liar, liar

— Это все такая ерунда, — говорит Юнхо, поддевая гальку мыском ботинка и откидывая ее в реку. — Как будто мы вырастем, и только тогда настоящая жизнь начнется. Я смотрю на этих людей, которые нам это вещают, вот скажи, Хва, выглядит так, что их жизнь хотя бы немного похожа на настоящую? Шум от плотины такой громкий, что его слова проваливаются в воду, хоть он и старается перекричать ее. Сонхва вытягивает ноги, и его шорты задираются на коленках. Голая кожа липнет к раскаленным от солнца камням, когда он щурит глаза, поднимая лицо к небу. — Почему тебя это волнует? — спрашивает он, и Юнхо осекается, смотрит на него сверху вниз своим раздраженным темным взглядом, пихая его в бедро ботинком. Сонхва дергает уголком губы и нарочито громко шепчет. — Лузер. — Иногда ты чертовски меня бесишь, — закатывает глаза Юнхо и садится рядом с ним, прижимаясь к его боку своим. Жарко так, что Сонхва чувствует тепло его тела даже сквозь футболку. Юнхо смешной, когда бесится, но он единственный, с кем Сонхва не тошно общаться, поэтому он терпит его всего, и даже не задумывается о том, как ему нравится, что к Юнхо загар даже не пытается липнуть, и его длинные костлявые пальцы всегда смотрятся белоснежными, когда вцепляются в золотистую кожу Сонхва, как, например, сейчас. — Мы же никогда не увидимся больше, когда отсюда уедем? — спрашивает Юнхо, ведя кончиками пальцев по внешней стороне его ладони. Он не звучит грустным, только любопытным. — Нет, конечно, — обещает Сонхва, закрывая глаза и откидываясь назад, ложась на раскаленные камни полностью. Юнхо садится на него сверху, вытягивая его руки над головой и одной обхватывая его запястья. — Слава богу, — говорит Юнхо, залезая под его футболку свободной рукой и царапая под его ребрами. Сонхва чувствует, как он прижимается к нему пахом, как твердеет его член под ширинкой, как проезжается он по его соску ногтями, прикусывая его за шею, и думает, что от бога тут, конечно, немного, но когда Юнхо это волновало. *** К ребру ладони что-то липнет, когда он ставит стакан на стойку, и Сонхва недовольно морщится, оглядываясь в поисках салфеток. Конечно, их тут нет. Конечно, тощий замученный бармен последний раз протирал столешницу пару дней назад, когда у него еще хватало сил, чтобы увидеть хоть какие-то пятна. Это отвратное место, и от того, что Сонхва решил зайти в него именно сегодня, оно отвратным быть не перестанет. Ворот рубашки, перетянутой галстуком, давит на шею. Сонхва дергает за узел, делая его слабее, и отпивает из бокала, стараясь не думать о том, что стекло все покрыто засохшими мыльными каплями и отпечатками чужих пальцев. Глупо, что он решил, что выпить после работы будет хорошей идеей, очень глупо. Он отказывался от посиделок с другими учителями годами, но именно сегодня ему показалось, что это и правда отличный способ избавиться от стресса. Барный стул под ним скрипит и шатается, стоит ему хоть немного пошевелиться. Телевизор орет трансляцией совершенно неинтересного ему бейсбольного матча. Он окружен пьяными громкими людьми, и от каждого звука хочется не то съежиться, не то схватить канистру бензина, разлить по полу и сжечь тут все к чертовой матери. Сонхва допивает стакан до конца залпом, вытирает липкую ладонь о штаны, долго и настойчиво, но чувство прилипшей к коже грязи все равно его не оставляет, и его тошнит больше от этого, чем от дерьмового виски, сжегшего его горло. Он встает, собираясь уходить, но кто-то ловит его за локоть, останавливая. На мгновение прикосновение кажется очень знакомым, но Сонхва решает, что он просто пьян, пока не оборачивается с недовольством и не спотыкается взглядом о хитрый прищур темных глаз за спутанными черными прядями. — Привет, — кисло улыбается Юнхо, не скрывая, что на самом деле вообще не рад их встрече. — Думал, обознался. Сонхва наклоняет голову вбок, разглядывая его, такого взрослого и успешного, и молча тянет его к выходу из бара, едва дожидаясь, когда спина Юнхо столкнется со стеной дома в грязном, пропахшем сигаретами переулке. *** Юнхо срывается с места, забегая на ржавый, прогнивший мост с такой прытью, что Сонхва снова думает, что если бы смерть наконец перестала жалеть его и забрала его, учитывая, как Юнхо торопится к ней навстречу, все, конечно, было бы намного проще. Он слишком громкий и слишком эмоциональный. Его всегда много, даже если его становится слишком мало. Он толком не знает еще, что делать с тем, что он красивый, и не делает особо ничего. Он единственный, кто в курсе, что Сонхва не такой правильный, каким пытается казаться, и это назад отмотать уже не получится. Сонхва поцеловал его год назад, выскочив из дома на чьей-то идиотской вечеринке, чувствуя слишком много отвращения к себе и ко всему, что его окружало, и слишком захотев почувствовать что-то кроме этого. Юнхо не оттолкнул его, а вцепился в него своими паучьими пальцами с похожей жадностью, и так и не отпустил, и никто в этом, кроме Сонхва, виноват не был. Юнхо выглядел безопасным и нормальным, если ты не подходил к нему слишком близко, и это было его первой ошибкой — поверить этому наскоро слепленному фасаду. Второй ошибкой было сказать, что то, что под фасадом, ему нравится гораздо больше. Сонхва ступает на металлический остов, и у него замирает все внутри, когда под подошвой его ботинка раздается громкий скрежет. Юнхо оглядывается на него с середины моста и широко улыбается, машет ему ладонью, подзывая к себе. Он похож в этот момент на плохо воспитанную собаку, и Сонхва думает, что если бы у них было больше времени и хоть что-то, похожее на будущее, может, он и занялся бы его дрессировкой. Но они разъедутся через год, и это не тот проект, в который стоит вкладываться. Ему и сейчас здесь делать нечего, но он все равно цепляется за ржавые перила и переставляет ноги, раздраженно смотря на смеющегося Юнхо впереди. У Сонхва идеальная репутация, выглаженные рубашки, лучшие результаты на экзаменах, но он идет вперед, закусив губу, и уже даже не пытается делать вид, что ему наплевать на то, как замирает у него все внутри от адреналина. Юнхо запрокидывает голову назад, смеясь еще громче, когда Сонхва громко матерится, хватая его за запястье и чуть не соскальзывая вниз. Сонхва толкает его к массивной опорной балке, вжимая ладонь в его тощую грудь, мстительно целует, забираясь в