Шëпот леса

Глава 12 Прошло три месяца. Чонгук не считал дни, но чувствовал перемену каждой клеткой своего тела. Он всё так же старался быть рядом — не давить, не лезть, просто быть. За эти три месяца он выучил всё: как Тэхён хмурится, когда что- то не получается; как пахнут его волосы после мытья; как он замирает на полуслове, будто прислушиваясь к чему-то внутри. К своей омеге. И однажды это случилось. Чонгук помог ему донести ведро с водой от колодца до крыльца. Ничего особенного: просто подхватил тяжёлое ведро и пошёл рядом. Они почти не разговаривали. Снег хрустел под ногами. Морозный воздух покалывал щёки. Уже на крыльце Тэхён вдруг остановился, взялся за ручку двери. Обернулся вполоборота. — Может, зайдёшь? Чонгук замер. Ему показалось, что сердце пропустило удар. Его Тэ — сам, без подсказок, без чужой воли — пригласил его зайти. Впервые. — Если ты не против, — осторожно, почти хрипло ответил Чонгук. Тэхён улыбнулся — легко, уголками губ. — Я не против, раз приглашаю. И толкнул дверь. Чонгук шагнул за ним, чувствуя, как гулко колотится сердце где-то у самого горла. Дом встретил их теплом, запахом трав и ароматом карамели. Тэхён повесил накидку на крючок, развернулся и посмотрел на альфу. Спокойно. Без страха. — Чай будешь? — спросил он так, будто это было самым естественным вопросом на свете. Они сидели за столом и молчали. Это молчание уже не было напряжённым — скорее, задумчивым. Чонгук вертел в пальцах пустую кружку, Тэхён смотрел в окно, где за стеклом медленно падал снег. И вдруг Чонгук попросил: — Тэ, расскажи мне о себе. Тэхён сжался. Плечи подались вверх, голова ушла в плечи, глаза упёрлись в столешницу. — Тэ, — поспешил объяснить Чонгук, — я не прошу рассказывать, что с тобой было в стае Гансока. Я хочу узнать, что ты любишь. Что тебе нравится. Например, какие цветы? Или что ты любишь из еды? О чём мечтаешь? Плечи Тэхёна заметно расслабились. Он выдохнул. — Я... я не знаю. У меня никогда ничего не было. Там... я там просто выживал. Каждый день, каждую минуту. Нас всех держали в землянке и выпускали только для работы и... — Он замолчал, не в силах продолжить. Чонгук сжал кулаки под столом. Насколько же глубоко изранил этот ублюдок его омегу, что тот не имел даже собственных желаний. Права хотеть. Права мечтать. Но вместо гнева Чонгук выбрал другое. — Тогда давай учиться, — сказал он мягко. — Учиться? — Тэхён моргнул и поднял на него глаза. Чонгук кивнул. — Угу. Начнём с самого простого. С еды. Тэхён смотрел на него с удивлением — не испуганным, а почти детским. Чонгук чуть подался вперёд, и его голос стал ещё мягче: — Мы будем пробовать разную еду, а ты мне будешь говорить — нравится или нет. Солёное или сладкое, кислое или горькое. Так ты поймёшь, что тебе точно по душе, а что — нет. Он выжидающе смотрел на Тэхёна. — Это... это как игра, — наконец отозвался Тэхён. — Точно! — обрадовался Чонгук, и в его глазах мелькнул тот самый теплый огонёк, который Тэхён видел лишь пару раз. — И называться она будет «Что любит Тэхён». Согласен? Тэхён робко улыбнулся — всё ещё не веря, что кто-то всерьёз спрашивает его о том, что он любит, — и кивнул. — Тогда-а... — Чонгук потёр ладони, — начнём, пожалуй, с того, что ты уже пробовал. Например, мёд. Он тебе понравился? Тэхён задумался. — Скорее да, чем нет. — Почему? — Он вкусный, но слишком сладкий. — Хорошо, — кивнул Чонгук, будто записывая это в памяти. — Продолжим. Ты пробовал пирожки с брусникой. Как тебе вкус?...

