Трогательная встреча 2.0

      Ужасно некрасивый потолок. Неровно покрашен, весь в тонких нитях паутинок, кое-где даже видны потёки. Это что ж должно было случиться наверху, чтобы аж сюда дошло? Наверное, устраивали пенную вечеринку. Прямо в гостинице на трассе. А почему нет?              Антон лежал на кровати в гостиничном номере и пялился в потолок, строя догадку за догадкой о том, почему тот в таком ужасном состоянии. Как ни странно, мысли лились бурным потоком, создавая в сознании невероятные картины. Такие, что становилось даже жаль этот несчастный потолок. С ним столько всего приключилось, что его уставший вид Антон понимал. Не понимал он другого… Не понимал Шаст, хоть тресни, что делает сейчас здесь, в прохладной комнате гостиницы. Один.              Арсений оплатил для них два разных номера и ушёл, забрав один из ключей. На попытки Антона достучаться до него, на растерянный, непонимающий и несколько испуганный взгляд только снова бросил короткое «извини». Он почти не поднимал глаз на Антона, не обращался к нему напрямую и молчал. Всё это так походило на прощание.       Горло неприятно сдавило. На задворках сознания шелестел противный внутренний голос, со смехом убеждавший парня, что он прекрасно знает, почему Арс так себя ведёт. Что после и без того непростой поездки в родной край Антон не должен был лезть к нему со своими нежностями. Хоть и казалось, что в глазах Арсения горел тот же огонь. Не нужно было. Как и каждый раз прежде.              Крутить в голове одну и ту же дерьмовую мысль больше не было сил. От напряжения, неопределённости и тоски нервная система его была перегружена, а сейчас Антон чувствовал ещё и приближение самого хренового из своих состояний. Расслабиться не помогли ни горячий душ, ни тёплое одеяло. Он уже ощущал лёгкую неприятную вибрацию в груди. Слух слишком резко реагировал на звуки, прорывавшиеся с улицы через некачественный стеклопакет. От каждого гудка или хлопка автомобильной двери хотелось забраться в какое-то тёмное, уютное место, где никто и ничто его не достанет. В последние месяцы таким местом для него были объятия Арсения. Впрочем, и приходили эти приступы тревоги и паники всё реже, когда Арс был рядом. Только сейчас его не было. Ни рядом, ни, кажется, вообще в его, Шаста, жизни.              Кончики пальцев стали холодными, и их приходилось согревать, хотя он знал, что это не поможет. Его накроет, уже накрывает. Антон резко сел на кровати и разблокировал телефон. Он смотрел на такой знакомый номер, но не решался нажать на вызов. Попытался набрать сообщение, но связная мысль не шла, а пальцы от напряжения дрожали, промахиваясь мимо клавиш.       Промучившись несколько минут, парень отшвырнул гаджет в изножье кровати и поднялся. В ногах чувствовалась ватная слабость, как и в руках, и в сознании. Он один на неизвестной ему трассе в неизвестной ему гостинице, а единственный, кто может привести его в чувство, находится за стеной, за всеми, сука, возможными стенами, и, кажется, вот-вот собирается вычеркнуть Антона из своей жизни. И Шаст понимал, что виноват сам. По крайней мере, отчасти.              Сделав несколько кругов по комнате, Антон понял, что ему быстро становится хуже. Что паника уже на пороге, а сделать с ней хоть что-то сейчас сможет только Арс. Снова схватив непослушными пальцами мобильник, Шаст нажал на вызов, обещая себе, что постарается не звучать слишком жалко. Насколько будет способен, разумеется. Но вместо обнадёживающих длинных гудков из динамиков зазвучал механический женский голос, предлагающий перезвонить позже. Он попытал удачу ещё раз, но оборвал вызов, лишь услышав женский голос снова. Антон бросил бесполезное устройство подальше от себя и, не особенно понимая, зачем делает это, вышел из номера.              