эскапизм

[Chase Atlantic - Paradise] 21 февраля 2025 года.  Знакомый запах бьет в нос Чанёля и от этого он вжимается в плечи. Его легкому смущению нет предела, но ещё больше его заставляет нервничать домашний и расслабленный Бэкхён, ведь он специально к приезду парня убрался в квартире, купил какие-то сладости и зажег маленькие свечи по всей квартире. Похоже на романтику? Возможно, но они обсуждали как-то раз в переписке, что оба любят запах ароматических свечей, а старший взял и воплотил это в реальность. Повесив свое пальто аккуратно на вешалку, он несмело прошел внутрь квартиры, где возле кухонного гарнитура уже крутился Бён. Взъерошенные волосы, все ещё немного влажные от недавно душа, оверсайз футболка голубого цвета и сакурой на правой стороне груди; никто бы и не подумал наверное, что такой хмурый парень носит такие миленькие вещи; серого цвета спортивные штаны, которые уже, очевидно, износило временем и черного цвета домашние тапочки. Чанёль сделал ещё несколько осторожных шагов, стараясь двигаться как можно тише, хотя каждый его вдох казался слишком громким и чувствовал, как напряжение медленно отступает, уступая место расслаблению.  В этой квартире он чувствовал себя необыкновенно хорошо, даже несмотря на то, что находится тут лишь второй раз. Бэкхён выглядел непривычно спокойным. В этом расслабленном облике не было ни показной уверенности, ни привычной колкости – только мягкая сосредоточенность и небрежная домашняя простота. Свечи продолжали мерцать, будто отмечая каждую секунду их молчаливого присутствия рядом. Младший подошел ближе и слегка улыбнулся, касаясь пальцами поверхности кухонной столешницы. Он, словно не зная что сказать, переминался с ноги на ногу, наблюдая за тем, как брюнет делает им двоим чай. Вдруг тот внезапно поворачивается и смотрит ему в глаза, словно сдерживая улыбку; раскрывает руки и пальцами подзывает ближе к себе.  – Иди сюда.  Хватило лишь секунды, чтоб Чанёль оказался в теплых объятиях. Сначала он прижался немного нелепо, будто прощупывая почву, а после тянется руками к его спине, прижимаясь поближе.  Бэкхён пахнет. Не гелем для душа или дезодорантом. Он пахнет чем-то особенным, едва уловимым и чем-то, что отдает дрожью на кончиках пальцев. Этот запах не имел названия – он не складывался в привычные ассоциации, не поддавался описанию, но цеплялся за память слишком крепко. Он смешивался с теплом чужого тела, с мягкой тканью футболки под пальцами, с ровным дыханием где-то совсем близко. Чан медленно выдыхал, позволяя напряжению покидать плечи, будто его аккуратно снимали слой за слоем. Он чувствовал, как под ладонями медленно поднимается и опускается спина старшего, как тепло между ними становится плотнее, почти осязаемым. Сердце билось неровно, но уже не от волнения, а от странного спокойствия, которое приходило лишь тогда, когда не нужно было притворяться сильнее или увереннее, чем есть на самом деле.  – Ты рад меня видеть? – почему-то спрашивает блондин и отстраняется от теплого плеча.  Бэкхен вскидывает бровь в удивлении и слегка улыбается, одной рукой мешая чай в кружках. Он даже не знает, как отвечать, это читалось в его глазах, от чего младший гулко сглатывает, всё ещё ожидая ответа.  – Чанёль, я очень рад тебя видеть.  От прямого ответа на душе парня становится теплее и он весело перекатился с носков на пятки и наоборот.  – Я тебя тоже.  Слова растворяются в воздухе почти сразу, но то, что они оставляют после себя, оседает глубже – где-то под рёбрами, тёплым и тихим откликом. Он ощущает присутствие младшего слишком остро: в том, как тот двигается, как дышит, как неловко прячет волнение за лёгкой улыбкой. Это присутствие заполняет квартиру сильнее любого запаха свечей и уж точно останется в памяти.   – Я выбрал несколько фильмов на Нетфликс. Но не знаю, что тебе понравится больше. – Бён переводит тему и садится на кровать, что служит иногда диваном, хлопая по месту рядом с собой.  – Мне всё равно что смотреть. – Ёль отпивает свой чай и запрыгивает на постель, расстегивая свою кофту.  Кровать мягко прогнулась под их весом, пружины тихо скрипнули, будто напоминая, что они здесь лишь одни, без лишних взглядов и присутствий. Чанёль устроился чуть боком, подтянув ноги и поставив кружку на тумбочку рядом. Он чувствовал себя непривычно расслабленным – настолько, что это даже пугало. Обычно внутри всегда жила настороженность, готовность отступить, но здесь она словно растворялась в полумраке и тепле. Фильм наконец был выбран, но внимание к нему приходило урывками. Он чувствовал чужое тепло совсем рядом, ощущал, как иногда их плечи слегка соприкасаются, и каждое столкновение отдавалось лёгким электрическим импульсом под кожей. Он ловил себя на том, что слушает не столько диалоги на экране, сколько дыхание рядом – спокойное, ровное, удивительно успокаивающее. Бэкхён сидел расслабленно, одной ногой упираясь в пол, другой – согнувшись на покрывале, взгляд его был направлен на экран, но внимание словно распадалось на части. Он то и дело делал глоток чая, будто это помогало занять руки и не выдавать лишнего, либо трогал свою шею, поглядывая на младшего.  – Тебе интересно? – спросил он негромко, не поворачивая головы, словно вопрос был адресован не столько Чанёлю, сколько самой тишине между ними. – Да. – Чан кивнул и тут же усмехнулся от собственной реакции, поняв, что ответил слишком быстро.  Он подтянул ноги ближе к себе, стараясь не задеть старшего, но тепло всё равно ощущалось – сквозь ткань, сквозь небольшое расстояние, как нечто постоянное и надёжное; Пак ловил себя на желании сократить этот зазор, опереться плечом, почувствовать больше, но каждый раз останавливался, опасаясь сделать шаг, на который не был уверен в ответе. А Бэкхен, казалось, всё замечал. Его движения были медленными, выверенными, почти заботливо-нейтральными. Он иногда бросал короткие, проверяющие и спокойные взгляды, но без намёка на то, что творилось у него внутри. Если там и были чувства, они оставались глубоко спрятанными, надёжно скрытыми за привычной мягкой улыбкой и ровным тоном. Фильм продолжался, но для Чанёля он стал лишь фоном. Гораздо важнее было то, что происходило рядом: ощущение присутствия, возможность просто быть здесь, в этом свете и тепле, даже если смысл происходящего пока оставался неясным. И, возможно, именно эта неясность делала вечер таким значимым.  Отставив чашку на ту же тумбу, брюнет укладывает удобно все подушки в подобии полу гнезда и снова раскрывает руки, улыбаясь то ли глуповато, то ли странно. Но какая разница, если Чанёль ведётся? Прижавшись поближе к теплому Бёну он будто перестал ощущать пространство вокруг: между ними нет ничего, что могло бы объяснить такие жесты, но то, насколько хорошо в моменте, оставалось неописуемым. Голоса из фильма звучали уже будто слишком далеко, громче оказался размеренный стук сердца под головой. Свечи продолжали мерцать, отбрасывая тени, которые медленно скользили по стенам и потолку. Их свет мягко касался лица Бэкхёна, подчёркивая расслабленные черты, спокойный взгляд, ту самую улыбку, за которой невозможно было угадать истинные мысли. Он выглядел так, словно этот вечер был для него просто тёплым, уютным – без подтекста и ожиданий. Бэкхён не шевелился, лишь изредка его грудь поднималась чуть глубже, будто он делал осознанный вдох. Возможно, он просто был заботливым. Возможно, ему было удобно. Возможно, он чувствовал ровно столько, сколько позволял показать.  