Трогательная встреча 2.0

В душной небольшой комнатке старого дома тускло горели и чадили восковые свечи. Чёрные тонкие язычки копоти плясали над горящими золотистым фитилями. Кто-то посчитал бы тёмный ободок у пламени дурным знаком, но только не он. Мальчик лет десяти, тихо сидящий на скрипучей табуретке, давно привык к необычному огоньку над потрескивающими и пощёлкивающими свечами, которые бабушка всегда отливала сама. Он не понимал, почему ей было так важно делать это самостоятельно, если можно просто купить свечи. Не понимал, но не спорил. Он вообще не спорил с бабушкой, потому что любил. И сейчас, сидя у её постели в последний раз, бедный мальчишка понимал, как сильно любил на самом деле. — Другой, — мгновение, и хриплый кашель снова бил старое измождённое тело. Он ждал, терпеливо ждал, пока приступ пройдёт, — всё-таки ты другой. Светлый совсем. За окном неистовствовала и требовательно билась о стены вьюга. За стеной негромко переговаривались родители. Мамин голос звучал громче, в нём слышна была дрожь. Мама металась по комнате, причитая и всхлипывая, и, казалось, близка была к истерике. Отец что-то устало и ровно отвечал ей, не повышая голос. Он вообще никогда не повышал голос. Мама никогда не любила бабушку. Нет, не «не любила»… Боялась. Входя в отчий дом своего мужа, она начинала вести себя, как напуганная кошка: старалась ничего не трогать и не брать в руки, избегала задержек или, не приведи, господь, ночёвок, и, конечно же, сторонилась бабушки. Странно, ведь та всегда искренне радовалась их визитам и каждый раз просила приезжать почаще. Будучи совсем маленьким, мальчик не понимал, почему мама так относится к доброй старушке. А она всё твердила: «вырастешь — поймёшь». Время шло — он не понимал. Не понял и сегодня, когда, поймав его за руки на пороге бабулиной комнаты, мать быстро и тихо зашептала: — Не бери только! Ничего не бери у неё! Ни монеток, ни игрушек, ни камешков не бери. Ничего, слышишь?! От неожиданности мальчик только кивал, пытаясь убедить маму, что понял её, что ничего не возьмёт. Что вообще можно взять у умирающего человека? Он не понимал. Бледные невидящие глаза изучали юное лицо, по которому плясали тени, брошенные неровным светом свечей. Храбрый мальчик не отводил взгляд. Он смотрел в ответ прямо, не боясь того, как выглядит старость и смерть. Бабушка откуда-то давно знала, что умрёт этой зимой. Она даже зачем-то упросила отца пробить дыру в худой крыше прямо над изголовьем кровати, но прикрыть её. «До моего часа продержится, — говорила она, — а как соберусь, ты заслонку вытолкни, мне так уйти проще будет». Знала… И, всеми правдами и неправдами, просила родителей привезти его сюда в срок, чтобы попрощаться. — Я тебе сейчас скажу, — тихо начала бабушка, — ты не думай об этом. Понять не пытайся, — было видно, как тяжело ей даётся речь, но она, превозмогая себя, продолжала, — будут отвергать, смеяться — не доказывай. Не трать силы. Станешь доказывать — всё потеряешь. Ты... Она всё время делала паузы между предложениями, чтобы перехватить один-два неглубоких вдоха. — Делай, как чувствуешь. Тяжело будет — не отчаивайся. Другим помочь сможешь — тем и сам спасёшься. Твоё тебя само найдёт. За ним бежать не надо будет. Придёт, ласковым котом уляжется под бок и останется навсегда. — Что придёт, бабуль? — он обещал, обещал себе не плакать, но, видя, как связные мысли покидают всегда ясное сознание любимой бабушки, не мог удержать крупных горячих капель, бежавших по щекам. — Не думай, милый, сейчас не думай. И не плачь. Ступай да позабудь мои слова. Время придёт — вспомнишь, — сжатый кулачок у его колена дрогнул. Парнишка опустил глаза на тёмную толстую нить, конец которой был виден меж крючковатых, побитых болезнями и жизнью пальцев. Он помнил слова матери о том, что нельзя ничего брать у бабушки, но… Если она захочет что-то ему дать, разве вправе он отказать последней просьбе умирающей? — Запретила, — мальчик метнул взгляд обратно. Бабушка слабо, но хитро улыбалась, — запретила