В коридоре было прохладно. Окна в обоих концах оставались закрытыми, но непонятно откуда взявшийся ветерок гулял, забираясь под футболку. Шаст стоял у двери, за которой пару часов назад скрылся Арсений. Он почти не обращал внимания на прохладу, все мысли его были заняты внутренним спором, разгоравшимся с каждой секундой всё яростнее. Имеет ли он моральное право просить у Арса помощи, когда тот ясно дал понять, что не настроен на диалог? Наверное, нет. Скорее всего, нет! Когда человек закрывает перед тобой дверь, он, скорее всего, не хочет тебя видеть, слышать, и уж тем более решать твои ментальные проблемы. Но как же…              Антон бессильно привалился к холодной окрашенной в горчичный цвет стене. Под прикрытыми веками, как киноплёнка, крутился трогательный во всех смыслах видеоряд их с Арсением жизни. Как бы ни звучало нелепо, за последние недели, когда у Арсения усилились боли, это действительно стало их жизнью. Они не просто изо дня в день засыпали и просыпались вместе, они поддерживали друг друга, слушали и слышали, принимали решения, советовались, спорили, уступали или соглашались — они были. Сейчас же Антон сидел у двери, за которой Арсений, возможно, давно уже спал. Или смотрел маленький старый телевизор. Или ужинал. Без него. И, возможно, так теперь будет всегда.              От осознания этой простой истины стало ещё хуже. На лестнице что-то громко шлёпнулось, Антон крупно вздрогнул, обнимая себя руками в спасительном жесте. Ноги подвели, и он стал медленно сползать по стене, продолжая дрожать. Частое и поверхностное дыхание сбивалось на беззвучные всхлипы, хотя плакать он вовсе не собирался — глаза были сухими, нос не шмыгал. Только где-то глубоко внутри него какой-то другой Антон, схватив себя за кудрявую макушку обеими руками, кричал и бился от моральной боли, по степени интенсивности граничащей с болью физической. Он выл, пытаясь понять, неужели действительно заслужил такое жестокое наказание за практически невесомое проявление своих чувств? Неужели всё то время, что они провели вместе, это чувствовал только он один? Неужели Арс отвернётся от него из-за… Да ведь даже не случилось ничего! Там, в машине. В этом же дело? Ведь, если бы дело было в чём-то другом, Арс бы поделился с ним? Или нет? Или что ему вообще теперь думать? Как ложиться спать, не зная, застанет ли он утром Арсения здесь, или тот решит разрубить Гордиев узел, молча оставив его?              Отчаяние накатывало волнами. Антон захлёбывался в них, как захлёбываются в панике утопающие. Хорошо, что падать было некуда — он практически сидел на полу — иначе грохот от падения длинного худого тела был бы слышен на пару этажей. Но Шаст не падал. Он сидел, молча вцепившись в кудри, и дрожал, пытаясь выровнять дыхание.       Нет смысла сидеть здесь — Арс не хочет его видеть. Лучше всего сейчас просто добраться до кровати, лечь и потерять сознание. Но сил подняться не было. Шаст сделал пару попыток, но лишь потерял равновесие и чуть не оказался совсем на полу. В момент, когда он уже всерьёз решил, что подняться с колен будет проще, дверь за его плечом тихонько щёлкнула и приоткрылась.              В ту же секунду Антон понял, как глупо было находиться сейчас здесь! Как глупо было вообще приходить к двери человека, который чётко обозначил свою позицию. Как жалко и невменяемо он выглядел в эту секунду в глазах Арса. И вот теперь ему действительно захотелось плакать. От собственного бессилия перед своей проблемой. От того, как остро, оказывается, нуждается он в том, кто стоял прямо сейчас за его спиной, но…              — Тош, — сильные руки подхватили его и развернули. Арсений выглядел испуганным и взволнованным. Синие глаза выискивали причину его нахождения на полу у двери. И не было в них ни холода, ни насмешки, — Тош, что случилось? Ты чего здесь?              