Испытание

Записку Платона Мартуся увидела, едва открыла глаза. Он оставил её прямо на своей подушке на раскладушке. "Не волнуйся, я скоро вернусь".  Очень содержательно. И конечно, она сразу заволновалась. Вот куда он пошёл и зачем? Что опять случилось? Понятно, что для отсутствия Платона могла найтись тысяча совершенно безобидных причин, но в последние три недели он почти не отходил от неё, отлучаясь изредка на пару часов к родителям, и она... привыкла. Привыкла завтракать, обедать и ужинать в его компании, точно знать, где он и чем занимается, засыпать, держа его за руку и слушая его дыхание, а проснувшись, первым делом видеть перед собой его лицо. Мартуся была очень благодарна всем, кто помог ей пережить последние шесть недель — в мороке и здесь, кто спасал её и спас, но при этом точно знала, что всё это получилось только потому, что Платон успел вовремя. Именно он подхватил её, когда она уже шла ко дну, именно с его возвращения начался путь наверх. А она вчера отблагодарила его, огорошив своим намерением принять Дар Антонины Прохоровой. Это решение пришло и оформилось стремительно, буквально за несколько часов. Оно было, конечно, эмоциональным, принятым под впечатлением от рассказов Якова Платоновича и Риммочки о жизни и смерти Антонины, но в то же время оно давало ответы на не связанные с нынешней историей жизненно важные вопросы, ставило точку в многомесячном споре Мартуси с самой собой. Платон, кажется, принял её аргументы, во всяком случае, он не стал с ней спорить, но она ясно видела, как сильно ему всё это не понравилось. Может быть, именно поэтому его и не было рядом, когда она проснулась. Тихо и осторожно приоткрылась дверь комнаты, Мартуся радостно вскинулась... и опять поникла. — Доброе утро, Августа Генриховна. Марта и сама понимала, насколько расстроенно прозвучал сейчас её голос. — Я тебя разбудила? — Нет, что вы. Я проснулась минут пятнадцать назад. — Насколько проснулась? Хочешь ещё поваляться или позавтракаешь со мной? — Конечно, я могу позавтракать с вами, — вздохнула Марта и села. По лицу Августы Генриховны пробежала тень. — Ты не обязана,  — сказала она глухо. — Мы вполне можем дождаться Платона или пробуждения Людмилы Петровны и мальчишек. — Я не знаю, куда ушёл Платон и когда он вернётся... — Марта помахала его запиской в воздухе. — Так что если вы проголодались, я могу составить вам компанию. Августа Генриховна подошла, бегло глянула на листок, а потом куда более внимательно — на Марту. — Он к вам пошёл, зачем-то ему срочно понадобилось поговорить с Ниной. Ты из-за этого огорчилась? Мартуся пожала плечами. — Не огорчилась. Это просто... девичьи страхи и сомнения. — Не давай им воли, — ответила Августа Генриховна неожиданно серьёзно. — Позволишь присесть? Марта кивнула и подтянула к груди колени вместе с пледом. Мама Платона выглядела сегодня не так безупречно, как обычно. Под усталыми глазами залегли тени, а светлые локоны, обычно убранные в высокую прическу, просто рассыпались по плечам. Правда, такой как сейчас она показалась Марте ещё красивее. И ближе. — Вы и сами чем-то расстроены... — проговорила Мартуся тихо. — Потому что страхи и сомнения бывают не только девичьи, — прозвучало в ответ. — А я думала, что вы ничего не боитесь, если можете с пистолетом примчаться на помощь Якову Платоновичу, — неловко пошутила Марта. — Я действительно умею хорошо стрелять, — отозвалась Августа Генриховна, — решительно действовать в опасной ситуации и ещё... разное, что женщине в мирное время уметь вроде бы не обязательно. Зато я не умею многого из того, что человеку необходимо. Например, не умею разговаривать откровенно ни с кем, кроме мужа и сына. Не умею верить — почти никому, людям постоянно приходится что-то мне доказывать. А ещё мне очень трудно принимать и отпускать... — Она помолчала, глядя в сторону, а потом повернулась и посмотрела Мартусе прямо в глаза. — Я уже поняла, что ты решила промолчать, и благодарна тебе за это. Но со мной тебе не надо делать вид, что ничего не произошло, тем более что врать ты не умеешь. Я знаю, что виновата перед тобой, и хочу попросить у тебя прощения... Мартуся не сразу поняла, о чём она говорит, а когда поняла, то от возмущения у неё даже голова закружилась. — Да вы что! — воскликнула она. — За что? Зачем?  