его рот языком так, как Юнхо это особенно любит, и не отпускает, даже когда у Юнхо начинают дрожать плечи от возбуждения, и он что-то бормотать пытается, когда удается от губ Сонхва отлипнуть. Сонхва думает, что Юнхо никогда не должен узнать, как он на самом деле хорош, потому что мир это уничтожит. Сонхва и сам ему об этом никогда не скажет, как бы не нравились ему его темные волосы, завивающиеся к концам, фарфоровая кожа и голод ко всему, что хоть как-то имеет значение. Это нечестно, но Сонхва хочет забрать его всего себе, пока у него есть такая возможность, и наплевать ему на честность. Это не любовь, потому что Сонхва не представляет Юнхо, сидящего с ним на крыльце его дома на берегу моря в кресле-качалке через пятьдесят лет. Он может представить его только на цепи в наспех сколоченной будке, так что хорошо, что скоро они и правда никогда больше не увидятся. *** — Давай сыграем в игру, — предлагает Юнхо, когда они возвращаются в бар, но садятся в этот раз не за стойку, а в укромный уголок за маленький, усыпанный крошками столик. Его губы красные от укусов, а на шее блестит все еще след от языка Сонхва, тянущийся до ключицы, испещренной от его зубов следами. Клетчатую рубашку Юнхо расстегнул так небрежно, что Сонхва его хочется ударить, но он сдерживается, аккуратно садясь на край дивана со спиной ровной, как по линейке вытянутой. — Мне не очень интересно, — отвечает Сонхва, ослабляя галстук еще больше. У него горит шея сзади от того, как впивался в нее своими пальцами Юнхо, притворяющийся теперь, что ничего между ними в той темной аллее не было. — Но какую? — Что-то вроде правды или действие, — улыбается Юнхо, наклоняясь к нему над столом ближе. Его пальцы едва касаются края стола рядом с Сонхва, и он кончиком указательного подцепляет свисающий хвостик галстука. — Задаешь вопрос или предлагаешь что-то, но отвечаешь и делаешь только если тебе это интересно. — А если я совру, то что, пью? — спрашивает Сонхва скорее назло ему и по привычке. Губы Юнхо кривятся в усмешке, когда он ведет пальцем по его галстуку вверх, останавливаясь у ворота, и поднимает глаза. Его лицо так близко к лицу Сонхва оказывается, что он почти вспоминает, как его ненавидит. — Если соврешь, то я уйду, — говорит Юнхо, отстраняясь от него и садясь на свое место. Сонхва проводит по волосам ладонью, приводя их в порядок, скрещивает на груди руки и едко улыбается: — Правда. — Как тебе живется таким жалким? — тут же спрашивает его Юнхо, упираясь подбородком в сложенные замком ладони с приторным сочувствием. Сонхва моргает, не ожидав такого вопроса, а потом очень громко смеется, так, что на них даже оборачиваются. — Опять ты людей по себе судишь, — говорит он, успокаиваясь. У него внутри вспыхивает давно забытый азарт, когда он откидывается на спинку дивана и наконец расслабляется. — Куда более жалким я себя чувствовал, когда объяснял тебе, почему мне с тобой даже на выпускном видеться не хочется. Твоя очередь. Юнхо наклоняет голову к плечу и смотрит на него очень внимательно. А потом, улыбнувшись, тихо говорит: — Действие, — сбивая с Сонхва и всю спесь, и всю браваду. Его глаза загораются привычно, когда он терпеливо, вежливо ждет от него ответа. — Встань и уйди, наконец, из моей жизни, — резко отвечает Сонхва, и теперь очередь Юнхо смеяться, с каждым вздрагивающим движением плеч оказываясь к Сонхва немного ближе. Он наклоняется к его уху, положив ладонь на руку Сонхва сверху. — Неинтересно, — шепчет Юнхо, и Сонхва ничего не может сделать с тем, что невольно вздрагивает. *** — Во что ты вырядился? — спрашивает Юнхо, стоит Сонхва подойти к нему, стоящему на опушке подлеска. Стоило бы смутиться, но Сонхва только засовывает палец под черную ленту от блузы, плотно завязанную на его шее, и высовывает язык дразняще. Юнхо прослеживает взглядом этот жест, и его глаза сужаются едва заметно, но вслух он больше ничего не говорит. Ему и не надо, потому что Сонхва знает, что стоит им зайти вглубь леса, как Юнхо прижмет его лицом к дереву и здорово развлечется, затягивая тканевый ошейник на его горле. Сонхва долго разглядывал себя в зеркало дома, и поэтому знает, что выглядит не просто хорошо, а так, что не трогать его хотя бы глазами попросту невозможно. Ему нравится, что Юнхо всегда реагирует на него с такой жадностью. Нравится чувствовать, что ему даже делать ничего особо не нужно, чтобы хотелось отбить колени о твердую землю, у его ног оказавшись. — Ты — та еще сука, — говорит Юнхо, встряхивая головой, по его самодовольному лицу, видимо, прекрасно понимая, о чем Сонхва думает. — Ты еще не видел, что на мне под этими джинсами, — пожимает плечами Сонхва, толкает его в плечо, проходя вперед, и ступает на тропинку. Юнхо быстро нагоняет его, быстро шагая по гравию своими длинными ногами. Ему бы тоже пошла такая одежда, но этого Сонхва ему тоже, конечно, никогда не скажет. Он и так редко когда может почувствовать себя красивым, дома ему не то чтобы запрещают наряжаться, но смотрят косо, как будто вместе со струящимися тканями и кружевом Сонхва и внутри меняется, становясь легкомысленным и бесполезным. Так что это он забирает себе, и с Юнхо делится не собирается. Свет едва пробивается сквозь кроны деревьев, возвышающихся над дорогой. Юнхо просто идет рядом, даже не смотря на него почему-то, весь в своих мыслях. В лесу тихо и прохладно, и хоть идти им недалеко, Юнхо все равно как будто торопится. Это не совсем то, чего Сонхва ожидал от сегодняшнего дня, но ему все равно любопытно, зачем Юнхо его позвал, если не для того, чтобы грязно с ним далеко от чужих глаз целоваться. Сонхва понимает, в чем дело, когда они выходят к каменистому берегу речки. Он замирает на месте, когда видит торчащий из-за валуна ботинок, оглядывается на Юнхо. Тот стоит, напряженный до предела, а потом смотрит на Сонхва. — Это труп, — говорит Юнхо. — Я нашел его вчера, когда шел домой от тебя. Сонхва не отвечает, не понимая, что Юнхо хочет от него услышать. Смотреть на тело вблизи ему не хочется, он даже отсюда чувствует, как начинает расплываться сладковатый запах гнили в воздухе, а если подойдет, то его точно вырвет, как когда он убирал бабушкину кухню после ее смерти и решил прочистить слив в раковине. — Надо в полицию сообщить, — тихо произносит Сонхва, закрывая рот ладонью. — Он не сам умер, — продолжает Юнхо так, как