И Антон сдался, почувствовав себя в надёжных руках, почувствовав, что Арс действительно беспокоится о нём. Он, забыв о стыде и страхе, прильнул к широкой груди мужчины и крепко обхватил его руками. Вероятно, крупная дрожь его тела передалась Арсению, потому что тот тут же обнял его в ответ и стал с нажимом поглаживать, успокаивая.              — Ну-ну, Антош, — ладонь огладила плечи и спустилась к талии, — тише, тише. Давай-ка. Идём присядем, — он увлёк Шаста в номер, закрывая за ними дверь. Усадив его на кровать, Арсений сел рядом и снова обнял.              Поняв, что физических проблем у парня нет, и это просто очередной приступ, с которым они вместе быстро справятся, мужчина немного успокоился. Но лишь немного, потому что, кажется, он понимал, из-за чего этот приступ начался. Он и сам весь вечер переживал, что поступил неправильно, оставив Антона у соседней двери и не дав ему возможности понять хоть что-то. И весь вечер умудрялся убеждать себя, что так было правильно, так было необходимо. И лишь услышав непонятное ёрзание в коридоре, почувствовал настоящую тревогу. Которая, впрочем, не обманула — Антон выглядел ужасно. Ему было хуже, чем в их первую незапланированную встречу в новогоднюю ночь.              Красивые зелёные глаза, которым так шла улыбка, блестели и бегали из стороны в сторону, пытаясь найти хоть какой-то якорь. Губы подрагивали, как будто Антон собирался что-то сказать, но останавливал себя или не находил нужных слов. Слабые пальцы так отчаянно цеплялись за его, Арсения, плечи, что становилось не по себе. Сколько Антон вот так просидел под его дверью? Он, конечно же, наверняка, звонил, чтобы попросить помощи… Но Арсений умничка! Выключил телефон, чтобы оборвать ещё одну ниточку. И к чему это привело?              Антон обхватил его длинными руками, положив кудрявую голову на плечо, и держал так крепко, как держатся за спасательный круг. Не хотелось, невозможно было отпустить хоть на мгновение. Без этого человека, оказывается, действительно может быть хреново. Но с ним… Лёгкие поглаживания по спине и плечам, ставший таким родным аромат чужого парфюма и само присутствие Арса рядом действовали буквально чудотворно — тревога и ощущение неопределённости ещё не отступили, но ушла паника. Вместе с тем в лёгкие вернулся кислород. Руки ещё дрожали, но, по крайней мере, дрожь перестала бить всё его тело. Мысли стали возвращаться в стройный поток, и Антон наконец расслышал, что Арсений по-прежнему что-то говорит ему.              — …пугал меня, а? Зачем напугал? — почти ласковый голос ламинарным потоком струился в сознание, принося покой, — Ну ничего, — ладонь на его плече сжалась, — теперь всё позади. Мы сейчас со всем справимся. И всё будет хорошо…              Последние фразы вдруг больно укололи. Антон сжался и застыл. Сейчас справимся? Ничего? Всё хорошо? Эти слова казались действительно обидными. Антон отстранился и поднялся, глядя на Арсения с болью в глазах. Тот мгновенно понял, что его разозлило, но сказать в своё оправдание было нечего. Шаст как-то странно разглядывал своего, как он раньше считал, друга, а потом заговорил так тихо, что слова едва можно было разобрать. Но для Арсения они звучали громче любого крика.              — Всё хорошо, значит? — Антон опустил глаза, разглядывая пол, — хорошо, если всё хорошо. Я рад, если у тебя всё хорошо, только, — он снова посмотрел на Арсения, — знаешь, говорят, когда у человека всё хорошо, он может поделиться своей радостью с другом, и тот порадуется вместе с ним. Слышал о таком?              — Тош, я имел ввиду не то, — но договорить ему не дали.              — Ты просто бросил меня, Арс, — с горькой улыбкой хмыкнул Шаст, — и это звучит, как будто я семиклассница, — голос его стал громче из-за шквала эмоций, вихрем кружащихся в сознании, — я знаю! Но так не делается!              — Антош, пожалуйста, — Арсений предпринял ещё одну попытку объясниться, понимая, тем не менее, что сделать это всё-таки нужно было раньше.              — Я знаю, — Шаст опустил глаза, боясь увидеть реакцию на то, что собирался сказать дальше, — знаю, что там, в машине… Херовая была идея. Блять, я знаю, Арс, — повысил он голос, — что это была херовая идея! И я не должен был…              — Антон, остановись! — теперь повысил голос и Арсений. Он поднялся, встав напротив Антона. Нужно объяснить прямо сейчас, что Антон винит себя в его грехах, — Пожалуйста…              — Хорошо, — тот мгновенно стих, давая понять, что услышал, но Арс молчал, собираясь с мыслями, — Вот видишь, можно просто попросить меня остановиться, — он снова грустно улыбнулся, — и я бы остановился. Тогда. Не обязательно наказывать так, — он силился подобрать слова, — так сильно. Я допустил одну ошибку, Арс, всего одну, а ты, — Шаст сделал пару шагов в сторону мужчины, но тот, к его ужасу, также отступил назад, — А… Я понял.              — Нет, постой, — Арсений понял, как это выглядело со стороны, но было поздно, — Тош, всё не так! Дай мне минуту, я всё тебе расскажу.              — Только не приближайся, да? — горько шепнул, глядя в его глаза, Антон, — Ты добавить забыл.              — Антон! Господи! Да нет же, — вскинулся Арсений, подходя ближе, но всё ещё не касаясь, — проблема ведь не в тебе. Она во мне!              — О-о-о, блять, приехали! — махнул руками Антон, разворачиваясь к выходу, — между нами и не было ничего, а ты меня бросаешь этим ёбаным клише! Вот это, я считаю, победа!              — Да остановишься ты или нет? — Арсений вырос перед ним, не давая пройти к двери, — Если бы ты выслушал меня, ты многое понял бы, — Антон остановился, но глаза его теперь блуждали по стенам номера, не собираясь возвращаться к другу, — вернись, пожалуйста, в комнату.              Антон сам себе напоминал оловянного солдатика, которого ребёнок, наигравшись, забыл бросить в коробку к остальным. Он стоял, вытянувшись и застыв посреди гостиничной комнаты, и смотрел в грязное окно, за которым ярко светилась вечерняя трасса. В паре шагов от него стоял Арсений. Мужчина предложил снова присесть, но Антону казалось, что надолго он в этой комнате не задержится. Арс сбивчиво и быстро рассказывал о том, что видел внутри дома, что чувствовал и что вспомнил. Он говорил про какую-то долгую засуху, какие-то полевые цветы, костёр и ожившую кошку. Антон не понимал.              Он перевёл взгляд на мужчину, который в какой-то из их моментов стал, кажется, важнее если не всего, то очень многого. Мужчину, который своим спокойствием, непоколебимостью и улыбкой принёс покой в дом и душу Антона. И который, оказалось, умеет делать по-настоящему больно.              — Арс, прости, — Шаст зажмурил глаза и с силой потёр закрытые веки, — наверное, я сейчас не в состоянии понять, причём здесь кошка. Как может быть связана моя ошибка и какая-то кошка, — он покачал головой, но Арсений подскочил к нему, останавливая. Всё ещё не касаясь.              — Это напрямую связано, Тош, — видно было, что выработанные за месяцы рефлексы касаться Антона срабатывали и сейчас, но Арсений почему-то останавливал себя, — понимаешь? Напрямую. Это прозвучит бредово, но, — он вздохнул, — в общем, я могу воздействовать на разум и тело людей и, видимо, не только.              — Ну мне ли об этом не знать? — возмутился Шаст, но его перебили.              — Нет! Я не о наших сеансах говорю. Вернее, не только о них, а, — он смущённо и пристыженно опустил глаза, — ещё и о другом. В общем, Тош, там, в машине, когда ты чуть не…              — Чуть не поцеловал тебя, да, называй вещи своими именами, — не выдержал Антон, — и этот мой косяк не единственный, хотя и самый жёсткий. И мы оба это знаем.              — В общем, Тош, — Арсений набрался наконец смелости, — каждый раз это было не твоё желание.              — Чего? — от абсурдности прозвучавшего Антон на секунду даже забыл, что вообще-то злится, — Не моё… Что-о?!              — Это было не твоё желание, — тихо повторил Арсений, — каждый такой раз мы касались друг друга, помнишь? — услышав недоуменное «ну-у», он продолжил, — Так вот, это не ты хотел поцеловать меня. Это я хотел, чтобы ты поцеловал меня.              — Ты… Я… Что?? — Шаст, казалось, окончательно запутался в странных признаниях, — Арс, это звучит как сюр! Объясни, пожалуйста, по-другому.              — Ну как же ты не поймёшь? — Попов снова чуть не коснулся руки Антона, вовремя остановив себя, и это не укрылось от парня.              — Ты не трогаешь меня, — понял он вдруг, — не трогаешь, потому что придумал, что через прикосновения можешь внушить мне желание...              — Я не придумал, Антон! — мужчина сверкнул глазами, искренне негодуя, что тот не верит, — Каждый раз, когда я касался себя, мои желания передавались тебе, — он заговорил быстрее, для чего-то загибая пальцы, будто ведёт подсчёт своих аргументов, — я не знаю, как это работает. Я пока не понимаю, как этим управлять. Но я точно знаю, что это неправильно! Нельзя заставлять кого-то хотеть того, чего он на самом деле не хочет. Это неправильно. Я не могу так поступить с тобой. Поэтому и решил, что нужно держаться на расстоянии. И я знаю, как это сложно. Мне тоже нелегко, но я должен научиться контролировать… — в этот момент Антон, не дав закончить мысль, жестом остановил его.              — Ляг, — короткий приказ сопровождался кивком в сторону кровати. Арсений прежде, кажется, не слышал у него такого голоса, низкого, опасного, такой интонации, с которой не каждый решился бы спорить.              — Нет, Антон, я же говорю. Мне нельзя касаться тебя, а тебе, — но тот поймал его взгляд и, не отпуская, повторил:              — Ляг.              Когда Арсений выполнил то, о чём его просили, Антон подошёл к нему и опёрся коленом о край кровати.              — Я не буду касаться тебя. Ты — меня, — он выглядел очень уставшим и морально выжатым, но это не уменьшало решительности в его взгляде, — для чистоты эксперимента. А я расскажу тебе, что почувствую.              — Погоди, — Арсений попытался снова встать, но Шаст навис над ним, упираясь руками в подушку по обе стороны от его головы. Колени он поставил так, чтобы ни одно из них не касалось чужих бёдер, — А вдруг я могу влиять на тебя, не касаясь! Что, если…              — Арс! — чуть громче остановил его Шастун, качая головой. Зелёные глаза скользнули по напряжённому лицу, останавливаясь на губах, — Молю тебя, заткнись, — он тихо усмехнулся, — колдун, блять!              — Тош, пожалуйста…              — Мы не касаемся друг друга, — повторил парень, — а теперь слушай, — он опустил голову, почти касаясь губами скулы Арсения, и глубоко вдохнул аромат его парфюма, — я давно уже знаю, как ты ощущаешься, — он опустился ниже, вдыхая у самой шеи, — когда успокаиваешь меня. Я не сразу понял. Это как слушать вату.              — Слушать вату? — Арсений не понимал, его подводит слух, или просто кровь уже отхлынула от жизненно важных органов из-за того, что делал сейчас Антон. Тёплое дыхание так явно ощущалось кожей, но за этим не следовало прикосновений — это распаляло, заставляло желать большего.              — Да, — выдохнул Антон почти на ухо, — когда ты действительно копаешься во моей башке, это чувствуется, как вата, — его дыхание скользнуло по шее Арсения, чтобы приняться столь же изыскано терзать другое ухо, — голова как будто немеет, и очень хочется спать.              — Ты чувствовал это? — руки непроизвольно сжали покрывало. Пытаясь согнать наваждение, Арсений старался переключить свои мысли на волну рационального разговора, — Чувствовал всё это время?              — Не сразу. Но я точно знаю, когда ты внутри моей головы, — кончик его носа теперь едва не касался ворота чужой футболки, — Знаю, когда ты что-то делаешь в моей голове.              — Антон, пожалуйста, — взмолился Арсений, не в силах продолжать это. Слишком много ощущений. Слишком мало.              — Но сейчас, Арс, — губы скользнули над ключицей, очерчивая её контур, — сейчас это не ты, — дыхание обожгло чувствительное место у самой шеи, — не ты это делаешь, — Антон снова навис над его лицом, глядя прямо в глаза, — а я.              Руки Арсения дёрнулись, готовые обвить, сжать Антона и прижать к себе, но тот покачал головой.              — Нет, Арс, нельзя, — шепнул он в самые губы, — и мы будем продолжать до тех пор, пока ты не поймёшь...              — Тош, я с ума сойду, — это не было неправдой. Арсений чувствовал, как сильно его ведёт от такого Антона. Связные мысли кончились, и он просто гипнотизировал полные красивые губы.              — Я просто хочу, чтоб ты понял, — они почти соприкасались губами, — что ты не можешь внушить мне это, — и он толкнулся бёдрами, позволяя мужчине под ним ощутить силу своего возбуждения. Первое прикосновение, первая короткая мучительная ласка заставила дрогнуть обоих. Арсений шумно и рвано выдохнул, рванув покрывало под собой, но так и не давая волю рукам. Антон, получив это незначительное трение, ощутил, как сильно ответное желание, и, не успев удержать себя, толкнулся снова. На этот раз оба не сдержали жарких стонов, и Арсений подался бёдрами навстречу.              — Арс, пожалуйста, — шёпотом взмолился Антон, — скажи, что этого достаточно. Что ты больше не думаешь, что заставляешь меня, — ещё одно короткое и резкое движение, — потому что мне нужно чувствовать тебя. Твои руки. Скажи…              — Господи, Антош, — услышав это, Арсений наконец с силой прижал его к себе, накрывая красивые губы жарким поцелуем. Антон с гортанным стоном ответил на ласку и стал ритмично и с нажимом вдавливать его в постель, чувствуя ответные толчки упругой плоти, спрятанной под тканью брюк. Движения становились резче с каждой секундой, и давление ненужной сейчас одежды создавало неприятное трение, слишком грубое для нежной, чувствительной кожи. Антон отстранился и, глядя Арсению в глаза, стащил с себя футболку. Синий взгляд потемнел, когда руки Шаста потянули и его футболку наверх.              — Сними, — шепнул Антон. Арс подчинился, рывком сняв с себя вещь. А длинные пальцы тем времени уже справлялись с поясом его брюк, — Это тоже.              — Тош, — мужчина задыхался от возбуждения, видя Антона таким распаленным, жаждущим, пьяняще красивым, — и ты.              Лишившись последнего элемента одежды, Антон снова навис над Арсением, целуя его. Целуя так, как хотел давно. И в этом поцелуе было так много. Он рассказывал о том, что чувствовал всё это время. Рассказывал, как страшно было представить, что их больше нет. Что всё закончилось, даже не начавшись. Он отдавал с этим поцелуем всего себя и собирался прямо сейчас получить Арса взамен. Антон взял его кисти рук и положил на свою талию, одновременно вжимаясь в его крепкое тело своим.              — Держи меня, Арс, — шептал он, отстранившись так незначительно, что можно было только вдохнуть, — мне нужно, — он толкнулся ещё и ещё раз, ощущая, с каким желанием отвечает ему Арсений, — чувствовать твои руки.              — Да, Тош, — мужчина скользнул ниже и с силой сжал упругие ягодицы, — вот так?              — Да! — вскрикнул Антон, получив желаемое. Движения их набирали скорость и сбивались с ритма, поцелуи обрывались короткими неконтролируемыми стонами удовольствия, когда два разгорячённых налитых члена сталкивались, подрагивая и пульсируя, заставляя мужчин снова и снова искать этих ощущений.              Антон опустил глаза вниз и увидел, как идеально они подходят друг другу. Члены стали скользкими от возбуждения. Это слияние было восхитительным, и Антон чувствовал приближающийся оргазм. Он слышал, как Арсений сбивчиво шептал его имя, всё ещё не отпуская из плена своих сильных рук. Видел, как искажается страстью его лицо, и понимал, что не видел ничего прекраснее за всю свою жизнь. Антон обхватил длинными пальцами оба их члена и несколько раз провёл по всей длине, заставляя Арса вскрикивать от неожиданно усилившегося наслаждения. Звуки влажного скольжения плоти о плоть сводили с ума, протяжные стоны Арсения под ним закидывали за грань. В момент, когда мужчина снова вскрикнул и увлёк его в развязный влажный поцелуй, Антон почувствовал, как член Арсения в его ладони становится каменно-твёрдым. Его плоть отреагировала моментально, окаменев и став ещё более чувствительной. Антон несколько раз с нажимом провёл плотным кольцом пальцев вниз до оснований и, глядя в синие глаза Арсения, кончил, пачкая тому живот и грудь.              Арс чувствовал, как тёплые капли оседают на его коже, и прямо сейчас он отдал бы всё, чтобы продлить эти секунды. Антон прожил самые сладкие мгновения, на его глазах, и это приближало развязку для него с невероятной силой. Но если в этот миг Арсений ещё ходил по самой грани, то в следующий, когда Антон рывком опустился вниз и обхватил уже пульсирующую головку губами, несколько раз проведя по верхушке кончиком языка, он сорвался в эту пропасть, не успев толком подумать, что кончает Антону прямо в его горячий рот. Он раз за разом толкался во влажное тепло, продлевая пик, насколько мог, пока не осознал, что делает.              Он распахнул глаза, с ужасом уставившись на Антона в ожидании осуждения, но тот лишь отстранился, выпустив постепенно опадающий член, и, смущённо утерев остатки семени с губ, робко улыбнулся. Арсений, ещё не отошедший от только что прожитого оргазма, привлёк Антона к себе и страстно поцеловал, не смущаясь ни собственного вкуса на языке, ни самого проявления чувств. Решение целовать Антона при любом удобном случае как-то само собой сформировалось в сознании. И это было одной из последних связных мыслей, прежде чем оба они, не выпуская друг друга из объятий, крепко уснули.              Стартовав домой на следующий день, мужчины некоторое время ехали молча. Тишина на этот раз была спокойной, не опасной. Арс аккуратно вёл машину, Антон просто был рядом, изредка поглядывая на него, окутанного яркими весенними солнечными лучами. Не было больше страха потерять. За прошедшие ночь и утро словами и без слов было сказано всё, чтобы каждый из них знал, что другой не оставит, не уйдёт. Сложности преодолимы, проблемы решаемы, если встречать их вместе. Даже сомнения Арса по поводу его вновь приобретённых сил Антон смог успокоить хоть немного.              — Мы разберёмся, Арс, — обещал он, глядя в любимые глаза, — и больше, видимо, не нужно ходить по врачам, да? Вторая ночь без боли. Бабушка показала тебе, что хотела, и больше не тревожит.              