***

Чонгук узнавал Тэхёна каждый день чуть лучше, чем вчера. Игра «Что любит Тэхён» стала их тихим вечерним ритуалом. Иногда они спорили о вкусах, иногда Тэхён надолго задумывался, прежде чем ответить, а иногда просто улыбался, не в силах объяснить словами. Тэхён больше не вздрагивал, когда Чонгук входил в дом. Не сжимался, не прятал глаза. И Чонгук это чувствовал каждой клеткой. Он видел, как медленно, неохотно, но всё же уходит страх из глаз его омеги. А ещё он старался — незаметно, почти неуловимо — каждый раз, когда был рядом, укутывать Тэхёна облаком своих феромонов. Сосновая смола, тепло, защита. Это не было навязчивым или требовательным — он просто сидел рядом, пил чай, спрашивал о пирожках. Так он говорил его омеге: «Я здесь. Ты в безопасности.». И омега Тэхёна слушала. И успокаивалась. И, кажется, впервые за много лет начинала верить.

***

Дни шли своим чередом. Тэхён привыкал к новой жизни и к тому, что в доме теперь есть вещи, о которых нужно заботиться. Однажды он сидел у окна и, высунув кончик языка, пытался вдеть нитку в иголку. Он помнил, как Чимин учил его: «Не дёргай, веди плавно. Нитка должна слушаться». Нитка не слушалась. Тэхён пыхтел, щурился и уже хотел бросить это занятие, когда дверь распахнулась, впуская в дом морозный воздух. Чонгук вошёл, держа в руках довольно большой сундук. Тот был сработан грубовато, но крепко — из тёмного дерева, с металлическими петлями и чуть неровной, но резной крышкой. — Вот, — сказал он, придерживая дверь плечом. — Сделал для тебя. Для вещей. Тэхён оторвался от своего занятия. Чонгук огляделся, прикинул и поставил сундук прямо у входа, возле двери. Тэхён замер. Что-то внутри дрогнуло — то ли омега, то ли он сам. Сундук был красивый, нужный, но стоял он там, где всегда было пусто. А теперь вдруг стало тесно. Неудобно. — Нет, — сказал он, и сам удивился своему голосу. — Не ставь сюда. Чонгук обернулся, застыв. — Здесь он мешает, — продолжил Тэхён, уже чуть увереннее. — Переставь в сени. Или к стене. Чонгук смотрел на него, и в его груди что-то перевернулось. От осознания. Тэхён только что впервые защитил своё пространство. Свой дом. Не попросил. Не разрешил. А указал. Сам. — Хорошо, — мягко ответил Чонгук, стараясь не выдать голосом того, что творилось у него внутри. — Куда лучше? — Вон туда, — Тэхён махнул рукой в угол у печи. — Там ему самое место. Чонгук перетащил сундук, поставил, выпрямился. И улыбнулся — широко, открыто. Не потому что сундук встал удачно. А потому что его Тэ только что сделал ещё один шаг. Не к нему — к себе. _________________ Чонгук незаметно вошёл в жизнь Тэхёна. Не ворвался, не потребовал, не поставил условий — просто однажды оказался рядом и больше не уходил. Он всегда находил, чем помочь в доме: то петли в сенях подправить, то воды принести, то ставни утеплить, то снег расчистить перед крыльцом, пока Тэхён ещё спал. Это была не навязчивость, а какая-то особая, молчаливая форма присутствия. Заботы. Без ожидания благодарности. Тэхён сначала молчал. Иногда хмурился, иногда делал вид, что не замечает. Но однажды, проснувшись раньше обычного и увидев за окном широкую спину, уже запорошенную снегом, он вдруг понял: Чонгук не уйдёт. Что бы ни случилось. Что бы он сам ни сказал или ни сделал. Этот альфа будет рядом. И от этого понимания внутри стало теплее. ________________ — Ты сегодня опять что-то чинишь, — заметил Тэхён, подбрасывая дрова в печь. — Петли скрипят, — отозвался Чонгук из сеней, не оборачиваясь. — Спать тебе мешают. Тэхён хмыкнул. Петли скрипели всегда, но он к этому привык. Однако Чонгук уже пришёл, уже снял петли, уже разложил инструменты на лавке. Спорить было некогда, да и не хотелось. Тэхён поставил чайник и сел за стол, глядя, как за окном валит густой снег. В доме было тепло и пахло смолой, которую Чонгук принёс для пропитки дерева. Он работал молча, но это молчание было уютным. Чайник закипел. Тэхён разлил чай по кружкам. Одну подвинул на край стола — туда, где обычно сидел Чонгук. — Я сейчас закончу, — сказал тот, откладывая инструменты. Тэхён кивнул. А потом, помолчав, тихо добавил: — Посиди со мной. Чонгук замер. На секунду. Может, на две. А потом молча вытер руки, опустился на лавку напротив и взял кружку. Их пальцы случайно встретились, когда он принимал чай. Тэхён не отдёрнул руку. Чонгук сделал вид, что не заметил, хотя его сердце пропустило удар. Они пили чай и молчали. Снег за окном падал густо и мягко. И это был лучший вечер в их общей и уже почти неразрывной жизни.