будто его не слышит даже. — У него глаза нет, выдавили чем-то острым. Голова в воде полностью, пришлось вглядываться. Представляешь, в лесу прямо между нашими домами. У Сонхва что-то холодеет внутри, когда он его слушает. Тон Юнхо — бесцветный, едва заинтересованный, почти такой же, как когда они обсуждают экзамены и планы на будущее. Он на секунду представляет, как в сумерках Юнхо втыкает этому человеку ключ в глаз, роняя его на спину, а потом идет домой, как ни в чем ни бывало, и самое странное — эта картинка не кажется такой уж и невозможной. — Ты правда не хочешь посмотреть? — спрашивает Юнхо, как будто действительно удивляясь. Сонхва интересно, почему этот вопрос у него вообще возникает, и давно ли Сонхва стал похож на человека, которому мертвые тела рассматривать нравится. — Нет, — говорит он вслух, мотая головой. — Это вообще не смешно и не забавно, Юнхо. Зачем ты мне это показываешь? Юнхо опять молчит, разглядывая его пристально своими внимательными темными глазами. Его волосы липнут к лбу от влажного жаркого воздуха. Когда он вздыхает, верхняя пуговица на его рубашке щелкает и расстегивается. Из-за деревьев вспархивают в небо птицы, разрывая повисшую тишину своим радостным щебетом. — Ну ладно, — наконец, пожимает плечами Юнхо и разворачивается, потянув за собой Сонхва в сторону вытоптанной туристической тропки. — Тогда пойдем обратно, тут связь совсем не ловит. Они не дожидаются приезда полиции, идут к Сонхва в дом. Мама, только что вернувшаяся с работы, смотрит на его внешний вид с подозрением, и Сонхва, закрыв дверь своей комнаты, переодевается так быстро, что чуть не рвет на себе блузу. Юнхо сидит на краю его кровати, вытянув ноги. Сонхва, повернувшись к нему, даже не может понять, хочет ли он все еще с ним целоваться, или настроение испорчено совсем безнадежно. Но он слышит, как гремит на кухне посудой его мама, как быстро и равнодушно вещает в телевизоре диктор, и не может удержаться — подходит к Юнхо за два шага и седлает его колени, впиваясь в его губы поцелуем сразу же. Домашняя футболка не так приятно холодит кожу, как шелк блузы, но пальцы Юнхо все равно залезают под одежду, скользят по его талии, выгибают его спину настойчиво. Он всегда знал, как сделать так, чтобы Сонхва в его руках расплавился, и это именно то, что Сонхва от него нужно и сейчас, и раньше, и потом. Ничего больше. *** Юнхо дергает плечом, и с него соскальзывает рубашка, падая до его локтя. В свете уличных фонарей из окна все равно видно, каким подтянутым и красивым стало его тело, хоть он и не потерял своей изящности. В его движениях нет ни прежнего нетерпения, ни тихой неуверенности. За то время, что они друг друга не видели, он явно узнал о себе очень многое и пользовался этим без капли застенчивости. Сонхва это даже нравится, и он прилип бы к его коже, как эти холодные отблески, но навечно. Он сам раздевается, не делая из этого шоу, быстро пробегаясь по пуговицам пальцами и складывая одежду в аккуратную стопку на письменный стол, чтобы не забыть утром положить ее в пакет с вещами для стирки. Его квартира выглядит безлико и стерильно, зеркала и стеклянные дверцы шкафов блестят, все составлено ровными рядами, ни пылинки ни на одной поверхности. Юнхо явно замечает это, как и то, что никаких чужих вещей в доме Сонхва нет, но даже не дразнит его, хотя мог бы. Сонхва это не задело бы, потому что Юнхо уже давно ему никто, и он привык к тому, что его стиль жизни у всех вызывает скуку и непонимание. Ему это безразлично до такой степени, что если бы кто-то решил залить его пол грязью, чтобы выбить из него яркую реакцию, он просто бы вытер пятно и не повел бы бровью. Юнхо напоминает ему о том времени, когда бунтовать ему нравилось больше, чем плавать в рутине, задыхаясь от покоя, и это немного раздражает. Но они уже давно другие, и ощущается все как сквозь толщу воды, пока Юнхо не засовывает свои пальцы в его рот. Кольцо на его пальце задевает зубы Сонхва, и тот высовывает язык, чтобы ощутить на нем тяжесть и холод металла, и что-то внутри него в этот момент щелкает и переключается. Край кухонного гарнитура впивается в его голую спину, а ноги разъезжаются в стороны по плитке, когда Юнхо вдавливает его вперед, придерживая второй рукой за шею сзади. Он как будто скармливает Сонхва всю свою грязь, заставляя его открывать рот все шире и шире, пока не начинает ныть от напряжения челюсть. — Тш-ш, — посмеивается Юнхо, но в его напряженном взгляде нет ни намека на веселье, только тоска и жажда. — Я надеялся, ты стал менее красивым. Сонхва сглатывает, сжимаясь изнанкой рта вокруг его пальцев, смаргивает проступившие в уголках глаз слезы от того, что он слишко долго не закрывал глаз, слишком сфокусированный на лице Юнхо, склонившемся над ним сверху. Юнхо вспыхивает весь, давая своим пальцам выскользнуть наружу, мазнуть по нижней губе, проехаться влажным и холодным по подбородку, оставляя за собой дорожку из слюны, блестящей на коже. Юнхо подхватывает его за бедра и сажает на столешницу, с силой раздвигая его ноги до упора. Падает на колени с такой привычной уверенностью, что у Сонхва перехватывает дыхание, и предвкушение смешивается со злостью, которую он даже не собирается сейчас обдумывать. Спина Сонхва выгибается дугой, а мышцы дрожат от напряжения, когда Юнхо обхватывает его член губами. Он дает Сонхва вцепиться в свои волосы, и дает ему использовать свой рот, как Сонхва захочется, и единственное, что Сонхва не нравится — то, что лица Юнхо он в этот момент не видит, только взъерошенную макушку, широкие плечи и изгиб поясницы. Достаточно не нравится, чтобы отцепить от своих ног его пальцы и толкнуть его в плечо босой ступней, заставляя отстраниться. Юнхо облизывает губы, смотря на него пустым, голодным взглядом снизу. На Сонхва уже очень давно так не смотрели, и у него что-то сжимается в низу живота, сводит все внутри от власти и восхищения. — Не так, — шипит Сонхва, спрыгивая на пол и дергает Юнхо за волосы вверх, заставляя подняться. Он проезжается коленями по плитке, вставая, идет за Сонхва в его спальню, переплетая их пальцы. Молчит, хотя иногда казалось, что молчать Юнхо в принципе не умеет. За дверью они раздеваются оба до конца, встают напротив друг друга, голые. Кожа Юнхо в полумраке светится болезненной бледностью, и Сонхва, оказывается, правда скучал по