Все эти «возможно» разбивались о взаимное обещание не чувствовать больше, чем положено и блондин был полностью уверен – то, что происходит, приятно для них двоих и это лишь часть их маленькой игры. Он не придумывал больше, чем нужно, не лез дальше положенного. Лишь наслаждался мягкостью кожи и легкими поглаживаниями по спине от Бэкхёна, что, кажется, тоже был расслаблен и чувствовал себя хорошо. Это спокойствие казалось почти выверенным, как будто он намеренно держал баланс – позволяя быть рядом, но не переходя границу, которую сам же и обозначил молчанием. Его присутствие ощущалось устойчивым, надёжным, и от этого внутри Чанёля медленно разрасталось странное чувство – не эйфория и не тревога, а тихая привязанность к самому моменту. Он поймал себя на мысли, что не хочет знать, о чём сейчас думает Бэкхён. Ему просто хорошо и это всё, что волнует сейчас.  28 февраля 2025 года.  День был необычно спокойным. Клиентов мало, все отчеты сделаны, руководства тоже не было на месте. Каждый занимался своим делом: кто-то играл в карты на компьютере, кто-то болтал друг с другом, а кто-то Сехун, что пристал к своему другу с расспросами. Он буквально дергал того то за одно, то за другое плечо, обещая, что точно никому не расскажет.  – Ну расскажи же ты! У тебя ведь кто-то появился, да? – Да с чего ты взял вообще? – на легкой улыбке отвечает вопросом на вопрос Пак и складывает руки на груди.  – Ты такой загадочный ходишь. Никогда тебя таким не видел, вообще-то. – брюнет кусает нижнюю губу и не может усидеть на месте.  – Да колись же ты! Или я достану таро.  Блондина пробило на смех, от чего некоторые обратили на этих двоих внимание. Он неловко почесал нос, а после положил руку на плечо другу.  – Не лезь не в своё дело.  Сехун прищурился, явно неудовлетворённый ответом, но всё же немного сбавил напор. Он откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу, и скрестил руки на груди – почти зеркально повторяя позу Чанёля, будто бессознательно копируя его. – Вот именно так ты и ведёшь себя, – протянул он, внимательно вглядываясь в лицо друга.  – Улыбаешься, уходишь от темы, а глаза… – он замолчал на секунду, подбирая слова.  – А с глазами моими уже что не так? – с легкой дружеской насмешкой спрашивает Пак.  – Выдают тебя с потрохами, вот что.  Чанёль отвёл взгляд, делая вид, что его больше интересует экран компьютера напротив. Там мелькали какие-то таблицы, цифры, но он не видел ни строчки. В голове всплывали совсем другие образы: мягкий свет, тихий фильм, тепло, от которого не хотелось отстраняться. От этой мысли губы сами собой дрогнули в едва заметной улыбке. – Ты слишком много думаешь. – произнёс он наконец, спокойно, но чуть тише, чем обычно. – А ты слишком мало рассказываешь, – парировал Сехун и наклонился ближе. – Я же не прошу паспортные данные. Просто скажи: да или нет. Чанёль медлил. Не потому, что боялся – скорее потому, что сам до конца не понимал, какой ответ был бы честным. Он провёл ладонью по затылку, взъерошив волосы, и выдохнул. – Есть… кое-что. – осторожно сказал он. Его друг тут же расплылся в широкой, победной улыбке и хлопнул ладонями по коленям. – Я так и знал! – зашипел он радостно. – И что? Кто он? Я его знаю? – Вот теперь точно лезешь не в своё дело. – Чанёль покачал головой, но в голосе не было раздражения, скорее мягкое предупреждение. – Это… не совсем то, о чём ты думаешь. – Самое подозрительное оправдание из всех возможных, – усмехнулся Сехун, но всё же откинулся обратно.  