Молитвы Ему

Ночь накрыла его не тьмой — пустотой. Такой глубокой, что казалось: даже звук здесь умирает, не успев родиться. Айвен стоял на бесконечной равнине — без горизонта, без звёзд, без неба. Мир выглядел так, будто его стёрли, оставив одно пятно — его самого. И тишину. Тишину настолько громкую, что болело в груди. Он сделал шаг — и услышал собственный вдох. Земля под ногами была гладкая, холодная, как надгробный камень. Каждый шаг отдавался в голове так, будто он ходит по собственным костям. И с каждым ударом в висках становилось только яснее: «Ты один». Он попытался вспомнить, где он. С кем он. Что было вчера. Но память давала только обрывки. Смутные лица. Смех, который больше не вернётся. Тепло рук, которое давно остыло. Он осторожно произнёс: — Кто-нибудь… здесь есть? Его голос растворился мгновенно. Будто мир проглотил слова, даже не прожёвывая. Он повторил тише: — Кто-нибудь… Ничего. Только дыхание. Только его собственное сердце, глухо бьющееся в пустоте. «Ты один.» Айвен опустил голову. И тогда он услышал шаги. Не свои. Он замер — а шаги продолжались. Сухие, пустые. Словно по камню шёл кто-то неосязаемый. Впереди стояла фигура. Лишь контур — как набросок углём, который вот-вот сотрут. Она была пустой, без лица, без голоса, без души. Но Айвен знал, кто это. Боль накатила не воспоминанием — а тяжестью. Будто ему положили плиту на грудь и медленно нажимали, не давая вздохнуть. Контур чуть наклонил голову. И сказал голосом, который был слишком тихим, чтобы быть реальным, и слишком знакомым, чтобы он мог его забыть: — Ты должен был меня спасти. Айвен шагнул назад. Пустота шагнула за ним. И сказала тише, чем первый раз: — Ты должен был спасти всех нас. Он попытался отвернуться, но пространство вокруг выгнулось, как стекло, заставляя снова смотреть прямо в пустоту, где должно быть лицо. Контур покачал головой: — Почему ты жив, Айвен? Пауза. — Почему мы лежим в земле… А ты всё ещё дышишь? Горло перехватило. Он хотел сказать, что сделал всё, что мог. Что не мог быть везде. Что он держал линию там, где никто бы не выстоял. Но слова распадались на пепел, едва доходя до языка. Мир не хотел их слышать. Он вдохнул — резко. Воздух был холодным, как смерть. Контур скользнул ближе — без шага, без движения, просто уменьшив расстояние. И сказал последнее: — Твоя вина — единственное, что ещё держит меня рядом с тобой. Пустота сомкнулась. Мир исчез.

***

— Чёрт… Айвен вырвался из сна так, будто его оторвали от земли. Он сел рывком, тело свело судорогой, а дрожь прошлась по позвоночку, пальцы вцепились в плащ. Его трясло — неконтролируемо, по-настоящему. Сквозь стену тихо потрескивал огонь. Меч рядом едва ощутимо вибрировал. Айвен втянул воздух — слишком остро, будто лёгкие не были к этому готовы. В висках стучало. Он вспомнил. Хотя… на самом деле — он никогда не забывал. Образ стоял в нём, как вбитый в душу клинок: тот самый сильнейший из выращенных им «детей», тот, кто всегда шёл первым, кто оберегал спину, когда враг давил со всех сторон, и тот, чья смерть до сих пор торчала у него под рёбрами. Он наклонился вперёд, прижал дрожащие руки к лицу, и выдохнул глухо, с надломом: Он опустился вперёд, упёрся локтями в колени, зажал дрожащими пальцами лицо. Выдох сорвался глухо, с поломкой, как у человека, которому опять раскрыли старый шов. — Почему… ты опять?.. — почти шёпотом, не понимая, к кому обращается — к брату, к себе или к тому пустому миру, где только что стоял. Меч на стене тихо скрипнул, словно нервно. Горло жгло, как после крика, которого не было. Слёзы так и не выступили — давно высохли. Но внутри всё стянуло, как будто чьи-то руки изнутри ломают грудную клетку, пытаясь выбраться наружу. — Я думал… отпустил… — выдохнул он. А потом, как всегда, мысли сами докрутили фразу: Мысль сама докрутила фразу, без его согласия: «Лоргон сказал бы, что я вру себе. Сезон дождей до сих пор идёт». Потому что в том, что их брат мёртв, он обвинял только одного человека. Себя. Снаружи тяжёлая капля ударила по крыше. Потом ещё одна. Потом десятки. Пальцы Айвена дрогнули. Он сжал плащ сильнее, впился зубами в губу, чтобы не издать ни звука. Но внутри всё орало. «Сколько можно оплакивать его?» Фраза, когда-то брошенная Лоргоном, до сих пор ходила кругами, как ворон летал над полем боя. Сколько? Ответ был прост. Ровно столько, сколько он будет жить. Потому что никто в этом мире не имел права забыть его брата. Если он забудет — кто вспомнит? Кто скажет по правде, какой ценой был выигран тот день? Кто признается, что сезон дождей — не кара, а его личная истерика, доведённая до масштаба катаклизма? Это ведь он сделал. Он поднял бурю. Он приказал небесам плакать там, где сам уже не мог. Когда брат умер — мир внутри него умер тоже. Остались только пепел и пустые стены. И тогда он сломал небо. — Лей… — прошептал он когда-то. И дождь пошёл. «Пусть тонут дороги, гаснут костры, рушатся дома. Пусть весь мир хотя бы немного почувствует то, что он ощущал в тот день — бесконечный, липкий, тянущийся болью.» В нём не осталось ни света, ни тепла, ни сухого места. Значит, и мир не имеет права светить. Годы шли. Дождь стал привычкой, частью пейзажа, стихией, с которой считались. А буря внутри — нет. Айвен смотрел в пустоту перед собой, не мигая. И говорил тише, чем шорох дождя по крыше: — Если я остановлю это… Мысль будто застряла, царапая изнутри. — …мне придётся признать, что тебя больше нет. Губы дрогнули. — А я… не могу. Он закрыл глаза, прижался затылком к стене. Снаружи дождь усилился, словно кто-то подбросил в небо ещё одно ведро воды. И небо плакало за него. Вместо него. Так, как он уже не мог.