нему, по тому, как все мысли в его голове растворялись, стоило им захотеть друг с другом близости. — Все еще хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает Юнхо, делая шаг вперед и вставая к нему вплотную. Как и всегда, в его голосе нет печали, только веселое любопытство, но он ведет пальцами по подтянутому животу Сонхва, проезжаясь ногтями по тазовой косточке, и скрыть то, что он сам хочет здесь находится, у него не получается. — Да, — честно отвечает Сонхва и толкает его раскрытой ладонью в грудь, роняя на кровать. Он не сдерживается, разучился за годы, и их секс больше похож на драку насмерть, только в ней все проигрывают. Сонхва кусает его за плечо, пока на нем не расплывается синяк, выгибаясь над его телом, чтобы лишним сантиметром его горячей кожи не коснуться. Бьет по лицу ладонью, когда Юнхо отворачивается и не смотрит, как он себя растягивает. Юнхо сжимает на его шее пальцы, вжимая лицом в подушку, двигаясь внутри него сначала медленно, но потом срываясь к остервенению. Они так хорошо сочетаются друг с другом, что это все напоминает красивый танец. Руки Юнхо, скользящие по талии Сонхва, его точеный профиль в тусклом свете, открытые от удовольствия губы, скрещенные на спине Юнхо ноги, дрожь под кожей, дрожь в сердце. Прошло столько лет, но Сонхва никогда не спал еще с кем-то, кто понимал секс так же — как всплеск эмоций и ощущений, липнущих к мозгу, заполняющих полностью, а не простую гонку за разрядкой. Юнхо просто лежит рядом, обшаривая его тело руками, застывая и не двигаясь внутри, и это кажется Сонхва самым прекрасным, что он мог бы сделать. Сонхва думает, что, как и раньше, это остается самой большой ошибкой, которую он мог бы совершить, когда кончает с языком Юнхо, вжимающимся в кожу за его ухом. Но, как и раньше, ему наплевать на последствия. *** — Мне надо идти, — говорит Юнхо, скидывая свои тетради в сумку. Он не звучит расстроенным, скорее, равнодушным и собранным, и Сонхва бросает на него взгляд со своего кресла, закусив ручку. До экзаменов остается не так долго, и что-то между ними безнадежно портится, когда они вспоминают, что для следующего шага им придется много стараться и по отдельности. Время, которое они проводят вместе, ощущается как повинность, потому что ничего общего вне их непонятных отношений между ними нет, а трахаться ни Сонхва, ни Юнхо теперь не хочется. — А приходил зачем? — спрашивает он, не пытаясь даже выглядеть искренне заинтересованным. Юнхо дергает губами в улыбке. — Не знаю, — отвечает он честно и поправляет стул, на котором сидел, ставя его к столу ровнее. Сонхва закатывает глаза и возвращается к своим заметкам, делая вид, что не смотрит ему в спину, когда он аккуратно закрывает за собой дверь его комнаты. Он ничего не чувствует, потому что тут нечего чувствовать. Пустота у него внутри не корчится в попытках саму себя заполнить. Это все не имеет никакого значения. *** Пол начинает нагреваться от солнца, когда Сонхва спускает ноги с кровати и трет глаза, пытаясь проснуться. Он все еще голый, и все тело кажется липким и использованным. Он ненавидит это чувство, но еще больше он ненавидит то, что проходит через него один, хотя обычно ему наоборот это нравится, а от людей, пытавшихся в его кровати после секса задержаться, его тошнило. От Юнхо ему остается только сбитая простынь на второй половине кровати и слабый запах его парфюма, застывший на подушке. А еще — сам Юнхо, с влажными после душа волосами, стоящий с кружкой кофе на его кухне с телефоном в руке. Сонхва замирает в дверях комнаты, возвращается в нее, накидывая рубашку и застегивая ее на пару пуговиц. — И зачем? — спрашивает Юнхо, когда он выходит из спальни уже одетый. — Я так старался вчера, дал бы хоть моей работой полюбоваться. Сонхва морщится, поправляя сползающий к плечу воротник. От самодовольства Юнхо ничего так не хочется, как снова швырнуть его к стене и напомнить, что он тут ничего не решает. — Я в душ, — говорит Сонхва. — Ты — как хочешь. Юнхо смеется, наблюдая за ним следом и убирает телефон в карман. — Тогда буду как дома, — отвечает он, улыбаясь еще шире, когда Сонхва окатывает его убийственным взглядом, предупреждающим, что ему даже пробовать такое не стоит. Когда он выходит спустя десять минут, кружка, вымытая, стоит на коврике для посуды, а кровать заправлена. Юнхо, конечно, уже нет, и Сонхва обходит свою квартиру, проверяя, все ли осталось на месте, поправляет шкатулку на письменном столе, съехавшую с привычной ровной линии, и подавляет огонек тревоги, вспыхивающий внутри, когда ему на мгновение кажется, что Юнхо его вещи трогал. Было бы проще, если бы он знал, что больше его не увидит, но это слишком далеко от правды. *** — Передай Чону, что мое терпение не бесконечно, — говорит ему один из тех его одноклассников, имена которых Сонхва даже к выпуску не потрудился запомнить. — Я? — спрашивает Сонхва, выгибая бровь, нисколько не впечатленный ни тем, как он пытается нависать над ним угрожающе, ни светлыми прядками в его челке, которые должны были сообщать миру, что он как минимум бандит, а как максимум мафиози, а не маменькин сынок, у которого слишком много свободного времени. — Ну ты же с ним всегда трешься, — цыкает парень, хлопая по парте ладонью, но заметно тушуется, когда Сонхва даже не вздрагивает. Сонхва встает со стула и выпрямляет спину, с интересом вглядываясь в его лицо, а потом наклоняется и смахивает с его плеча выпавший белый волос. — Я с ним не трусь, — говорит Сонхва тихо. Юнхо застывает в дверях класса, когда видит эту картину, и Сонхва не может удержаться от того, чтобы не наклониться к уху парня и не прошептать с мстительным удовлетворением. — Я с ним трахаюсь. Знакома тебе такая концепция? Юнхо смеется, когда Сонхва проходит мимо него в коридор. Он слышит, как за его спиной начинаются громкие переругивания. Оборачивается, когда Юнхо впечатывает их одноклассника лицом в дверной прием и широко ему улыбается. Солнце тает в его глазах, превращаясь в звезды, и Сонхва заставляет себя отвернуться. *** Сонхва укладывает волосы, одевается в чистое и выглаженное, прячет синяки под глазами консилером, выходит из дома, садится в свою машину. Солнце светит так тускло, как будто уже осень, и природе хочется медленно увядать, а не растягивать остатки позднего, уставшего лета. — Сонхва, — скучающе кивает