Она отбросила плед и на четвереньках перебралась к вплотную к своей собеседнице — получилось как-то нелепо, зато быстро. — Очень даже есть за что, — произнесла та. — Ведь это я вас с Платоном там разлу... Марта не дала ей договорить, прижала палец к её губам и тут же отдёрнула руку, испугавшись своей дерзости. Поросила почти жалобно: — Не надо, пожалуйста, тем более что это неправда. Нас там смерть разлучила, больше никто бы не смог... Вот зачем вы вообще до этого додумались?! — Это несложно, Марта. Я знаю себя лучше, чем кто бы то ни было. — Да я не спрашиваю, как вы додумались, — всплеснула руками Марта, — я спрашиваю: зачем? Нет смысла, только боль. Я ведь там вас давно простила, это вы себя простить не смогли, а здесь вы меня вообще ничем не обидели... Даже если вам поначалу трудно было отпустить Платона и принять меня, так ведь я же была маленькая! Я и сама не очень понимаю, что он во мне пятнадцатилетней нашёл, это странно. Дух моего папы, когда ещё был с Риммочкой, как-то сказал ей, что сильно нервничал бы из-за нашего с Платоном романа, если бы был жив. Вот и вам понадобилось время, чтобы рассмотреть меня и наши отношения. А полгода спустя и вы, и он, и Яков Платонович благословили нашу помолвку, хотя это по-прежнему было рано и странно... — Твой отец тоже сыграл большую роль в том, что я в конце концов смогла принять и благословить, — сказала Августа Генриховна после затянувшейся паузы. — То, что именно он спас Якова после ранения в семидесятом в Новгороде, очень меня поразило. И выяснилось это в нужный момент, вовремя добавило Якову с Платоном аргументов. Получилось сразу несколько невероятных совпадений, так не бывает. Не бывает, но случилось, значит, судьба, а в судьбу я верю. — И я, — пробормотала Мартуся, уселась наконец нормально рядом с Августой Генриховной и даже осмелилась взять её за руку. — Но ещё я теперь точно знаю, что свою судьбу нельзя...  пускать на самотёк, что с ней очень даже можно спорить и "гнуть своё", как дядя Володя говорит. И как он делает, они с Риммочкой делают. Вот взяли и отвоевали себе пятнадцать лет счастья, сестричку мою отвоевали. Потому что какая разница, кто и что предсказал, если всё так... светло и по-настоящему. — У тебя тоже всё светло и по-настоящему, mein Mädchen, — неожиданно сказала Августа Генриховна и попыталась пригладить Мартусины торчащие во все стороны пряди; она ещё не знала, насколько это бесполезное занятие. — Надо было мне давно с тобой познакомиться, как мужчины и предлагали, а не тешить свои страхи и сомнения. Вблизи ты... совершенно неотразима, и наверняка была такой же и в пятнадцать, и в четырнадцать лет, когда вы только встретились. Так что, может, и нет ничего странного, что Платон сразу к тебе привязался, не захотел отпускать. — Только теперь у меня будет Дар, а Платону это, кажется, совсем не нравится, — выпалила Мартуся то, от чего сердце ныло. — Платону не нравится, что Дар свалился на тебя сразу после болезни. Он считает, что вы с Риммой заслужили паузу, и тут он совершенно прав. — Но ведь есть вещи, которые не могут ждать! — выдохнула Марта. — Есть, — согласилась Августа Генриховна, — например, ваша свадьба точно больше ждать не может. Надо всё планировать, и платье шить, и костюм Платону заказывать. А насчёт свалившегося Дара... — Что? — Мне вчера Яков про Хранителей объяснял. Это же Платон твой Хранитель? — Ну конечно! — Вот пусть и хранит... — Володечка? — У-у? — Почему ты там, а не здесь? — Я здесь... Спать легли, когда уже совсем рассвело. Римма так устала, что не запомнила, как оказалась в