Испытание

В Белогорку Сальников с Риммой добрались в районе обеда. Еле доехали, потому что дорогу развезло в связи с внезапным окончанием зимы. Сальников вообще опасался, что Римму укачает, но она просто проспала почти всю дорогу. Местный сельскохозяйственный НИИ располагался в удивительно красивом здании какой-то дворянской усадьбы, а дома для сотрудников на улице Институтской оказались пятиэтажными хрущёвками. Прохоров открыл дверь почти сразу, будто ждал под дверью. Высокий, плечистый мужик с усталым выразительным лицом, невыспавшийся, небритый, в тёплой фланелевой рубахе и вытянутых на коленях спортивных штанах. — Вы кто? — спросил он удивлённо. — Из милиции, — ответил Сальников и сунул удостоверение Прохорову под нос. — По поводу вашей бывшей жены. Войти позволите? Но тот впускать их не торопился. — Вы же уже убедились, что она жива, просто сбежала, — ответил он угрюмо. — Следователь с ней даже побеседовал. А с остальным мы сами разберёмся — без вас. — Мы по поводу вашей первой жены, которой в живых точно нет, — буркнул Сальников. — С ней вы уже разобрались... По лицу Прохорова будто судорога прошла. На мгновение Сальникову показалось, что он сейчас захлопнет дверь у них перед носом, но вместо этого он просто развернулся и молча ушёл вглубь квартиры. Владимиру Сергеевичу пришлось закрыть дверь самостоятельно. Потом он помог Римме снять пальто, а сам просто расстегнулся — задерживаться в квартире не хотелось. В крохотной прихожей пахло какой-то подгоревшей едой и лекарстами. — Ри-им, — протянул он, сжав руку жены, — всё-таки зря мы с тобой тут. Мы же не знаем, чем сын Прохорова болеет. Не надо бы тебе... — Это не заразно. — Прохоров возник в дверях комнаты, как чёрт из табакерки. — Очередное воспаление среднего уха, третье за полгода. Но когда Вадик проснётся, времени у меня для вас не будет совсем. Поэтому вам придётся поторопиться. Проходите, раз пришли... В комнате повсюду были разбросаны детские вещи и игрушки, прямо по центру ковра красовался накрытый крышкой эмалированный горшок с ёжиком. Прохоров кивнул им на диван, а сам уселся на стул возле круглого обеденного стола. Втянул голову в плечи, упёр руки в колени. — Что вам нужно? Тонино дело давно закрыто, её самой уже почти год нет в живых... При чём здесь ленинградская милиция? Или вы вообще... не оттуда? — Он посмотрел на Римму в упор. — Я — не оттуда, — подтвердила она. — Вы чем-то на Тоню похожи, — констатировал Прохоров, нахмурившись ещё больше. — Если б моя вторая жена вас увидела, уже в истерике билась бы: "Ведьма, ведьма!" — Ты за языком-то следи, — прищурился Сальников. — И милиционер при вас свой, — усмехнулся Прохоров. — Удобно... Зря я вас впустил. Говорите, что вам здесь нужно, и убирайтесь. — Мне кажется, это вам нужно, — тихо сказала Римма. — Если вы хотите передать что-нибудь Антонине Васильевне, то вы можете это сделать через меня. — Переда-ать? — У Прохорова дёрнулась щека. — Ну, почему и не передать, раз возможность есть. Пусть сыну поможет. У него ухо болит так, что он от крика хрипнет и лицо себе царапает. Турунды с компрессами плохо помогают, каждый раз мука мученическая. А Антонина детскую боль умела заговаривать, вот и пусть... — А ты не борзой ли, мужик? — возмутился Сальников. — Не ты ли как раз и позаботился о том, чтобы твоя бывшая жена больше никого не вылечила? — Так мне не оставалось больше ничего! — прорычал Прохоров. — Когда Рита от меня забеременела, я же к Антонине сначала по-хорошему пришёл: объяснил, что мне жаль, что так получилось, что она мне по-прежнему дорога, но ребёнок важнее. Даже прощения попросил. Но она не поняла, не захотела отпускать. Сначала как будто порчу навела — спать невозможно стало. Каждую ночь её видел — то светлое что-то из молодости нашей, когда мы прямо друг без друга не могли, а то, наоборот, больное и невыносимое — то она в проруби тонет, то задыхается, то будто в концлагерь я её провожаю и самолично вертухаям с собаками передаю. Я опять к ней пошёл: что, говорю, творишь? Назад всё равно дороги нет, не мучай, дай жить и сама живи. Она плакала и твердила, что не нарочно, что это я просто её боль чувствую. И я ведь ей почти поверил! Так тошно стало, что сомневаться начал, даже выпивать. Рита поняла, куда меня клонит, и вывалила мне про аборты, а потом и в милицию с этим побежала. Я, когда о её заявлении узнал, в такую ярость впал, что чуть её не прибил, думал, она всё это из ревности выдумывает. Но потом... решил всё-таки проверить. Пришёл к Антонине в её отсутствие, нашёл тетрадь — я же знал, что она всё важное о пациентах записывает — и прочитал там и про Риту, и про других. Как меня удар тогда не хватил, не знаю. Ведь я же её чуть ли не святой считал, а