Он бросил на Чанёля внимательный, почти серьёзный взгляд, что редкость для него.  В этой тишине не было давления – скорее ожидание, как будто он впервые решил действительно слушать, а не вытягивать слова шутками. Чанёль вздохнул, медленно, глубоко, будто собирался с мыслями не меньше, чем с решимостью. – Это не «кто-то появился». – начал он неуверенно, глядя куда-то в сторону. – По крайней мере… не так, как обычно это бывает. Он провёл ладонью по шее, привычный жест, выдающий волнение, и чуть усмехнулся, но без прежней лёгкости. – Мы сразу договорились. Без вот этого всего. Сехун приподнял бровь. – «Вот этого» – это чего именно? – Ожиданий. – Чан пожал плечами. – Без чувств, которые тянут вниз, без влюбленностей и выяснения отношений.  Он замолчал, глядя в экран с погасшим монитором, где отражалось его лицо – слишком задумчивое для человека, у которого все так просто.  Брюнет наклонился ближе, упираясь локтем в стол, и на этот раз в его взгляде не было ни ехидства, ни игривости – только живой интерес и настороженность. – Ладно, – начал он медленно.  – Тогда по порядку. Кто он вообще для тебя? Чанёль на секунду задумался, затем честно пожал плечами. – Друг. Потом добавил, уже тише: – Был им раньше. Остался им сейчас. Просто… с нюансами. – Он свободен? Ни бывших на горизонте, ни «сложных периодов»? – Свободен, – блондин пожал плечами. – Работает много, дома в основном, мало с кем общается. Не любит шум. Не из тех, кто бегает по свиданиям. Сехун хмыкнул. – Уже звучит как потенциальная проблема, но допустим. Он чётко проговорил формат? – Да. – без колебаний.  – Я сам сказал, что не нуждаюсь в отношениях. Все более чем прозрачно.  Замолчав на мгновение, парень решил всё же быть откровенным с другом настолько, насколько это возможно в данной ситуации.  – А он выглядел так, будто ему все равно, чем это закончится. В груди неприятно защемило.  – Это мне и не нравится.  – Почему?  – Да потому что, Чанёль. – Сехун хрустнул пальцами.  – Если ему так все равно, почему ты тогда так светишься? Тянешься к нему, я прав?   – Иногда. – сухо отвечает Чан и опускает взгляд в пол.  – Тяжело судить, я только пару ночей был у него.  – Но общаетесь ведь не пару ночей. Как он ведет себя?  Чанёль задержал дыхание на пару секунд, будто этот вопрос требовал более точного ответа, чем он был готов дать сразу. Пальцы медленно скользнули по краю стола, бессознательно повторяя жесты, которые он делал, когда нервничал. Бэкхён редко раскрывался полностью. Он рассказывал о работе, о повседневных мелочах, мог шутить, мог молчать – и это молчание не давило. Но стоило разговору коснуться чувств, прошлого или будущего, как он становился аккуратнее, словно невидимо отступал на несколько шагов назад. Не закрывался резко, не уходил, просто оставлял дверь приоткрытой ровно настолько, насколько считал безопасным. Он был тёплым. Не только телом, но и присутствием. Его объятия не держали и не требовали – они просто были, как будто давали выбор остаться или отойти. Он никогда не делал первый шаг резко, всегда ждал сигнала, позволял Чанёлю самому решать, насколько близко можно подойти. В этом было что-то почти болезненно бережное и одновременно пугающее своей неопределённостью. – Обычно. – с толикой раздражения в голосе произносит Пак и поднимает глаза на друга.  – Как сотни миллионов других. Ничем не отличается. Он такой же, как и все.  