постели. Сны пришли чередой, в последнем, прямо перед пробуждением, она наконец летела к Володе, прождавшему её пятнадцать лет. Отсроченный, горько-счастливый конец. То ли её вот так, уже на самом излёте, зацепило рассеявшимся мороком, то ли душе было настолько невыносимо, что воображение ей подыграло. Она не заплакала во сне и проснулась с сухими глазами. Володина подушка, в которую она уткнулась лицом, пустовала, но он был рядом, обнимал её со спины. Странно. — Я что, спала на твоей половине, когда ты пришёл? — Ты спала... м-м... посередине, а меня накрыло. — В смысле? Она окончательно проснулась и развернулась, чтобы видеть его лицо. Володя приоткрыл один глаз и улыбнулся уголками губ. — Ри-им, кажется, я тебя плохому научил. Ты расследования проводишь... по утрам. — Володечка, полвторого уже. Он откыл глаза окончательно, посмотрел на часы, потом снова на неё, улыбнулся шире. — Ну ладно, тогда допрашивайте, товарищ следователь... Для начала она его, конечно же, поцеловала, но увлечься этим занятием ни себе, ни ему не дала. — Так что значит, тебя "накрыло"? — Пришло в голову, что нам больше нельзя спать, как мы привыкли. Опасно, потому что твой живот придавлен. Мне от этой мысли поплохело настолько, что захотелось второе одеяло достать. У Риммы округлились глаза. — Какое ещё второе одеяло?! — То, что из моего приданого. Насчёт приданого было, конечно, смешно, но про второе одеяло — совсем нет. При одной мысли об этом она расстроилась. — Володя, это... ерунда какая-то. — Всё-таки не совсем ерунда. Но от идеи с одеялом я отказался почти сразу — представилось, как ты мне этим одеялом тёмную устраиваешь. И на пол я пока решил не перебираться, умерил порыв. Пошёл к Нине и спросил её прямо, как лучше всего спать беременной женщине. Она сказала, что сейчас можно и на спине, но ближе к родам предпочтительнее всего на левом боку. Тогда я подумал, что на левом ты как раз и любишь, это просто мне для безопасности нужно лечь с другой стороны, ну и лёг. И знаешь, в этой... м-м... дислокации тоже определённо что-то есть. — Не знаю... — Римма сползла ниже и уткнулась мужу в грудь. — Мне нравится так. Володя был прав, он опять нашёл соломоново решение. И за это его хотелось задушить в объятиях. Но она собиралась согласиться с ним не сразу, а минуты через две. Пусть поуговаривает. Его ладонь нежно легла на затылок, скользнула по спине. — Так и мне нравится, — в голосе послышались низкие музыкальные ноты. — Обещаю, через полгода мы непременно рокируемся обратно. Разве что ты за это время войдёшь во вкус. От его слов, а главное, от его тона и близости в груди стало тепло и голова поплыла. Видение пришло без всякой боли, будто обняло. ...Милицейский уазик затормозил на углу Большого проспекта и 14-й линии. Мужчины выскочили одновременно из двух дверей. Яков был в форме, Володя — в штатском,  с огромным букетом сирени в руках. Римма облегчённо вздохнула, переглянулась с улыбающейся Августой. Платон просто серьёзно кивнул, он был слишком сосредоточен на ожидании. — Володья, ты ободрал какой-то куст? — Как можно, душа моя, — ответил за друга Яков, — мы же, считай, при исполнении. Пожилую цветочницу осчастливили. — Ту же, между прочим, у которой я восемь месяцев назад георгины брал. Володя улыбнулся Римме совершенно счастливой улыбкой. — И так же, как и восемь месяцев назад, вы едва не опоздали, — проворчала Августа. — Так у нас всё по-прежнему, постоянство — признак зрелости, — парировал Володя. — Тот же роддом, те же состав и место дислокации делегации по встрече, только вместо георгинов — сирень, и у девочек — рокировка... Так, ну где там наши рыжие, сколько можно ждать? — Мне показалось, ты передумал. — Угу, раз шесть. Весь день швыряло из крайности в крайность. Потому что, с одной стороны, я сам пообещал, никто меня за язык не тянул, а с другой — я ведь за тобой, получается, вообще не ухаживал, один раз только нормально и целовались. А