ему Инджон, тренер школьной команды по бейсболу, и хлопает по дверце микроавтобуса, привлекая внимание скучковавшихся на парковке перед школой учеников. — Заходим по одному, занимаем свои места, ведем себя, как люди, а не звери в зоопарке. Если обойдемся без происшествий, то после лекции мистер Пак проведет вам экскурсию по кампусу. Вперед, вперед. Дорога до университета занимает около получаса. От гогота и громких разговоров сзади сегодня хочется разбить о стекло голову. Сонхва никогда не любил подростков, даже когда был одним из них, но никто больше не вызвался быть сопровождающим, и директор долго уговаривал его согласиться, ведь кто, если не почетный выпускник Сеульского, должен участвовать в этой повинности. Сонхва сидит рядом с водительским сидением, упершись щекой в кулак, смотрит в окно. Его голова дергается каждый раз, когда автобус тормозит, по-черепашьи пробираясь сквозь пробку, и от этого под веками вспыхивает напоминание, как так же ночью его встряхивало от каждого толчка Юнхо, как обжигали бедра его цепкие, сильные пальцы. Сонхва смотрит на постер с его лицом у лекционного зала и думает, что смешнее шутки даже сам Юнхо бы не придумал. *** Сонхва собирает свои вещи, безжалостно выбрасывая все, что делало эту комнату его домом на протяжении всей его жизни, потому что ничего из нее с собой он забирать не хочет. Он очень хорошо представляет, какое лицо бы сделал Юнхо, когда увидел бы, что и их дурацкие снимки из фотобудки Сонхва выкинул — зачем ему Юнхо, кусающий его за шею и показывающий язык на камеру, если это последний раз, когда эту свою часть Сонхва наружу выпускает? Туда же отправляются журналы с брендовыми фотосессиями, игрушки, которые они насобирали от скуки, вроде ошейника и дешевого пластикового кляпа, абсолютно бесполезного, потому что Юнхо даже с ним во рту не смог заткнуться. Одежда, которую Сонхва покупал в стоковых магазинах, когда хотелось почувствовать себя красивым. Начатая пачка сигарет и почти законченная пачка презервативов. Письмо, которое Юнхо написал ему, когда они первый раз поссорились, но взял обещание, что Сонхва его откроет только тогда, когда они разъедутся по разным городам. Сначала его съедало любопытство, но сейчас он чувствует удовлетворение, отправляя его к мусору и зная, что никогда его не распечатает. Его впереди не ждет ничего, кроме чистоты и правил, и он выдыхает с облегчением, когда кроме мебели и голых стен в его комнате ничего не остается. Номер Юнхо он тоже удаляет, как и всю их переписку, хотя еще даже не прошел выпускной, но им, в самом деле, уже незачем видеться. Он делает это все первым, в последний раз вырывая у Юнхо контроль над нарративом и решая за них обоих, и чувствует себя прекрасно. Лицо Юнхо, правда, из памяти выбросить не получится, но Сонхва хорошо умеет притворяться и еще карьеру на этом построит. Он позволяет себе одну последнюю слабость, садясь на край заправленной кровати рядом с небольшим чемоданом, в который уместилось все, что он позволил себе назвать своей будущей жизнью. Сонхва открывает рот, набирая воздуха, и кричит, пока не срывает голос. Звуки бьются в пустые стены и звоном отдаются в его голове, пока не становится очень тихо. *** После лекции Юнхо садится на край сцены, поправляя очки, и дружелюбно предлагает ответить на все вопросы. Сонхва давит усмешку, когда видит, как все им тут очарованы. Если бы он его не знал, то и сам, наверное, немного влюбился бы — Юнхо харизматичен и отлично научился управлять своим голосом, даже скучную статистику донося так, что коленки подгибаются. Он и правда хорош в том, что делает, и это даже немного обидно. Это мелочно, но Сонхва не может особо за него радоваться, потому что Юнхо и так выглядит умиротворенным и счастливым, и это ощущается как плевок в его лицо именно потому, что Юнхо без разницы, что Сонхва об этом всем думает. Он выглядит шикарно в своей свободной рубашке, с этими небрежно уложенными волосами и внимательным горящим взглядом. Сонхва тоже смотрится слишком хорошо для обычного школьного учителя, но к нему здесь уже давно привыкли, когда поняли, что за его внешностью скрывается только ледяная равнодушная пустыня, и ничего интересного в нем нет, кроме красивой обертки. Сонхва для этого очень хорошо постарался. — Вам случалось участвовать в реальных делах? — спрашивает одна из слушательниц с первого ряда. Юнхо задумчиво смотрит на нее, но потом мотает головой. Яркий потолочный свет еще сильнее белит его кожу, и Сонхва думает, что некоторые вещи никогда не меняются. — Нет, но я общался лично с большим количеством осужденных, — отвечает Юнхо. — Профайлинг — очень молодая наука, и мы сейчас занимаемся тем, что расширяем выборку и статистику, чтобы получать более точные прогнозы. К сожалению, как убедились пионеры моей специальности, мы не можем использовать данные, собранные зарубежными коллегами, в силу особенностей менталитета. — А хотели бы? — перебивает его девушка, тут же смущаясь от своей беспардонности, но Юнхо мягко ей улыбается, кивая, чтобы она продолжила. — Просто в кино это все выглядит очень увлекательно, и я удивлена, что вы занимаетесь только теорией, но не применяете свои знания на практике. — Как вы правильно заметили, это именно что выглядит увлекательно, — говорит Юнхо, делая в воздухе кавычки из пальцев и корча недовольную рожицу. Аудитория тихо смеется, и Юнхо дожидается, когда снова станет тихо, чтобы продолжить. — Настоящая полевая работа — куда больше, чем то, что вы видите в сериалах. Никто не допустит до нее человека вроде меня просто потому, что я умею разговаривать с преступниками. Не имея знаний о всех процессах, я больше наврежу ходу расследования, чем помогу. Но отвечая на ваш вопрос — да. Конечно, хотел бы. Я люблю исследовательскую работу, но даже несмотря на всю бюрократию, живые расследования продолжают казаться мне захватывающими. — Вы поэтому решили этим заниматься? — спрашивает один из учеников Сонхва, сидящий недалеко от него. Юнхо оглядывается в их сторону с теплой улыбкой на лице, но что-то в его глазах на секунду темнеет, когда он сталкивается с Сонхва взглядом. — Вроде того, — отвечает Юнхо, и Сонхва вдруг почему-то кажется, что он видит его насквозь, что еще все те годы назад Сонхва что-то упустил, когда разорвал их связь, и теперь ему предстоит за это поплатиться. Но