просто наблюдал, а не пытался прожить.  – Ты хочешь, чтоб мир был идеальным и действовал в рамках стабильности. – продолжил, не оборачиваясь лицом к парню.  – Но так не бывает. Жизнь она изменчива, постоянно движется и в ней что-то происходит, особенно то, чего мы меньше всего ожидаем. И пока ты сидишь на месте в тишине, становится только хуже.  Пак раскрыл ладони перед собой. На них красовались следы от ногтей, а пальцы слегка подрагивали. До чего он только себя довел? Неужели его мысли настолько губительно на него влияют?  Он прикрыл лицо руками, не желая ничего видеть перед собой. Он будто ребёнок прячущийся под столом от ссор родителей со страхом, что доберутся и до него.  – Я просто устал. – внезапно проговаривает младший и откидывается на спинку кресла, складывая руки на груди, что больше походило на защитный жест.  – Конечно ты устал. Носить в себе переживания без возможности сказать о них кому-то – это очень тяжело.  После этих слов парню стало будто хуже: неизвестно, то ли от правды, то ли мышцы в его теле решили именно в эту секунду показать всю усталость. Шея ныла, плечи болели, в груди защемило. Ему всегда казалось, что признаться в слабости – значит открыть дверь хаосу, который он так отчаянно пытается держать взаперти. Слишком личное, слишком темное, чтоб показать кому-то.  – Иди домой, – просит старший и отходит от окна.  – Здесь тебе ничего нового не придёт в голову. А вот дома ты хотя бы сможешь выдохнуть. Чанёль с благодарностью посмотрел на старшего и слегка улыбнулся. Болезненное эхо повисла где-то в воздухе, но Кёнсу не ради «спасибо» распинался. Он лишь видел в парне молодого себя и пытался помочь не наделать ошибок, как и он когда-то.  Когда он, наконец, собравшись с силами вышел на улицу через чёрный вход, прохладный ночной воздух ударил ему в лицо. Тьма и пустота дворика казались странно успокаивающими после душного офиса. Глубоко вдохнув, ощущая запах асфальта и мороза, он позволил себе впервые за долгое время просто идти, не думая ни о чем.  Именно в этот момент, когда он уже почти растворился в темноте, позади раздался знакомый голос. Чанёль обернулся и увидел Сынри. Свет фонаря выхватывал острые черты его лица, а глаза были холодными и спокойными – без эмоций, без привычного дерзкого блеска. По коже парня пробежали мурашки, но он был слишком уставшим эмоционально, чтоб реагировать более активно. Пока что.  – Можно тебя на минутку?  Пак еле заметно кивает. Шмыгнув от холода носом, он потирает ладони и ощущает, как его сердце наполняется тревогой. Только бы не снова, только бы не ближе.  – Я хотел сказать, что больше к тебе ничего не чувствую.  Бегая по острым чертам лица взглядом, Чан не мог понять, что происходит.  – Хочешь знать почему? – Ли слегка улыбается и зачесывает волосы назад.  – Потому что ты мразь, Чанёль. Так разбить мне сердце и радоваться тому, как поступил – это низко.  – Низко? – в груди парня всё защемило. Он чувствовал как ком встал поперек горла и что стало тяжело разговаривать.  – Это ведь ты слил видео. Это ведь ты заставил всех говорить обо мне. Ты заставил меня бояться и рвать на себе волосы. Это всё сделал ты.  – Плевать на видео и сплетни. Это капля в море по сравнению с тем, что ты обсуждал меня с моим другом. И знаешь что? Ты просто шлюха.  Сынри разворачивается и быстрым шагом уходит в здание, с грохотом запирая за собой дверь.  Всё внутри него будто сжалось, разрушилось и застыло одновременно. Слова старшего впились в сердце, как ледяные осколки, из-за которых невозможно ни дышать, ни выдохнуть. Ещё секунду назад вечер казался спасением – прохлада, тёмный дворик, скрип тонкого слоя снега под ногами. Он даже позволил себе роскошь верить, что ночь смоет всё тяжёлое. Но теперь эта же ночь убивала в нём все живое. Стоя оглушенным от всех обвинений, он чувствовал, как обида расползается по нему темным и липким пятном. Он попытался ладонями стереть с щек внезапно нахлынувшие слёзы, но выглядело всё настолько жалко, что ему стало от самого себя тошно. В груди у Чанёля что-то сломалось, будто земля треснула и он остался висеть над пустотой. Он хотел вдохнуть – не смог, лёгкие жгло и от этого он схватился за грудную клетку, будто выбивая из себя хоть что-то помимо глухого стона боли.    