Сехун молчал. Он увел взгляд, смотря то на стену, то на мониторы компьютеров, да так, что эта тишина между друзьями начинала немного напрягать. Всегда веселый и безответственный парень вдруг выглядит задумчивым и слишком серьезным. Поправив волосы, он наклоняется ближе к Чану, наконец-то задавая вопрос, но такой, что даже сам Чанёль не ожидал такое услышать:  – Скажи честно, ты просто чувствуешь, что он становится для тебя кем-то важным, но боишься себе в этом признаться? Боишься, что проиграл? Сердце пропускает удар и воздух в легких внезапно становится слишком холодным. Он чувствовал, как внутри что-то медленно сжимается – не болезненно, но резко, будто вопрос Сехуна попал ровно туда, куда он сам старательно не смотрел. Вокруг всё оставалось прежним: тихие щелчки клавиатур, приглушённые разговоры, мерный гул офиса. Но для него пространство словно сузилось до этих нескольких секунд тишины. Пак посмотрел в глаза друга и, будто бы ища там ответ на свой вопрос, криво улыбнулся.  – Я не проиграю. Не он первый, не он последний.  Брюнет хмыкнул, а после улыбнулся и похлопал друга по плечу. Будто бы этого разговора не было, будто бы все нормально.  – Без проблем. Я пойду на обед.  Сехун ушел, оставив за собой след недосказанности. Пак пытался переварить всё, что он услышал, но его желудок будто прилип к спине, от чего становилось тошно и больно. Он сидел глядя в экран, но строки расплывались, теряли форму и смысл. Мысли цеплялись одна за другую, возвращаясь к словам, которые он так легко бросил: «не первый, не последний». Они звучали так правильно и удобно, как защита, за которой можно спрятаться. И всё же внутри они отдавались пустотой, словно он повторял чужую фразу как мантру, а не свою собственную правду.  Тело реагировало быстрее разума. В груди всё ещё тянуло, неприятно и глухо, как после слишком глубокого вдоха на холодном воздухе. Он поймал себя на том, что машинально проводит ладонью по шее – тому самому месту, где обычно чувствовал тепло чужого дыхания. Это осознание заставило его замереть, будто он сделал что-то лишнее, слишком откровенное даже для самого себя. Чанёль медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла, закрывая глаза всего на пару секунд. В темноте снова всплывали образы: полумрак комнаты, мягкий свет свечей, чужое спокойствие рядом. Не вспышками, а плавно, почти навязчиво – так возвращается либо карма, либо то, что сердцу мило.  Где-то внутри оставалось упрямое ощущение, что этот разговор с Сехуном не закончился. Он просто сменил форму. И теперь Чанёлю предстояло остаться с ним наедине – без свидетелей, без оправданий и без слов, которые так легко бросаются вслух, но плохо приживаются внутри.  23 марта 2025 года.  Бэкхён обнимает крепче всех. У него жилистые, теплые в татуировках руки. А ещё у него тонкие длинные пальцы и гладит он ими по голове просто божественно. Ещё у него успокаивающий голос и Чанёль буквально может уснуть, пока старший что-то рассказывает. Не от скуки, нет. Это было странное чувство – находиться в чьих-то объятиях и при этом не понимать, что именно они значат. Руки старшего держали уверенно, но без нажима, словно он обнимал так не из желания удержать, а потому что это было естественно в данный момент. Для Чанёля Бэкхён был человеком ощущений. Не словами, не поступками, не логикой – именно ощущениями, которые оставались в теле даже тогда, когда он уходил. Его присутствие не требовало внимания, но притягивало его само собой, как тёплый свет в тёмной комнате. Рядом с ним не хотелось суетиться, говорить больше, чем нужно, или доказывать что-то лишнее. Он казался собранным даже в моменты полной расслабленности. В том, как он сидел, как держал чашку, как медленно двигался по комнате, было что-то уверенное и устойчивое. Не показная уверенность, а та, что рождается из привычки быть наедине с собой. Бэкхён не спешил – ни в словах, ни в жестах, ни в прикосновениях. Он умел ждать, и это делало его опасно притягательным.  