потом раз — и в постель? — Ты же не просто — в постель. Ты же мне в любви признался и замуж позвал. — Точно позвал? А то я мамРае сказал, что сделал тебе предложение, а потом не мог вспомнить, сказал я те самые слова или нет. — Но как я согласилась, ты помнишь? — Ещё бы! — Это хорошо... Всё было хорошо, для первого раза — так просто отлично. А могло бы и не случиться, если бы он не пришиб Люсю дверью ванной. Проснувшись далеко за полдень и едва позавтракав, Валера отправился к Штольманам, тем более, что Нина сказала, что Люсе с мальчишками больше ничего не грозит и они могут возвращаться домой. Но быстро собраться не получилось, потому что теперь Сашенька ни за что не хотел расставаться с Цезарем. Плакал и просил, пока не заснул, пришлось на руках нести. Тепло простились с женой полковника, на Моховую их отвёз Платон на машине отца. В квартире их дожидались няня Антонина Глебовна, возвращённый на постоянное место жительства Дымок и вкусный обед. Всё это вместе если и не помогло Сашеньке позабыть о Цезаре, то по крайней мере позволило как-то смириться с его отсутствием. Чем дальше шло дело к вечеру, тем больше Валера нервничал. С Люсей и Антошкой они засиделись допоздна, мальчишка расспрашивал его о Владивостоке, кораблях и море с жадностью, его интересовало буквально всё. Время было такое, что уже и козе стало ясно, что он остаётся ночевать. Вот только он так и не придумал, как подступиться к Люсе. Хотелось просто подсесть поближе, обнять и сказать: "Пойдём, а?" Как будто они были женаты много лет! Он и припомнить не мог, когда его в последний раз так клинило, особой робостью он и в юности не отличался. Бедная Люся видела, что он колеблется, и ничего не понимала. В конце концов она сказала, что постелит ему в кабинете, и он даже не нашёлся, что возразить. Так бы ему и спать, наверное, на кожаном академическом диване, если бы, умываясь, он так не разозлился на самого себя, идиота, и не распахнул дверь ванной слишком резко. В результате неслабо приложил оказавшуюся по ту сторону Люсю. После извинялся миллион раз, делал примочки, дул на пострадавшие места, а потом уже и целовал их. И как-то всё само собой получилось, легко и естественно. Кровать была удобной, ночь — глубокой, женщина —  близкой и желанной, сладкой, отзывавшейся на любое прикосновение. — Люся, я прямо сейчас скажу, ты не удивляйся. Я хочу мальчишек усыновить — обоих, сразу после свадьбы. Ты, если хочешь, можешь девичью фамилию оставить, или двойную, как решишь, я же понимаю, кем был твой отец. Но мне важно, чтобы у мальчишек и фамилия моя была, и отчество. Антон, конечно, большой уже, я завтра сам его спрошу, если ты не против... Люся молчала, наверное, целую минуту. — И ты ничего не спросишь? — Так я же спрашиваю... — растерялся он. — Не спросишь, кто отец Антошки? — уточнила она. — Влад все девять лет пытался это выпытать, всё не мог успокоиться, как-то раз сказал даже, что имеет право знать, кто носит его фамилию. А ты — вот так просто? Честно говоря, Валера этот факт вообще как-то упустил из виду. Может, зря? — Ты хочешь рассказать? — Нет. Сегодня точно — нет. Но если бы ты спросил, тебе бы я ответила. — Этот человек, он может как-то вмешаться? — Нет, что ты, его уже давно нет в живых. — Тогда вообще всё равно. Это твои сыновья, а будут — наши. Не по бумажкам, на самом деле. Я всё сделаю, чтобы не сомневались, чьи они. Чтобы Влада и Галину Борисовну забыли, как кошмарный сон. Эй, ты чего? Ревёшь, что ли? — Реву... — Да ну, Люсь, бросай это мокрое дело. — Не могу, сейчас Охотское море тебе наплачу. — Не думал, что когда-нибудь это скажу, но не надо нам тут моря. Не будешь ты у меня плакать... Волосы у Люси были мягкими и пушистыми как облако, её кожа под ладонями — очень нежной, губы и щёки сейчас — горячими и солёными. Он был рад, что и эту ночь, и другие, которые получится ещё урвать до отъезда, он сможет взять с собой в рейс. Будет, что вспомнить...