Собрав последние силы в кулак, он быстрым шагом направился к автобусной остановке, на которой, ожидаемо, уже никого не было. Одиноко присев на лавочку парень всё ещё пытался отдышаться, параллельно пальцами стирая слёзы, обжигающие холодные скулы. Ветер был ледяным и морозным, а тоненькая куртка абсолютно не спасала продрогшее до нитки тело Чана. Снег тихо хрустел под чьими-то далёкими шагами или, возможно, это трескалось что-то внутри него – он уже не понимал разницы. Смотря на дорогу перед собой, на редкие огни, размазанные слезами, он чувствовал себя маленьким и беспомощным, нелепо хрупким для человека, который всегда старался держать спину ровно. Он дрожал от осознания, что в эту секунду ему некуда идти. Не к кому. И что самое страшное – ему казалось, что он действительно заслуживает всё то, что только что услышал. Автобус всё не приходил, и Чан сидел в этой ледяной тишине, чувствуя, как вместо воздуха в лёгкие будто втягивается пустота. Он сжал колени руками, пытаясь согреться, но тепло не возвращалось. Внезапно, в этой растерянности, ему пришла самая идиотская мысль на свете – написать Бэкхёну. Пак чувствовал, что уже нечего терять и в порыве своих эмоций и чувств он нажимает на их с Бёном чат и спрашивает, не спит ли тот.  На удивление, ответ пришел быстрее, чем ожидалось, от чего тело блондина дрогнуло и ледяные пальцы с трудом разблокировали телефон.  Бэкхён: Нет, не спится.  Чанёль: Поговори со мной, прошу.  Бэкхён: Без проблем. У тебя что-то случилось?  И после этого вопроса младшего накрыло новой волной слёз. Он прижал телефон к груди и ругался себе под нос за слабость, но как же ему было больно. Как же он хорошо держался. Как же он старался быть для всех умничкой, лишнего не говорить, плохого не слышать. Он всего лишь хотел спокойно работать и существовать, но оказался в эпицентре своего ужаса, от которого теперь не отмоешься. Он липкой слизью прилипает к коже, чернит душу, от чего тошнота снова подступает к горлу. Звук телефонного звонка эхом отбивается в ушах парня и он кое-как нажимает на кнопку «ответить».  Бэкхён: Что случилось, Чан?  Пак искренне пытался сдержаться, но все его чувства сейчас как на ладони и он просто плачет в трубку, обрывками пытаясь объяснить, что произошло и как душа его болит. Каждый вдох отдавался ледяным уколом, будто воздух превращался в иглы и он, сжав зубы, пытался унять дрожь, но тело не слушалось – то ли от холода, то ли от того, что его душа трещит по швам и вот-вот распадется на мелкие, беспомощные крошки.  Бэкхён: Приезжай ко мне. Я скину тебе локацию.  Грудь сжимало так сильно, что он боялся: если вдохнёт глубже, то ребра треснут, а сердце не выдержит напряжения. Каждый резкий порыв ветра ударял по лицу, оставляя новые полосы холода, и он уже не понимал, где заканчивается снег, а где начинается его собственная дрожь. Всё, на что его хватило, это ответить коротким «хорошо» и вбить адрес в приложения для такси.  За окном машины мелькали огни, расплывались в размазанных каплях дождя или мокрого снега, и каждый яркий отблеск словно оживлял в нём то ощущение пустоты, которое ему оставили внутри. Он пытался сосредоточиться на дороге, на движении такси, на счётчике, на слабом шуме мотора, да на чем угодно, лишь бы не думать. Но мысли упрямо возвращались к словам, к холодному блеску глаз, к тому, как легко люди могут разрезать его душу на куски. И всё же, где-то глубоко внутри, была крошечная искра – слабое, почти неощутимое тепло, которое разгоралось маленьким угольком от того, что кто-то уже знает о его боли и ждёт его, такого разбитого и сломанного. В душе это ощущалось словно маленький луч света, пробивающийся сквозь бесконечную темноту и грязь, в которой Чанёль погряз с головой за эти несчастные полчаса, казавшихся вечностью.  Стоило машине припарковаться, Пак вылез из неё на ватных ногах, осматриваясь мокрыми глазами вокруг: спальный район, где ни души в эту глубокую ночь и похожие друг на друга подъезды с редкими магазинчиками. Он стоял на месте, пытаясь понять, где находится и от этого его трясло сильнее. Неужели Бэкхён решил над ним поиздеваться? Прикусив до боли нижнюю губу, он пальцами сжал край куртки и почти взвыл от новой порции душевной боли и холода, пока не заметил размазанную мужскую фигуру недалеко от себя. Ещё секунда, и младший бы уже упал на колени, рыдая прямиком в асфальт, но теплые руки вовремя притягивают к себе и обнимают так крепко, что на мгновение Чанёль забывает как дышать. Он лишь прижимается к разгоряченному телу как можно ближе, жадно глотая воздух и неловко стирая соленые слезы с раздраженных щёк. Он стоял в этих объятиях, будто мир был таким большим, а сам Чанёль оказался таким жалким и маленьким, от чего неприятно тянуло желудок в тошноте. Сердце сжималось и разжималось в хаотичном ритме, каждое его биение отдавалось в голове болью и пульсацией в висках. Холодный ветер, пробирающийся сквозь мокрую одежду, перестал резать кожу – и нет, не потому что объятия Бёна такие чудодейственные, а лишь потому что впервые за долгое время блондин ощущает, что не обязан строить из себя того, кем не является.  – Я понимаю, тебе грустно, но давай зайдем внутрь. – старший выпустил его из объятий и вздрогнул от пробирающего до дрожи холода. Он стоял в одних спортивных штанах, явно на пару размеров больше его самого и растянутой временем футболке. И он действительно терпел, пока Пак хотя бы на немного успокоится, однако истерике не было конца, поэтому, пришлось всё брать в свои руки.  – Дома тепло и можно даже переодеться. Что скажешь?  Чан горько усмехнулся, вытирая с ресниц застывшие слёзы. Он неловко поправил свою куртку и осмотрел старшего с ног до головы – да он же замёрз поди столько на морозе стоять.  – Прости-прости..  – Ерунда. Пойдём.  Холодная дверь скрипнула и в следующее мгновение тело блондина погрузилось в тепло подъезда. Его голодные губы онемели от перепада температур, а перед глазами всё ещё было размазанное нечто. Лестничная клетка казалась бесконечной, но с каждой ступенькой, ведущей наверх, Чанёль ощущал, как тяжесть в груди постепенно сменяется страхом, что парализует все тело.   Квартира Бэкхёна не была какой то особенно большой: студия, в которой всё находилось почти вплотную; один диван под окном, который раскладывается для сна, компьютерный стол, сам компьютер, небольшой кухонный гарнитур, маленький холодильник и ванная комната. Горел мягкий голубой свет от светодиодной ленты и Пак наконец-то чувствует облегчение, настолько тихое и незаметное, что он сам поначалу боится его признавать. Тепло квартиры будто осторожно трогает замёрзшую кожу, а мягкое свечение подчёркивает, что здесь можно просто сесть, выдохнуть и не распадаться на миллионы мелких частиц.  – Вот, возьми, тебе нужна сухая одежда. – Бён протягивает чистые спортивки и худи с надписью, кажется, это было название какой-то группы.  – Спасибо, но мне как-то неловко, честно говоря.. – тихо проговаривает блондин, принимая в руки вещи.  – Не выдумывай. Переоденься лучше.  Дверь изнутри ванной комнаты закрылась и Пак выдыхает, опираясь руками о белоснежную раковину. Он смотрит на себя в зеркале напротив и не узнаёт человека в отражении: красные и опухшие от слез глаза, треснувшие от холода губы и взъерошенные ветром волосы. Но всё это было абсолютно ничем, по сравнении с невыносимым холодом где-то под кожей. Парень настолько сильно перемерз, что даже находясь какое-то время в теплом помещении он по прежнему замерзал и трясся как осиновый лист.  Сменив свою влажную одежду на чистую, он заметил, как необычно пахнут его вещи. Это не был запах порошка или кондиционера для белья, это было что-то особенное, то, как пахнет только Бэкхён и это не могло не заставить немного улыбнуться. Вся ситуация в целом немного смущала, но лучше так, чем если бы парень умер от холода где-то на лавочке автобусной остановки недалеко от офиса.  – Я сделал мятный чай, ты его любишь. – брюнет ставит чашку перед Паком и садится на диван рядом, внимательно изучая лицо напротив.  – Спасибо. – промямлил младший и прохрустел пальцами. Он наконец-то может что-то сказать без истерики и слёз.  – Уже лучше. А теперь расскажи что случилось.  Чанёль обхватил ладонями тёплую кружку так крепко, будто от её тепла зависело то, останется ли он целым в ближайшие минуты. Пальцы дрожали, не от холода, нет, а от тупой, прожигающей изнутри боли, которая никак не хотела стихать. Он смотрел в прозрачную зелёную глубину чая, как будто там могли быть ответы.  Как будто это было спасением, но его настоящее спасение сидит рядом.  – Он.. – Пак выдохнул, чувствуя, как ком снова поднимается к горлу.  – Он сказал, что я.. что я мразь. Что я сделал всё специально. Что я разрушил ему жизнь. Слова звучали чужими, будто он не произносил их, а повторял за кем-то. И всё же каждая буква резала язык.  – И что я..