Он не был холодным. Скорее сдержанным. Его тепло не выплёскивалось наружу, не требовало отклика. Оно просто существовало: в руках, в голосе, в том, как он аккуратно касался, будто всё происходящее было хрупким и заслуживало бережного отношения. В этом было что-то почти интимное, но лишённое явного смысла. Для Чанёля он оставался человеком без чётких границ: другом, укрытием, точкой покоя. Тем, рядом с кем можно было уснуть, не опасаясь, что что-то потребуют взамен. И, возможно, именно это делало Бёна таким важным и притягательным – не потому, что он обещал что-то большее, а потому, что позволял чувствовать себя в безопасности, не прося ничего взамен. Для блондина это было скорее тенденцией – если кто-то к нему слишком хорошо относится, то значит обязательно хочет затащить в постель. Он это выучил, буквально вызубрил за всю свою недолгую жизнь и даже такому как Бэкхен нужно было время, чтоб доверять окончательно. Он обнимал, мог поцеловать в лоб на прощание, иногда говорил комплименты и позволял курить сидя на подоконнике в его квартире. Не то что бы Пак чувствовал себя слишком особенным, но само ощущение, что тот не такой уж и социальный человек и не подпускает к себе всех подряд, само подначивало начать так думать.  [Chase Atlantic - Beauty in death]  – О чем задумался, золотце?  Выйдя из своих мыслей, Чанёль приподнял голову, встречаясь с глубоким взглядом парня. Улыбнувшись уголками губ, он выбирается из объятий и принимает положение сидя. Голова слегка гудит от количества мыслей, но остатки сомнений улетучиваются, когда широкая и теплая ладонь Бэкхёна ложится на бедро, поглаживая аккуратно большим пальцем.  – Да так. Ни о чем. – нехотя отвечает.  – Тебя же что-то беспокоит. Поделись со мной.  Младший будто собирается с мыслями. Он долго смотрит куда то на свои пальцы, перебирая их раз за разом, будто пересчитывает. Облизывает пересохшие губы, но они тут же высыхают снова, хотя это и не так важно. Мысли возвращались к одному и тому же – к привычке искать подвох. Если кто-то относится слишком мягко, слишком внимательно, значит, за этим что-то стоит. Чанёль знал этот сценарий наизусть. И именно поэтому рядом с Бэкхёном было так непривычно спокойно: тот ничего не требовал, не торопил, не подталкивал. Просто оставался рядом, будто время и так принадлежало им обоим. Он продолжал перебирать пальцы, будто якорился за собственное тело, за настоящее. В голове было шумно, но под этим шумом медленно проступало другое чувство – рассказать и поделиться тем, что на душе кошкой голодной скребется.  – Мы.. – сглатывает вязкую слюну.  – Мы уже больше месяца ночуем вместе.  – Мило, что ты заметил. – Бэк слегка улыбнулся и чуть крепче сжал бедро младшего в ладони.  – Я к тому что.. Я просто хочу узнать. – Пак поднимает глаза и смотрит надломанно подобно избитому щенку.  – Узнай.  – Пообещай, что ответишь честно.  Повисает тишина. Бэкхён смотрит на дрожащие в темноте ресницы и приподнимается с места, принимая тоже сидячее положение.  – Обещаю.  Он видел, как старший меняет позу, как исчезает привычная расслабленность, уступая месту сосредоточенности. Это не было напряжением – скорее вниманием, направленным целиком на него. И от этого взгляда, от этой молчаливой готовности слушать, внутри что-то болезненно дрогнуло. Не радость, не страх, а что то большее, что ломает кости изнутри – уязвимость. Мысли путались, но одно чувство становилось всё яснее: желание быть честным.  – К чему всё это? Почему ты так добр ко мне? – Не совсем понимаю твоего вопроса, Чанёль.  Блондин прикусывает нижнюю губу, стараясь сдержать горячие слезинки на уровне век.  – Зачем ты это делаешь? Что ты хочешь от меня взамен?  Повисшая между ними тишина стала другой – плотной, тяжёлой, будто воздух внезапно утратил привычную мягкость. Слова Чанёля не прозвучали прямо, но их смысл повис в комнате слишком отчётливо, чтобы его можно было не заметить. Он сам это почувствовал сразу, как только увидел, как меняется выражение лица Бёна.  Старший замер на секунду, будто не сразу понял, откуда вообще взялась эта мысль. В его взгляде не было раздражения или отстранённости, только неподдельное удивление, почти растерянность. Он медленно выдохнул, проведя ладонью по колену, словно пытаясь собрать собственные мысли в порядок. – Это ведь то, о чём я думаю?  Блондин только растерянно кивнул головой, где-то в душе боясь, что догадки парня будут неверны. Или что он будет насмехаться. Или что ещё хуже – мысли подтвердятся.   – Послушай. – старший придвинулся чуть ближе, беря его ладони в свои.  – Если бы мне от тебя был нужен только секс, я бы уже давно это получил.  Звучало самоуверенно, больно и обидно, будто это действительно о них, но мягкие поглаживания большими пальцами возвращали в реальность.  – Но это не наша ситуация. Нам просто хорошо вместе. И я не хочу от тебя ничего взамен. Если тебе хорошо со мной – это прекрасно, если нет – то ты всегда имеешь полное право уйти.  Чанёль моргнул, слёзы всё-таки сорвались, скатившись по щеке. Он быстро вытер их тыльной стороной ладони, злясь на себя за эту слабость. – Мне больше интересно, откуда появились такие мысли.  Чанёль чувствовал, как внутри всё сжимается сильнее, но не от страха, а от стыда, который накрывает медленно и вязко. Он сидел ровно, не приближаясь, но и не отдаляясь, словно боялся сделать резкое движение. Он привык защищаться заранее, выставлять острые углы, искать подвох там, где его, возможно, и не было. Эта привычка жила в нём глубже, чем он хотел признавать, и сейчас она вдруг оказалась слишком заметной, слишком обнажённой. Но вместо осуждения он столкнулся с пониманием и это действовало на него намного эмоциональнее, чем повторяющийся сценарий.  – Так уже было. И не один раз, – начал Пак и слегка вздрогнул. То ли от холода, то ли от собственных мыслей.  –  Я искренне пытался быть хорошим. Изо всех сил старался, чтоб меня не оставляли. И всегда заканчивалось одинаково.  Бэкхён молча слушал, не перебивая. Но он понимал, в какое русло идёт рассказ.  – Но даже при всех моих стараниях хотели не меня, а моё тело.  Бэкхён молчал дольше, чем Чанёль ожидал. Он не отпускал его рук, но и не сжимал сильнее – просто держал, как держат что-то хрупкое, что легко уронить неосторожным словом. Ледяная тишина отдавалась звоном в ушах и Чанёль ждал. Не ответа даже – реакции. Любой. Осуждения, неловкости, попытки сгладить. Он был к этому готов. Наверное готов.  – Знаешь, что в этом самое страшное? Пак напрягся и поднял взгляд стеклянных от переживаний глаз.  – Что?  – То, что ты до сих пор думаешь, что это с тобой что-то не так.  Слова не прозвучали как то по особенному или обвиняющим тоном, но осели внутри тяжёлым, точным грузом. Чанёль не сразу понял, что именно в них задело – даже не смысл, а то, как они были сказаны. Без жалости и попытки утешить. Как факт, который не требует оправданий. Брюнет оставался рядом не вторгаясь, не спасая, не исправляя. Просто был. От его присутствия будто бы волнами становилось то легко, то снова тяжело, и с каждой новой волной плечи прекращали дрожать так сильно. Захотелось шумно выдохнуть и рассмеяться тревожности в лицо: его не оттолкнули, не унизили и не бросили. И тем более – не захотели использовать. Пак запрокинул голову, смотря в потолок и горько улыбнулся, уже даже не стирая медленные дорожки слез.  – Ты заслуживаешь на кого-то получше, чем те, кого ты встречал в прошлом.  Бэкхён костяшками пальцев прикасается к щеке младшего и смахивает слезинку. Внутри что-то сдвинулось, будто застарелая трещина в груди перестала разъезжаться дальше. Не стало внезапного облегчения, нет, боль никуда не исчезла, она просто перестала быть единственным, что существовало. Рядом с ней появилось чужое присутствие, которое обнимало пониманием и принятием.   – И на кого же я заслуживаю?  Чанёль застыл в ожидании ответа. Он не знал, какой будет реакция, но впервые за долгое время он чувствовал: даже если он окажется сложным, то не будет жестоким точно. Старший ответит прямо, без приукрашивания и этого осознания оказалось достаточно, чтобы внутри стало чуть светлее.  – Если ты намекаешь на меня, то я плохой выбор, Чан.  Брюнет хмыкнул и увел взгляд, сжимая челюсти до скрипа зубов. Неизвестно, что за мысли были в его голове, но в груди Пака что-то щелкнуло. Как будто не такой ответ он ожидал, хотя это и было очевидно. – Как и я. – положив холодную ладонь поверх красивых татуировок парня напротив, Чанёль слегка улыбнулся. Где-то в глубине души вранье отозвалось эхом. Но это не имеет значения. Пока что.  – Ты очень хороший, не выдумывай. Но со мной тебе было бы больно. – Бён вернулся взглядом к юноше.  – Ты ведь не влюбился, правда?  Грудь снова сдавило, но уже иначе – не от боли прошлого, а от необходимости быть честным с самим собой. Он не мечтал о будущем, не строил планов, не примерял на себя роль кого-то большего. Он просто не хотел, чтобы это исчезло. А иногда этого желания уже достаточно, чтобы всё стало сложным.  – Нет. Конечно нет. – мягко и на выдохе отвечает блондин, с легкими поглаживаниями по руке будто бы пытается убедить. – Мы же договаривались.  – Я переживаю за тебя. Не хочу сделать тебе плохо. Особенно после всего что я узнал о тебе за всё это время.  Слова легли аккуратно, почти бережно, но от этого не стали легче. Чанёль кивнул, принимая их так же, как принимал всё остальное за последние минуты: без сопротивления, без попытки что-то оспорить. Он знал, что в них нет отталкивания, есть лишь четкая граница, проведённая не из равнодушия, а из опыта и осторожности. И это делало её почти невыносимой. – А что если когда-то я тебе отвечу иначе на этот твой вопрос?  – Тогда будет больно.  Чанёль не чувствовал обиды. Не было и разочарования в привычном смысле. Скорее тихая печаль – взрослая, осознанная. Та, что приходит, когда понимаешь: тебе дают ровно столько, сколько могут, и ты не имеешь права требовать больше. И всё же сердце упрямо отзывается на заботу, даже когда разум уже расставил всё по местам. Пак позволил себе короткий, почти незаметный кивок. Он принял это – не как поражение, а как условие. Он может быть здесь, может чувствовать, но должен помнить, где заканчивается допустимое. И эта мысль странным образом одновременно ранила и удерживала его на поверхности, не давая утонуть. – Но это ведь не про нас, правда? Мы не будем придумывать будущего, ведь у нас его нет.  Мысль об отсутствии будущего не напугала его. Она просто легла фактом, как он привык их принимать: без истерики и без сопротивления. Он и раньше жил в настоящем, не позволяя себе заглядывать дальше пары шагов. Но сейчас это настоящее впервые было тёплым – и именно поэтому расставаться с иллюзиями оказалось сложнее, чем он ожидал.