***

Наконец пришла весна. Первые, ещё робкие цветы пробивались сквозь холодную, не до конца прогретую землю. Птицы запели звонче, и ручейки оттаявшего снега весело бежали вдоль дорожек, блестя на солнце Тэхён менялся. Становился увереннее. Уже не прятал глаза, когда с ним заговаривали. Он разговаривал с другими членами стаи, чаще выходил на улицу, играл со щенками, заливисто смеясь. И у Чонгука каждый раз останавливалось сердце, когда он слышал этот смех и видел самую красивую улыбку на свете. Но всë изменилось после одного разговора. Они сидели на полу, на тёплой шкуре, которую принёс Чонгук. За окном уже стемнело, и комната освещалась только огнём печи. Дрова тихо потрескивали, отбрасывая на стены мягкие, дрожащие тени. Было тихо и спокойно. Так спокойно, что Чонгук решился. — Тэхён, — начал он, и голос его прозвучал глухо, — я давно хотел тебе сказать. Тэхён повернул к нему голову. Просто посмотрел — без страха, без напряжения. — Ты мне нравишься. Очень. И не просто нравишься. — Чонгук нервничал, путаясь в словах. — И дело даже не в истинности, хотя и в ней тоже... Я... — Не надо, — тихо перебил его Тэхён. Он смотрел не на Чонгука — в огонь. Пальцы, лежащие на колене, чуть дрогнули. — Ты не понимаешь. Чонгук замер. — Со мной... делали такое... — голос Тэхёна стал совсем глухим. — Я грязный. Я не могу быть твоим. Не так. Ты хороший. Ты заслуживаешь кого-то... чистого. А я... Он не договорил. Мотнул головой, будто отгоняя слова, которые не хотел произносить вслух. Чонгук молчал. Он знал — всё знал. Ему рассказал Юнги, который узнал от Чимина. И каждое слово той истории до сих пор рвало его изнутри. — Тэ, — он мягко, почти невесомо взял его руку в свои. — Ты не грязный. То, что с тобой делали — это не ты. Это не твоя вина. Ты выжил. Ты спас Чимина. Ты два года спасал щенков от голодной смерти. Я горжусь тобой, слышишь? Что бы ни было — это не изменит моих чувств к тебе. Тэхён мягко убрал руку. Не резко. Не испуганно. Просто — мягко. И от этого Чонгуку стало ещё больнее. — Я не чувствую себя смелым, — сказал Тэхён тихо. — Я не чувствую себя чистым. Я ничего такого не чувствую. Пока. Последнее слово упало в тишину, как камень в воду. Чонгук не стал спорить. Не стал убеждать. Он просто кивнул.