это глупые мысли, и Юнхо никогда не был для него опасен, и какие бы недомолвки не висели между ними, это ничего не поменяет. Сонхва, который был ему интересен, остался очень далеко в прошлом, а из того, кем он стал сейчас, вытягивать нечего. Вчерашняя ночь кричит об обратном, но Сонхва упорно загоняет воспоминания подальше. Он повторяет про себя, как мантру, что ничего не имеет значения, и почти верит в нее. *** В парке темно и холодно, и Сонхва кажется, что кто-то за ним наблюдает, когда он встает на землю на колени. Липкое ощущение чужого взгляда леденит лопатки, и одновременно вызывает такую тоску, что он опять не знает, куда от нее деваться. Как и в прошлый раз, сделав это, он не может загнать в себя обратно все свои эмоции, и они уродливо плещутся в его голове, напоминая о том, что даже он бесконечно притворяться не сможет. Он вытаскивает ключ из глазницы мужчины, который решил, что хорошей идеей будет зажать его сзади, залезая ему в рот своей грязной ладонью, и здорово за это поплатился. Сонхва все еще чувствует соленый привкус на своих губах от его шершавых пальцев, и даже то, что он уже не дышит, не заставляет его чувствовать себя лучше. Смерть — это просто смерть, и с ней мало что заканчивается, если живешь ты, как кусок дерьма. В этот раз кровь с одежды он отстирывает гораздо быстрее, заранее закупившись перекисью и ядренным отбеливателем. Он смотрит, как исчезают темные пятна с рубашки, которую он послезавтра оденет на пары, и ему хочется закричать от того, что даже это ничего не меняет. Что он должен сделать, чтобы в его голове хоть что-то починилось и начало работать правильно? Его половина в дорме всегда чисто прибрана, а сосед достаточно много учится, чтобы не обращать внимания на его странности. В нем есть что-то, напоминающее Сонхва другого человека, на которого ему давно плевать, и однажды они даже занимаются сексом на кровати Сонхва, потому что Сонхва хочется проверить, не похож ли он на Юнхо больше, чем своим упорным трудолюбием и хитрой улыбкой. Простыни он после этого даже не стирает, а выбрасывает, потому что даже на несколько процентов не ощущает того, к чему так успел привыкнуть, и от этого становится тошно. В жизни Сонхва все под контролем, кроме того, что в ней нет никакой жизни, и его маленькие отклонения от правильной реальности остаются незамеченными и его семьей, и всем миром вокруг, а единственного человека, который мог это увидеть, он отрезал от себя с такой радостью, с какой лишают себя самоубийцы доступа к воздуху. Он чувствует себя грязным, как долго бы ни мылся, и это не проходит ни через год, ни через два, ни через семь. В его шкатулке копятся брелки от чужих ключей, пока счет не доходит до десятка. Это — тоже — не имеет значения. *** Сонхва просит Инджон дать ему десять минут после экскурсии, оставляя ее вместе с группой у университетской столовой, и возвращается к корпусу, в котором проходила лекция. Юнхо стоит в тени стены, скрытно поджигая сигарету, и Сонхва это забавляет. Такой взрослый, умный и успешный, а все равно прячется, как подросток, делая запрещенные вещи. — Давно ты куришь? — спрашивает Сонхва, вставая напротив его, и протягивает вперед руку. Юнхо поднимает на него глаза, едва заметно улыбаясь, и делится с ним сигаретой, щелкая зажигалкой, когда Сонхва обхватывает кончик губами. — А ты? — посмеивается Юнхо, но в его взгляде опять нет ни капли веселья. Он выглядит уставшим, хотя сиял с начала и до конца лекции, но Сонхва заставляет себя об этом не думать. — Лет пять уже не курил, — говорит Сонхва, затягиваясь и вспоминая, почему он больше этого не делает. Дым липнет к небу, лезет в ноздри, оставаясь во рту мерзким привкусом, но в пальцах и висках все равно приятно покалывает, так что он не тушит сигарету сразу, а делает еще несколько затяжек. — Есть и другие способы убить себя, знаешь ли, более приятные. Быстрые. — Ну, — сухо отзывается Юнхо, окидывая его беглым скучающим взглядом. Его слова режут по живому, и он прекрасно об этом знает. — Ты выбрал еще более медленный. Они с Юнхо никогда друг другу не врали, и по этому Сонхва совсем не соскучился. Юнхо, когда уставал от людей и уставал притворяться, особенно злым становился, жалил его беспощадно, но Сонхва никогда его не осекал, потому что только настоящий Юнхо и интересовал его. Оказывается, он даже не так уж успел от него такого отвыкнуть. — Спасибо, что заметил, — отвечает Сонхва, сдержанно улыбаясь, а потом заставляет себя сказать, хоть у него все внутри и проворачивается от каждого слова. — Хорошо, что у тебя жизнь сложилась, как ты и хотел. Ты выглядишь ей довольным. Юнхо морщится, тушит сигарету о стену, забирает из руки Сонхва окурок и сбрасывает оба в маленькую баночку, которую убирает в карман штанов. — На самом деле, это все ужасно скучно, удивлен, что ты поверил, — говорит Юнхо, глубоко вдыхает, поправляя волосы и готовясь нацепить обратно свою социальную маску. — Но деваться некуда, да? — Ау, — отвечает Сонхва, и от того, что Юнхо тоже сдался, лучше ему не становится. — Надеюсь, больше не увидимся, — на прощание говорит Юнхо, растягивая губы в довольной смешливой улыбке. Сонхва в этот раз ничего ему не отвечает, потому что не может больше сказать того же, и это ему не нравится. *** Сонхва смотрит каждое видео с Юнхо, которое находит в сети, когда у того начинает идти на взлет карьера. Сонхва только устраивается в школу, привыкая к новой рутине, и чаще чувствует себя на взводе, чем в покое, поэтому Юнхо проникает в его голову так же быстро, как сделал он это в школе. Он умеет объяснять доступно, и у него притягательная внешность, поэтому его быстро делают лицом профессии, привлекая к ней больше внимания и больше инвестиций. Для Сонхва это значит то, что он слышит его голос, хотя думал, что, наконец, от него освободился. Ирония в том, что Юнхо много говорит о преступниках, об их мотивации, но ничего из того, что он рассказывает, в Сонхва не откликается. Даже в мире убийств и крови он — аномалия, не вписывающаяся в складную историю, ошибка в статистике, и поэтому, вероятно, его до сих пор никто не ищет. Иногда Сонхва представляет себе, как сидит в тюремной робе на скрипящем железном стуле, пока Юнхо в этих своих серьезных очках его допрашивает, и эта картинка не вызывает ничего, кроме скуки. Юнхо и без этого давно мог бы