она детей вытравливала за деньги. Наверное, потому у нас своих и не было! — Мужик, ты это... — Сальников потрясённо развёл руками. — У тебя в голове такой бардак, что аж страшно. Ты женщину, с которой полжизни прожил — необыкновенную женщину, особенную — предал и бросил ради "молодого тугого тела", а потом, когда тебе за это ответка прилетела — не могла не прилететь, ты ведь столько лет был связан с ней и её Даром — обиделся и нашёл повод, чтобы сдать её вертухаям с собаками, прям как во сне. — Это не ответка была, Володя, — вдруг перебила его Римма дрогнувшим голосом. — Он просто сны Антонины увидел, как Яков Платонович — сны Анны Викторовны, помнишь? Сальников медленно кивнул. — Не ответка, говорите?! — вдруг взвился Прохоров. Он рванул к книжному шкафу, схватил с одной из полок какую-то фотографию, стремительно пересёк комнату и сунул бы её Римме прямо в лицо, если бы Сальников не перехватил его руку. — И это, по-вашему, тоже не ответка?! С фотографии улыбался курносый мальчишка трёх лет на вид с задорным хохолком на лбу. — Ваш сын? — спросила недоумённо Римма. — Мой сын, — прошипел он яростно, наливаясь нездоровым румянцем, — с её клеймом! — Каким клеймом? — пролепетала Римма в ужасе. — Вы бредите? — Да лучше б бредил! — выплюнул Прохоров. — Смотрите, вот! — Он довольно хаотично потыкал пальцем в фотографию. — У моего сына на виске — родимое пятно в виде двух фасолин. На всю Вожегу знаменитое тепляковское родимое пятно, такое же, как было у Антонины и у её отца... Когда Рита его у своего ребёнка увидела, с ней нервный припадок случился и молоко пропало. После этого она с сыном вообще не хотела иметь дела, шарахалась от него. Мне пришлось няньку найти и самому всему научиться. А через год после родов она пропала, меня даже сначала в её убийстве заподозрили. Доказать не доказали, но три года дёргали время от времени. И вот, только недавно от Риты пришло письмо из Вильнюса. Она хочет развод, снова замуж и "нормального ребёнка", без проклятья... Сальников отобрал у Прохорова фотографию и всмотрелся. Слева под волосами у Вадима Прохорова действительно виднелось тёмное пятнышко, правда, форму его на снимке было особо не разобрать. Впрочем, сомнений в том, что там именно две фасолины, у Владимира Сергеевича не было. Хвост ящерицы всё-таки не смог безнаказанно прилепиться в молодой земноводной особи. Ответка была... впечатляющей. Римма прерывисто вздохнула, а потом почти застонала, спрятав лицо в ладонях. Сальников сунул фотографию назад Прохорову и осторожно обнял жену за плечи, привлёк к себе. Прохоров на ватных ногах вернулся к столу и понурившись сел. — Может, я и предатель, и место мне на осине, — сказал он пару минут спустя. — Но Вадька-то тут при чём? Ему же четырёх ещё нет... — Ни при чём, — глухо отозвалась Римма и отвела руки от лица: её пальцы и верхняя губа были испачканы кровью. — Антонина просит, чтобы мы прямо сейчас отвезли мальчика к Нине. Она наверняка сможет помочь. А если вдруг нет, то Антонина попробует объяснить Мартусе, что нужно сделать. Нина сидела у Сальниковых на кухне и ела очередной гранат. Квартира наконец-то затихла, все улеглись. Сегодняшний день должен был стать днём отдыха, это завтра они с Валерой собирались ехать с Владимиром Сергеевичем в Левашово, на место преступления детоубийцы Савёловой. Но потом Римма с мужем внезапно привезли из Белогорки Прохорова с больным ребёнком. У мальчика был тяжёлый гнойный отит, лечить который турундами и компрессами было уже не просто бессмысленно, но и опасно, нужны были срочный прокол перепонки и антибиотик. Делать прокол на дому Нина отказалась категорически, просто сняла боль на несколько часов, а Римма дозвонилась знакомому отоларингологу в Ломоносовскую районную больницу, где много лет проработала её мать, и договорилась о приёме на завтра в полвосьмого утра. Сейчас и Вадим Прохоров, и его отец спали, убаюканные сказкой и варганом. Прохоров-старший почти ничего не сказал за весь вечер, отвечал только на вопросы о здоровье сына, смотрел на их суету диким взглядом, кивал на всё, что предлагали. Нина чувствовала и его недоверие, и страх, и граничащую с отчаянием усталость. Родимое пятно его сына являлось не проклятием, а напоминанием, но на самом мужчине был отчётливый след Дара. Со временем он потускнеет и человеку станет легче. Со временем... Сама Нина тоже устала, но выдёргивать Валерку от Люси и не подумала, тем более что его диван сегодня оказался занят Прохоровыми. Ей же опять предстояло ночевать в Мартусиной комнате. Марта грустила, потому что Платон вечером попрощался и отправился ночевать домой, и была совсем не против компании. Порасспрашивала о Даре, потом заснула. Она была ещё не совсем здорова, но