***

Весна окончательно вступила в свои права, растапливая последние островки снега и наполняя воздух запахом влажной земли. Но в доме Тэхёна словно всё ещё царила зима. После того разговора — того самого, где Чонгук впервые сказал о своих чувствах, а Тэхён отвёл глаза и убрал руку — что-то изменилось. Тэхён начал избегать его. Не грубо, не нарочито — просто перестал оставлять дверь открытой, когда Чонгук проходил мимо. Перестал ставить вторую кружку на стол. Если слышал шаги на крыльце, находил себе занятие в сенях или у печи, только бы не сидеть лицом к лицу. Чонгук всё понимал. Не винил. Не давил. Но каждый вечер возвращался в свой дом и садился у окна, глядя на тёмные окна напротив. И в груди у него была не обида — пустота. Он продолжал любить. Просто теперь не знал, как эту любовь показать, не причинив боли. Именно это и заметили омеги. Сначала — слишком тихий вожак. Потом — Тэхён, который даже на улицу выходил реже. И наконец Джин, столкнувшись с Чонгуком у колодца, увидел его глаза и всё понял. — Всё плохо? — спросил он тихо, без обычной усмешки. — Я не знаю, что делать, — честно ответил Чонгук. — Я всё делаю не так. Джин ничего не сказал. Только кивнул каким-то своим мыслям и пошёл к себе. Через час в бане уже собирался совет. Самый важный совет за всю историю стаи. В бане было жарко и влажно. Пахло распаренными травами и мыльным корнем. Несколько омег сидели на деревянных лавках, раскрасневшиеся от жара, но разговор шёл совсем не о погоде. — Они невыносимы, — заявил Джин, плеская воду на раскалённые камни. Пар взвился к потолку, окутывая собравшихся. — Тэхён вообще перестал с ним видеться. Чонгук ходит как в воду опущенный. Я больше не могу на это смотреть. — Мы тоже, — подал голос один из омег, что пришëл из стаи Гансока. Он поправил мокрые волосы и вздохнул. — Тэхён столько пережил. Ему нужно время, мы понимаем. Но он ведь уже доверяет нам, разве нет? Почему не может довериться вожаку? — Потому что доверять омегам и доверять альфе — это разное, — ответил кто-то задумчиво. — Альфы причиняли ему боль. Не мы. — Чонгук не такой, — тихо возразил другой. — Он бы скорее себе навредил, чем Тэхёну. — Мы-то это знаем. А Тэхён — нет. Вернее, — Джин поднял палец, — он знает это здесь, — он коснулся своего лба, — но не здесь. — И прижал ладонь к груди. — Ему нужно прочувствовать. И мы ему поможем. Омеги переглянулись. — Что ты задумал? Джин улыбнулся той самой хитрой улыбкой, которую знали все: сейчас что-то будет. — Значит, так, — сказал он, подвигаясь ближе. — Если эти двое сами не могут, мы им поможем. Тихо. Незаметно. Как омеги умеют. И план начал обретать форму. На следующее утро в дом Тэхёна постучали. Это был один из омег — тот самый, с грустными глазами, которого выходили после побега из стаи Гансока. Он мялся на пороге, теребя пальцы, и выглядел очень смущённым. — Тэхён, прости, что отвлекаю... Там ставни перекосило. Ветром, наверное. Не поможешь? Тэхён отложил недоеденный завтрак и вышел на улицу. Ставни были идеально ровными. Зато рядом стоял Чонгук с молотком в руках и точно таким же озадаченным видом. — Меня попросили починить, — сказал он, глядя на совершенно целые ставни. — Меня тоже, — медленно произнёс Тэхён. Они переглянулись. Где-то за углом сарая послышался сдавленный смешок, а потом торопливые шаги — кто-то убегал, явно опасаясь разоблачения. Тэхён вздохнул и покачал головой, но ничего не сказал. Так началась операция «Истинные». Теперь омеги то и дело находили для Чонгука мелкие дела, связанные с домом Тэхёна. То дверь в сени якобы осела и не закрывается. То снег с крыши надо скинуть, пока не обвалился, хотя снега там было от силы на пол-ладони. То крыльцо вдруг начинало «скрипеть так, что спать