рассказать ему, что с ним не так, но он выбрал этого не делать. Может, из жалости, а может его забавляло смотреть, как Сонхва корчится, пытаясь заполнить пустоту внутри хоть чем-то, что не является его членом или пальцами, и поэтому он молчал и давал Сонхва раз за разом себя отталкивать. Но в его глазах Сонхва всегда видел, что он знает. Может, не все, но знает, и за это он его и ненавидел. Так жестоко — быть свидетелем чужой боли и не пытаться забрать ее. Один раз, когда его отправляют на конференцию в город, в котором живет Юнхо, он находит его адрес в слитой базе данных и вечером приходит к его дому, вставая в темном переулке и пытаясь хоть что-то разглядеть в его окнах. Силуэт Юнхо на маленьком балконе застает его врасплох, когда он замечает горящий огонек сигареты, и только тогда видит его там, замершего в одной позе. Было бы очень просто подняться к нему, постучать в дверь — Юнхо его пустил бы, потому что Юнхо слишком нравилось быть тем, кем он мог быть с Сонхва, чтобы отказаться от этого даже на вечер. Было бы легко дождаться, когда он заснет после секса, потому что они, конечно, займутся сексом, потому что в желании друг к другу они были одинаково безнадежны. Было бы легко забрать его жизнь и, может, свою следом, и закончить этот фарс на приятной ноте. Сонхва возвращается в отель и не может понять, почему он этого не делает, если это и правда настолько легко. Но мысли продолжают роиться в его голове, и становятся только хуже, когда с Юнхо он и правда на самом деле снова видится, сначала в баре, а потом и в университете. Ему интересно, об этом Юнхо тоже знает? Даже если нет, то вот о том, как Юнхо из всех баров Сеула, будучи тут проездом, умудрился выбрать тот, в который и сам Сонхва решил пойти в последний момент, Сонхва не может перестать думать. Нет ничего глупее надежды, особенно когда живешь его жизнью. Но она насыщает его дни хоть какими-то красками, расцветая в дурацкое, детское почти предвкушение. *** Кровь холодит пальцы, и, как всегда, не приносит никакого удовлетворения. Лунный свет отражается от липкого и красного, уже никогда не начавшего вновь бежать по венам, но мир не будет плакать по этому человеку. Мир вообще ни по кому не любит плакать. Сонхва поднимает лицо вверх, вглядываясь в звезды, и его оглушает одиночеством, которое, кажется, никогда не закончится. Он никогда ни с кем не сможет разделить это чувство, потому что даже самый плохой человек на земле не поймет, как это — лишить кого-то жизни и ничего не почувствовать. Сонхва не знает, почему он продолжает это делать раз за разом, если даже уже не ощущает всплесков адреналина как во время охоты, так и во время убийства. Может, надеется, что в его голове что-то щелкнет, и он хотя бы в этом станет обычным, нормальным, наслаждающимся чужой болью. Может, скучает по ощущению, что кто-то за ним наблюдает с любопытством и без осуждения, но Сонхва даже думать о его имени не хочет. Было легко слать Юнхо к черту, когда казалось, что и без его самодовольного взгляда он сможет справиться. Когда впереди была вся жизнь, и она была куда безопаснее, если за ним не наблюдали, если не тянули к открытому океану, просто чтобы посмотреть, как долго Сонхва сможет проплыть, прежде чем начнет от себя захлебываться. Юнхо даже подростком срывал с него все стоп-краны играючи, а став взрослым, мог делать это по щелчку пальцев. Мог, но не стал. Это должно казаться милостью, но ощущается как предательство, и Сонхва слишком устал, чтобы продолжать притворяться, что хоть когда-то чувствовал себя живым где-то еще кроме его грязных, голодных объятий. Он помнит слишком хорошо, как убил в первый раз. Как больше эмоций вызвало то, что Юнхо разглядывал его работу, привел его туда, как будто догадываясь, но не получил ни одного честного ответа. Потерял интерес, когда Сонхва, испугавшись, залез обратно в свою раковину. Он вдруг понимает, что все это время искал не смерти, а жизни в том, чтобы быть увиденным, и от этого тоска раздирает легкие, переполняя его полностью. Сонхва достает из рюкзака толстовку, натягивая поверх окровавленной рубашки, поднимается на ноги, отряхивая от пыли и веток колени, тщательно вытирает руки влажными салфетками, пока кожа скрипеть от чистоты не начинает. Он выходит из-за деревьев на освещенную одним лунным светом тропинку, ведущую к основным дорогам парка, и вздрагивает, когда слышит чужой голос. — Я все смотрел и думал — принесет ли тебе это когда-нибудь счастье? — говорит Юнхо, и Сонхва на мгновение кажется, что он бредит. Но Юнхо и правда здесь, сидит на спрятанной между кустов скамейки, засунув руки в карманы короткой кожанки. — Хотелось, чтобы принесло. Но, кажется, нет. Сонхва замирает, не зная, что ему ответить. Воздух застывает в его легких, делая тело совсем неподъемным. Он должен чувствовать страх, но его переполняет радостью, а Юнхо сгибает пальцы и подзывает его к себе, мягко улыбаясь — не так, как для всего остального мира, а с настоящей искренней теплотой, потому что в ней слишком много намешано печали, чтобы она была искусственной. — Прости, — говорит Юнхо, беря его ладонь в свою и сжимая. — Я правда хотел оставить тебя в покое. — Врешь, — отвечает Сонхва. Его опять обдает изнутри болью, слишком сильной после долгих лет, когда он ничего не позволял себе чувствовать. Он хочет спросить так многое, но все слова встают поперек горла и кажутся неуместными. — Вру, — соглашается Юнхо и опять улыбается этой своей мертвой, невозможной улыбкой. — Я и в первый раз тебя отпускать не хотел. Ты же знаешь, я как пиявка, раз взяв то, что хочется, не умею отцепляться. — Тогда почему?.. — спрашивает Сонхва, не сумев сдержать порыва. Его тело машинально тянется к Юнхо, наклоняясь вперед, но сейчас не время и не место для этого. В сотне метров от них лежит мертвый человек, напавший на Сонхва, убитый Сонхва, и ему уходить отсюда надо, если он хочет продолжать оставаться призраком. Юнхо это понимает тоже, потому что встает и тянет Сонхва за собой, выводя его из ступора. — Пойдем к тебе. Поговорить еще успеем. Сонхва послушно идет с ним рядом, и облегчение внутри него так плотно мешается с паникой, что он даже не сразу понимает, что именно шепчет Юнхо ему на ухо, оттянув в сторону капюшон его толстовки. А когда понимает, то сердце его сжимается, будто впервые в жизни начиная по-настоящему