пришедшая с окончанием инициации сила тоже лечила. Нина съела ещё десяток зёрнышек, выложила оставшиеся замысловатой спиралью и прислонилась к стене, прикрыв глаза. Постепенно сознание расширилось и темнота под веками обернулась звёздным небом, заснеженной дорогой, замёрзшей рекой. Здесь, за гранью, на ней всегда была одежда удэгейских охотников — короткая куртка сигэ, сшитая из шкуры изюбря шерстью наружу, чтобы снег падая сразу скатывался, унты из того же материала, но шерстью внутрь, и шапочка с беличьим хвостом на макушке. На поясе — короткие ножны и сумочка с самым необходимым для выживания в тайге. Сюда не получилось бы пронести спички или зажигалку — только огниво, трут, кремень, иглы и нитки из звериных сухожилий, завёрнутую в тряпицу приправу из черемши и дикого чеснока. При желании в руке могла оказаться и шаманская плеть — камча. Такая плеть не была исконным атрибутом удэге, дед ею не пользовался. Нина и сама не знала, откуда она бралась здесь, как будто сама отрастала в моменты опасности. Обычно, попадая за грань уставшей, Нина возилась с костром долго. Но сегодня и снопы искр были какими-то особенно яркими, и трут затлел почти сразу, и ей понадобилось всего несколько минут, чтобы раздуть его до живого пламени. Появления гостей Нина не почувствовала, просто, подняв раскрасневшееся лицо от разгоревшегося костра, вдруг увидела двоих за пределами круга света. — Добрый вечер, Нина Анатольевна! Услышать своё имя-отчество здесь было так странно, что Нина настороженно замерла. И тогда мужчина первым шагнул в круг света, склонил голову в меховой шапке, а потом и знакомо кривовато улыбнулся. — Вы как-то высказывали желание свести знакомство. Мы сочли за честь явиться, чтобы поблагодарить вас лично. — "Как причудливо тасуется колода..." — Сегодня Вы цитируете Михаила Афанасьевича, мой свет? — Так ведь уместно, согласитесь, Яков Платонович. Разве могли мы с Вами себе представить, что сможем когда-нибудь испытывать искреннюю благодарность и симпатию к женщине по имени Н. А. Нежинская? — Почему бы и нет, Анна Викторовна, если ни маленькая шаманка, ни её муж не имеют ни малейшего отношения к недоброй памяти госпоже фрейлине? Странная прихоть мироздания, и только. — Прихоть или шутка, которую только мы и способны оценить... — А Марта теперь определённо станет знахаркой? — Определённо. Большая удача для семьи, не находите? — Пожалуй, и всё же мне не слишком нравится ограничение: "Или всех лечить, или никого". — Отчего же? Своего рода клятва Гиппократа — не больше и не меньше. Одарённым тоже необходимы рамки, особенно когда Дар так силён. — Вы об этом родимом пятне, Анна Викторовна? И как Вы его появление объясняете? — Вас не устраивает версия, что Дар не прощает такого чудовищного предательства? — Аня, я по-прежнему не верю в Дар отдельно от людей. Не верю в его волеизъявление через их голову. Жизненную силу — мистическую или любого другого свойства — направляет человек. Когда сознательно, когда неосознанно. Одарённым больше чем кому бы то ни было нужно бояться своих желаний... — Так какая же версия у Вас? — Прохоров был связан с Антониной гораздо крепче, чем думал сам, а Антонина страстно хотела, чтобы ребёнок был их общим. Этого оказалось достаточно. Это удивляет меня не больше, чем Ваши сны, которые я стал видеть в тюрьме. Вам требовалось достучаться до меня, и Вы нашли способ, сами о том не подозревая. Не будь этих снов, я так и пребывал бы в убеждении, что без меня Вам будет лучше, и никогда не решился бы ответить на Ваши письма. Вам бы жизнь сломал, а сам, не имея смысла бороться, вероятно, не дошёл бы по этапу, где-то у тракта и зарыли бы... — Яков Платонович, да что Вы в самом деле! — Не сердитесь, мой свет. Это всего лишь теоретическое рассуждение, вполне допустимое и почти безболезненное после без малого девяти десятков лет совместного с Вами бытия. Впрочем, если этот пример Вам не нравится, я могу привести другой, возможно, ещё более подходящий. Там, в неслучившемся, сын Марты и Платона родился бы русым и был бы похож на своего отца больше, чем любой другой Штольман за последние сто лет, просто потому что его матери требовалось именно это. Но в реальности тех невыносимых тоски и боли нет и не будет и мальчик родится солнечно-рыжим, как сама Марта. — Мне очень, просто очень по душе этот Ваш пример, Яков Платонович, вот только там дело ещё и в том, что в реальности Яша-младший родится на год позже, поэтому у него просто будет несколько иная комбинация генов... — М-да... — Что? — Всегда думал, Аня, что за материалистические версии у нас отвечаю я, а за мистические и романтические — Вы. — Ничего не поделаешь, Яков, девять десятков лет совместного бытия не могут не сказываться...