Молитвы Ему

Под кожу намертво въелось ощущение постоянной тревоги. Не как страх — как правило выживания: остановишься на миг — и тебе не сносить головы. Будто кто-то идёт по пятам, не торопясь, дышит холодно и ровно прямо в затылок. Будто под ногами не земля, а раскалённые угли — шаг за шагом, без права замереть. — Сейчас догоним, тварь! — крик рвёт воздух, тяжёлый, злобный, слишком близкий. Сердце срывается в галоп, снова и снова, будто пытается вырваться из груди и убежать первым. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, рвали кожу, словно и они были на стороне преследователей. Тьма между стволами сгущалась, путала направление, заставляла спотыкаться. Ноги дрожали — не от усталости, от паники, которая просачивалась в кости. Чуть-чуть. Ещё чуть-чуть. Бледные, потрескавшиеся губы шевелились беззвучно. Мантра, которой не верят — но повторяют, потому что больше не за что держаться. Сожаление накатывало волнами. Каждый вдох — как удар. Каждый шаг — как вопрос без ответа: не туда ли я бегу? Мысли вспыхивали, громкие, навязчивые — ошибка, ошибка, ошибка — и тут же тонули под кровавой пеленой, застилавшей взгляд. Рана на плече отзывалась вспышкой боли при каждом движении — будто кто-то вонзал нож снова и снова, методично, без спешки. Холодный воздух обжигал лёгкие, стягивал пальцы ног, делал шаги тяжёлыми, неуклюжими. Она споткнулась. Не упала — удержалась чудом, вцепившись в кору, сдирая кожу с ладоней. Где-то за спиной хрустнула ветка. Слишком отчётливо. Слишком близко. И в этот момент — когда страх стал почти осязаемым, густым, как дым — она упала в яму, тут же отползая к краю. Собака-ищейка, пару минут, может часов назад, та уже и не помнила, раскусило ей кожу на ноге, до мяса. Больно, больно. Хотелось умереть, забится, больше не чувствовать этого, но она не могла. Да, собака не чувствовала её след, не могла. То-ли Эльхская энергия помогала, То-ли что, но запах крови был осязаемым, благо, он был везде, Эльха знала что собака её не найдёт. И в этот момент — когда страх стал почти осязаемым, густым, как дым, — земля ушла из-под ног. Она провалилась в яму, ударилась боком о влажную глину и тут же, не успев толком вдохнуть, отползла к краю, вжимаясь в тень. Нога горела. Не «болела» — именно горела, как если бы кожу срывали медленно, без права на обморок. Собака-ищейка. Она даже не помнила, когда именно это случилось — минуту назад или час назад: время расползлось, слиплось, превратилось в одно длинное «сейчас». Клыки вошли в икру до мяса, и каждый шаг потом отдавался вспышкой — белой, слепой. Больно. Больно так, что хотелось не кричать — а исчезнуть. Забиться в землю, не дышать, не думать, не чувствовать. Но она не могла. Она зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя хрипом, и слушала — всем телом, каждой мышцей. Наверху что-то шуршало, ломалось, кто-то ругался вполголоса. Собака тоже была рядом — она слышала её, слышала влажное сопение, царапанье когтей по корням. И всё же… следа не было. Собака не чувствовала её. Не могла. Это осознание пришло медленно, как осторожный глоток воздуха: не уверенность — шанс. То ли эльхская кровь сбивала запах, то ли лес сам прятал её — она не знала. Знала другое: кровь пахла слишком сильно, слишком явно, но в этом лесу пахло кровью всегда. Здесь она была везде — в мху, в коре, в мокрой земле, в воздухе после охоты и расправ. Она прижалась лбом к холодной стенке ямы и заставила себя дышать тише. Короче. Ровнее. Не молиться — считать. Раз. Два. Три. Чтобы не сорваться и не выдать себя дрожью. Где-то совсем близко раздалось раздражённое: — Потеряла! Чёртова псина, потеряла! Собака коротко тявкнула — неуверенно, злым, обиженным звуком. Потом снова принюхалась. Лиса замерла так, будто стала частью земли. И только нога, разодранная до мяса, продолжала жить своей жизнью — пульсировать, ныть, кричать без голоса. *** Минут через десять — может, через двадцать, она не знала — она выбралась наружу. Тело трясло, лёгкая лихорадка уже брала своё: холод был не просто вокруг, он сидел внутри, в костях. Она пошла в неизвестном направлении, потому что любое направление было лучше ямы. Шла неровно, то ускоряясь, то почти падая. Иногда останавливалась, прижимая ладонь к ране на плече, будто могла удержать кровь силой. Снегом здесь не пахло, но воздух был злой и сырой, и каждый вдох отдавался болью в груди. И когда ей показалось — всего на секунду — что опасность миновала, из кустов выпрыгнул зверь. Тигр. Абсурдный, невозможный для этих мест, слишком тяжёлый, слишком настоящий. Полосатая туша ударилась лапами о землю почти бесшумно. Она успела только увидеть янтарный блеск глаз и раскрытую пасть — и всё дальше стало рваным, мутным. Крик застрял где-то внутри. Руки не слушались. Нога подвела. Её швырнуло в сторону, мир качнулся и поплыл, будто кто-то накрыл глаза мокрой тканью. Она помнила лишь обрывки: рывок, хруст веток, тяжёлое дыхание зверя над самым лицом… и вдруг — чужой голос. Не её. Человеческий. Ровный. Командный. Потом — тьма.

***

Она очнулась от тепла. Сначала не поняла, где находится: потолок был чужой, запах — не лесной. Пахло дымом, травами, горячей похлёбкой и железом. Её тело было перевязано — аккуратно, заботливо. Она попыталась подняться — и тут же зашипела, когда нога отозвалась острой вспышкой. Рядом раздался звук — не шаги даже. Тень легла на край постели, и голос, низкий, спокойный, будто привычный к чужой боли, сказал: — Не дёргайся. Если хочешь снова в лес — я могу вынести. Но ты туда не вернёшься. Лиса резко подняла взгляд. Перед ней стоял мужчина. Тёмный плащ, чёрные волосы, молодой, на вид лет двадцати. Он смотрел прямо, без суеты. Красные глаза — не яркие, не безумные, а тяжёлые, внимательные. — Кто ты?.. — выдавила она, голосом, который больше напоминал сухой шорох. Он не ответил. Поставил рядом миску с водой, проверил повязку на её плече — быстро, без лишних прикосновений, и поджал губы. — Голубоглазка.