биться: — Ты прекрасен, даже когда убиваешь. *** Дешевые гирлянды, развешанные на заднем дворе дома, мерцают и доводят до головной боли за секунду. Здесь тоже играет музыка, но другая, и на мгновение два источника звука, со двора и из дома, смешиваются в такую какофонию, что Сонхва чуть не выворачивает на крыльце всем выпитым за вечеринку алкоголем, разбавленным до состояния водицы. Здесь почти никого нет, кроме целующейся у стены парочки и парня, прилипшего к забору с таким видом, как будто его тошнит от этого всего не меньше. Они встречаются взглядами, и Сонхва впервые за весь вечер становится хоть немного интересно. Юнхо одет небрежно, в какую-то дурацкую футболку и бесформенные штаны, которые нисколько не скрывают, насколько неестественные у его тела пропорции. У него совершенно обычная стрижка и совершенно обычные черты лица, но он слишком бледный, а в его глазах слишком много темноты плещется, чтобы он был, как все остальные тут, хоть немного нормальным. Сонхва знает его, но мельком, потому что раньше ни разу Юнхо не вызывал в нем желания узнать его поближе. Но сейчас что-то тянет его подойти к нему, махнуть ресницами, сказать, закусив губу в притворной нерешительности: — Привет. Видал что-то более печальное, чем это? — Ага, — отвечает Юнхо, растянув губы в довольной усмешке. — Тебя, Пак Сонхва, когда ты притворяешься хорошеньким. Сонхва целует его из принципа, но не нежно, а со злостью, вжимая его в металлические прутья забора, и с удивлением понимая, что Юнхо ему отвечает с не меньшим отчаянием, вцепляясь в его лицо своими пальцами. Сердце Сонхва бьется очень громко, и близость чужого тела ощущается почти так же хорошо, как то, что преследует его с детства в фантазиях. Юнхо не умеет быть ни ласковым, ни лживым, и на какое-то время Сонхва этого будет достаточно. Но только на время. Он ненавидит себя за то, что только на время. *** Юнхо заходит в его квартиру, как к себе домой, хоть и был тут всего лишь однажды. Снимает ботинки, вешает на плечики куртку, убирая ее в шкаф, помогает Сонхва выпутаться из толстовки, аккуратно складывая ее и оставляя у входа. — Что теперь? — спрашивает Сонхва растерянно, и Юнхо смотрит на него очень долго, прежде чем ответить. — Я не знаю, Хва, — говорит он, наконец, с завораживающей честностью, цепляясь за его ладонь своими холодными пальцами. — Но я устал делать вид, что эти жизни хоть для одного из нас работают. Он держит его руку с такой нежностью, что Сонхва начинает казаться, что он проваливается в ледяную прорубь. Юнхо целует его пальцы, щекой прижимается к его открытой ладони, обнимает его талию, и они делали это тысячу раз, но еще никогда на глазах Сонхва не расцветали от этого слезы. — Я пытался, — говорит он, пока Юнхо упирается лицом между его плечом и шею и трется носом, вслепую расстегивая на нем покрытую кровью рубашку. — Я так долго пытался. Он не знает, о чем именно говорит — о Юнхо, который должен был жить свою нормальную жизнь, расцветая в ней самым прекрасным полевым цветком, подальше от него и его испорченного мозга. О том, чтобы держать себя под контролем, загнав в стерильные рутинные рамки, идти только за теми, кто этого сам заслуживает, кто нападает первым, неверно считав в его изящной фигуре идеальную жертву. О том, что это должно было помочь, но не помогало, ничего не помогало, и Юнхо тоже, конечно, не поможет, но, может, его хотя бы перестанет съедать пустота одиночества, если в ней он будет не один, хоть это и нечестно. Ему не нужно говорить это вслух, потому что Юнхо прижимает его к себе сильнее и шепчет: — Я знаю, — а потом добавляет с грустным смешком. — Я пытался тоже. — Я тебя не пугаю? Тебе от меня не тошно? — спрашивает Сонхва с настойчивостью утопающего, заставляя его отстраниться. — Я тобой восхищаюсь, — признается Юнхо, и видно, что думал он об этом так же долго, как и Сонхва, потому что эти слова тяжелые, ложатся над ними, закрывая крышку гроба, но он все равно их произносит. — Я не видел ничего в своей жизни прекраснее. Я устал делать вид, что это не так. Можем мы перестать делать вид, что это не так? Мне уже все равно. Сонхва не отвечает ему словами, но отвечает телом, толкает его в стену, впиваясь в его шею укусами. Юнхо задирает голову вверх, подставляясь его зубам, растекаясь под его пальцами. Его дыхание сбивается, когда Сонхва тянет вверх его футболку и вжимается в его грудь своей, пальцами спускаясь к его пояснице и сдавливая ее с таким голодом, что становится понятно, что он никогда не сможет насытиться. Юнхо говорит, что он прекрасен, но это смешно, потому что красив тут он, всегда был красив, особенно в том, что шагал в любую пропасть, если она того стоила, не раздумывая ни секунды. Его волосы отросли ниже ушей и лежат ровными волнами вдоль лица, изящного и нуждающегося и в ласке, и в боли. Глаза светятся чернотой сильнее, чем ночное небо звездами. Сонхва переворачивает его к стене, обнимая его сзади, залезая руками под ремень его брюк. Юнхо дает ему себя всего и полностью, без страха, но с глупым волнением. Его тело под прикосновениями Сонхва расходится идеальными линиями, когда он расставляет ноги, в спине прогибаясь, затылком упирается в плечо Сонхва. Он кончает, дрожа в его руках, и в этом нет никакой грязи, только обещание. После Юнхо снимает с него рубашку, уносит ее в ванную. Достает из кармана брюк потрепанный брелок с банальной надписью “Люблю Нью-Йорк”. Сонхва завороженно смотрит, откинувшись на стену, как Юнхо открывает его шкатулку и кладет брелок внутрь с аккуратностью и уважением. — Пойдем, я помогу тебе помыться, — говорит Юнхо, тянет его за руку. — Рубашку я постираю. Он не говорит вслух больше ни одной по-настоящему важной вещи, но это и не нужно. Сонхва послушно идет за ним, не противится, и его сердце до сих пор в груди колотится очень громко. — Я не уйду, даже если ты попросишь, — говорит Юнхо, когда они сидят на диване Сонхва, чистые и все еще немного ошеломленные тем, что между ними, наконец, случилось. Он перебирает волосы Сонхва, и тот льнет к его пальцам, как изголодавшаяся по ласке кошка. — Спасибо, — отвечает Сонхва. Он не умеет быть счастливым, не умеет плакать, не умеет любить так, как это делают вокруг него все остальные люди. Но он умеет быть с Юнхо, и он не собирается от этого больше бегать. Юнхо все равно его догонит.