невозможно». Чонгук шёл. Каждый раз — с замирающим сердцем. Потому что после того разговора у огня он не знал, как Тэхён его встретит. Не прогонит ли. Не отведёт ли глаза. Но Тэхён не прогонял. Сначала удивлялся, а потом как-то раз, когда Чонгук в очередной раз пришёл «поправить петли», которые и так были в порядке, Тэхён вдруг сказал: — Ты можешь просто зайти. Без повода. И отошёл от двери вглубь дома. Чонгук стоял на пороге, чувствуя, как сердце делает один медленный, оглушительный удар. И зашёл. Впервые не потому, что его позвали помочь. А потому, что ему разрешили просто быть. Потом омеги перешли ко второму этапу. Они стали чаще попадаться Тэхёну на глаза — то у колодца, то у пекарни, то просто на улице, когда он выходил подышать весенним воздухом. И у каждого находилось что-то, что он «случайно» замечал о вожаке. — Тэхён, ты же видел, какой Чонгук сегодня грустный? — ронял один, набирая воду. — Сидел утром один на лавке, даже не завтракал. — Он столько работает... Ему бы кто-нибудь чай горячий принёс, — вздыхал другой, проходя мимо с корзиной. Тэхён молчал. Но внутри что-то сжималось — не жалость, а тревога. Ему не нравилось думать, что Чонгук грустный. Что он не завтракает. Что ему некому принести чай. И однажды вечером, когда Чонгук зашёл после очередного «срочного дела», на столе его ждала кружка. Горячая. Заваренная так, как он любил. — Это мне? — спросил Чонгук, и голос его дрогнул. — Тебе, — ответил Тэхён и отвернулся к печи, пряча глаза. Но Чонгук успел заметить, как кончики его ушей порозовели. ___________________ — Тэхён, выручай! — Джин заглянул в дом под вечер с самым невинным выражением лица. — Чонгук просил передать, что у него там что-то с печью. Дымит сильно. Он сам не справляется, а меня ждут в лечебнице. Поможешь? Тэхён нахмурился. Чонгук никогда не просил помощи — особенно с печью, которую сам же и сложил. Но Джин уже тянул его за рукав, приговаривая что-то про «совсем замотался вожак» и «никому не говорит, что ему нужна помощь». И Тэхён пошёл. А когда вошёл в дом Чонгука — печь была в полном порядке. Зато у стола стоял сам Чонгук с таким же растерянным видом. — Мне сказали, что ты хотел помочь с ужином, — произнёс он. Они замолчали, глядя друг на друга. И в этот момент за их спинами раздался звук — что-то тяжёлое привалили к двери. А потом голос Джина, приглушённый деревом, но полный торжества: — Всё! Пока не поговорите — мы вас не выпустим! — Джин! — хором воскликнули Чонгук и Тэхён. — Что? — раздалось снаружи. — Я серьёзно! Стая устала смотреть, как вы мучаетесь. Так что сидите и разговаривайте. Еда у вас есть, печь топится. Если что — мы тут, неподалёку. — Далеко не уходите! — крикнул кто-то ещё, и послышался удаляющийся смех. Тэхён прикрыл глаза ладонью. Чонгук кашлянул. — Они все с ума сошли, — тихо сказал Тэхён. — Похоже на то, — согласился Чонгук. А потом Тэхён вдруг фыркнул, не выдержал — и засмеялся. Чонгук посмотрел на него и тоже засмеялся. Они стояли вдвоём в доме, пахнущем сосновой смолой, запертые собственной стаей, и смеялись, как дети. И в этом смехе не было ни страха, ни боли — только облегчение. Только радость. Когда смех утих, Тэхён вдруг сказал: — Знаешь... может, они правы. Он шагнул к Чонгуку и сам, впервые, взял его за руку. Не отпустил. Не отдёрнул. Просто держал. Его пальцы были тёплыми и чуть дрожали — но уже не от страха. От чего-то другого. Чонгук смотрел на их переплетённые пальцы и боялся дышать. Сердце колотилось где-то в горле, и он не верил, что этот момент наконец настал. Снаружи, прижавшись ухом к двери, Джин выдохнул и показал остальным большой палец. На его лице расцвела та самая хитрая, торжествующая улыбка — улыбка омеги, чей план сработал безупречно.