брать у меня чего. Она не спрашивала. Она знала. Бабушка всё знала... Мальчику вдруг стало так стыдно! За маму и её постоянное дурное отношение, за себя, такого малодушного. Он уже готов был нарушить глупое обещание, данное матери от неожиданности, когда старушка заговорила снова. — Я и не собиралась, — она дважды тяжело и надрывно кашлянула, — чего я дам, когда оно и так в тебе. Посветлее, чем моё. Уже в тебе. И она знает, глупая, а всё примириться не хочет. А оно своё возьмёт, хочешь или нет, возьмёт. Не признавать — себя в могилу тянуть. И ты, как почувствуешь — не беги. И не бойся. Ты — не я. Тебе бояться нечего. — Что такое «оно», бабуль? Ты о чём говоришь? — мальчик чувствовал, как горло сдавил страх. Перед ним всего лишь лежала его любимая бабушка. Родная, любимая, дорогая бабуля, с которой они однажды спасли умирающую кошку, с которой радовались сильному дождю после двухмесячной засухи, к которой так часто в гости приходили соседи, чтобы поделиться своим страхом и бедой или поблагодарить за помощь. Бабушка всегда всем помогала. Любимая бабушка, совершенно растерявшая мысли в свои последние часы. И сейчас, лёжа на смертном одре, она говорила что-то такое, от чего в груди ребёнка поднимался ужас. — Ступай, милый, — шептала она слабо, — ступай. Ничего не бойся. Как вспомнишь обо мне — возвращайся ответы искать. Всегда моим светом был, будь и сейчас: ты иди, и я пойду. Заждались меня уже. Он не понимал, кто и где заждался бабушку; какие ответы и когда ему придётся здесь искать. Почему он должен забыть бабушку, если она — его единственная и самая-самая любимая в мире? Не понимал, кто и когда будет его отвергать, и кому он сможет помочь, если самому будет тяжело. Заплаканные глаза в последний раз оглядели её — бледную, почти бесцветную — и мальчик, переступив порог комнаты, вышел. Мать тут же бросилась к нему, почти безумным взглядом выискивая в его руках… что-то. Отец заглянул в бабушкину комнату и, многозначительно посмотрев жену и сына, скрылся в полумраке за плотной занавеской. Сын осторожно обнял вдруг всхлипнувшую маму, то ли успокаивая, то ли не позволяя рвануть вслед за мужем. Из комнаты слышно было его копошение где-то под потолком, в том самом месте, где ещё летом отец трудился, исполняя бабушкину просьбу. Просьбу помочь ей уйти… Папа отрешённо сидел за старым покосившимся выщербленным столом, за которым когда-то, в далёком детстве, завтракал, обедал и ужинал. За столом, который никогда больше не соберёт всю семью. Этот стол, как и все поверхности в доме, трясущиеся старческие руки на прощание тщательно протёрли от пыли. Папа бездумно смотрел на длинную неровную палку, которой какое-то время назад сдвинул плотно придавленную к крыше слоем снега заслонку над изголовьем постели своей матери. Мальчишка силился разглядеть за окном хоть что-то, кроме снега. Не было больше вопросов и мыслей о сказанном умирающей женщиной своему внуку. Он не знал, что пройдёт много времени, прежде чем бабушкины слова обретут смысл. Да и слов он не помнил с того самого момента, когда переступил порог её комнаты. На душе у мальчика была лишь тоска по ушедшей бабушке и светлая, тёплая печаль, которая останется с ним на долгие годы, прежде чем он вспомнит этот вечер. За окном бесновалась метель, швыряя о старые дребезжащие стёкла и законопаченные бревенчатые стены охапки колючего снега, сотрясая порывами ледяного ветра ветхую кровлю. Она плотным холодным ковром заметала дороги и тропинки, бегущие вниз по холму прочь от этого дома, превращая одиноко стоящую на отшибе столетнюю деревянную хижину в единственное убежище от бушующей стихии. В вытяжной печной трубе, скорбя и оплакивая ту, кому никогда не найти упокоения, стаей разъярённых волков рычал и выл ветер. Даже луна, боясь стать ориентиром для этой души, спряталась за плотное покрывало туч. В самом дальнем от бабушкиной комнаты углу на скрипящей табуретке, сжимая в ладонях привезённую с собой маленькую иконку, тихо и испуганно молилась мама.