– он сжал кружку сильнее, чтобы пальцы перестали трястись.  – Что я шлюха. Его плечи опустились, будто он сбросил огромный груз, которым всё это время давил себя же.  Бэкхён молчал. Ни тени удивления, ни жалости. Он не из тех, кто бросится жалеть и расспрашивать о всех подробностях. Он из тех, кто выслушает, накроет плечи тёплым пледом и будет рядом столько, сколько будет нужно.  – И он был такой спокойный, уверенный. – младшему стало снова трудно говорить.  – Как будто это всё правда. Будто я действительно испортил ему жизнь. Но я ведь ничего не сделал. Не сделал же?  Пак поворачивается к Бэку с вопросительно-умоляющим выражением лица и слёзы снова застывают на его ресницах, но сейчас он не давился ими. Капли лишь стекали по щекам к подбородку и падая на чистые черные штаны.  – Я ведь так старался, хён, я ведь был таким хорошим. – он скривился на последнем слове и отставил чашку на журнальный столик. – Но если этого недостаточно, что ещё я должен сделать?  В этот момент Бэкхён протянул руку и лёгким движением убрал слезу с его щеки – не жалобно, не осторожно, а так, будто имел на это право. Будто это было естественно и они настолько близки, что можно позволить себе на прикосновения.  – Люди, которые несут в себе свет, никогда не позволят себе таких слов в сторону других. – Бён слегка придвинулся ближе, заправляя пальцами прядь светлых волос за ухо.  – Если ты в чем и виноват, так это в том, что слушаешь его и переживаешь из-за этого.  Чанёль шумно вдохнул. Воздух застрял где-то посередине легких, словно там стояла плотная стена, не дающая дышать. Он опустил взгляд, наблюдая, как едва заметно дрожат его колени. Ноги, руки и всё тело будто сотрясалось от накопленного за последний месяц напряжения. – Это так больно. – Он не давил на жалость и не хотел, чтоб его пожалели. Просто чувства вылезали некрасиво наружу и парень как мог, так и изображал их словами – криво, порой непонятно, но говорил, и в их ситуации это было победой.  – Какой в этом смысл, если настоящий виновный чувствует себя правым? – Бэкхён посмотрел в глаза напротив и чуть сжал губы.  [Rose - 3am] Дрожь усилилась. Блондин сжал себя за локти — инстинктивно, будто хотел удержать тело от взрыва в душе. В груди стоял глухой ком, и казалось, что если он сейчас вдохнёт глубже, то разорвёт лёгкие. Но этого не произошло. В следующее мгновение он оказывается в объятиях старшего, лёжа на диване. Легкая синева светодиодов мягко обволакивала комнату и, кажется, оттенок постепенно сменился на более темный. Стук сердца младшего уже не был таким бешеным, дрожь почти покинула тело и всё, что сейчас имело значение – это объятия Бэкхёна и его легкие поглаживания по светлым, всё ещё влажным волосам. Чан прикрыл глаза, прислушиваясь к гулкому стуку сердца и, сжав в ладони его футболку, прижался ближе. Всё, что ему было так нужно и необходимо – сейчас есть в одном моменте. Он украдкой записывает то, что сейчас происходит в свой памятный душевный дневник; помечает подписью «важное» и оставляет так глубоко, где никто и никогда не сможет достать. Тишину разрушает лишь звук системного блока и вздох Бёна, потому что сам младший даже дышать боится – лишь бы не спугнуть момент, лишь бы удержать и побыть так ещё немного. Лишь бы не оставаться один на один со страхами и болью снова. И вдруг его осенило: впервые за всю жизнь от него ничего не ожидают. Не заставляют оправдываться. Не просят быть удобным.  Эти чувства были так в новинку, что даже дрожью под пальцами отзывается и от внезапно нахлынувшего страха Пак прижимается ещё ближе, не оставляя между ними и миллиметра. Брюнета зарёванное лицо не испугало. Дрожь в теле не испугала. Его сам Чанёль не испугал. И пусть он был весь изранен и смотрел самым болезненным воспаленным взглядом – всё перекрывал синий свет и нежные касания, как будто это было в первый и последний раз, как будто больше не будет никогда другого момента. И от этого сейчас не плохо и не страшно. Чан просто наслаждается, запоминает и пытается навсегда выжечь у себя на сердце то, что сделал для него этот человек. Не пытался оголить его душу, словно разорванные провода, не пытался починить или исправить. Лишь крепко прижал к себе и дал успокоиться одним лишь размеренным дыханием и биением сердца, что было для младшего нужнее всего.  И ночь, которая должна была уничтожить, внезапно стала спасением.