Арсений всё ещё не разделял этого энтузиазма, но верил, что Антон абсолютно серьёзен. Шаст не поднял его на смех со всей этой историей, не назвал психом, не отвернулся. Он был рядом на каждом шагу, поддерживал и пытался понять. На секунду Попов вспомнил, как ужасно оба они чувствовали себя, оставшись порознь, и неосознанно нахмурился, вглядываясь в дорогу. Антон заметил это и тихо пообещал:              — С любой хернёй разберёмся, Арс, — он нежно коснулся пальцев на рычаге коробки передач, — с любой.              Арсений с надеждой посмотрел в любимые зелёные глаза и улыбнулся, возвращаясь к дороге. Из динамиков магнитолы негромко мурлыкала музыка, с неба светило яркое солнце, оба они тепло улыбались каждый своим мыслям. На заднем сидении среди немногочисленных взятых с собой вещей лежала старая записная книжка.

*** ***

      Над пересохшей потрескавшейся землёй колыхался чад. Разбитая и вытоптанная копытами дорожка, бежавшая через огромное поле, была покрыта толстым слоем серой пыли. От каждого движения та превращалась в невесомую дымку, и унять её было нечем. Последняя лужица в самой глубокой канавке где-то среди деревьев за селом иссохла много дней назад, а дождей всё ещё не предвиделось. Небо было голубым и чистым, «радуя» жителей деревушки ярким и жарким солнышком уже несколько недель подряд.               Хорошая погода поначалу всех воодушевила — под солнцем да без дождей и дела спорились, и настроение было по-настоящему летним. Но ко второму месяцу жара начала утомлять, а позже и вовсе измотала. Озерцо на краю селения быстро пересыхало, грозясь лишить жителей последней отрады — искупаться после тяжёлого трудового дня. Колодцы мельчали на глазах — вёдра скребли по дну, донося наверх с каждым днём всё меньше воды. Люди изнывали от усталости и удушья. Болячки обострялись, забирая хилых стариков в лучший, как всем хотелось верить, мир. Домашняя скотина маялась. В огородах пожухли даже сорняки. Выходить знойным днём на полевые работы теперь решались только самые отважные или отчаявшиеся. Даже бодро стоявшие поначалу полевые цветы и зерновые приуныли и опустили макушки.               За последний месяц деревня потеряла два амбара с запасами. Шальная ли искра, криво брошенный окурок или оставленная под ярким солнцем стекляшка — никто не знал. Да и не важно это было. Зерна не вернёшь… Жители всерьёз волновались. Разговоры всё чаще завершались неутешительным выводом, что предстоящая зима станет самой голодной за много лет. Да только толку в тех разговорах было мало. Нет дождей — нет урожая, говори или не говори о том.               По пыльной дороге, поднимая ураганы серой пыли, бежал мальчишка. Маленькие ножки давно стали цвета земли, лёгкие шорты требовали тщательной стирки, а панамка, бывшая некогда беленькой, покрылась следами и разводами от пальчиков. Мальчик часто утирал выступавший на лбу пот, марая личико. Мальчик был счастлив. Среди поникших трав он наконец увидел свою цель. Подбежав к облачку жёлтых малюсеньких цветочков, он внимательно рассмотрел находку и, обернувшись назад, громко закричал:               — Бабушка! Бабушка, — он нетерпеливыми жестами поторапливал, — я нашёл! Нашёл! Они здесь!               К нему медленно ковыляла пожилая женщина. Грубые, видавшие виды сандалии были такими же пыльными, как и подол её длинной юбки. Старый, как сама женщина, платок пропитался потом и совсем не защищал от палящих солнечных лучей глаза, зато прятал накрепко заплетённые седые и жидкие косы. В кармане испачканного старого передника позвякивали ножницы. На поясе висела пустая плетёная авоська. Женщина улыбалась мальчику.               — Это они же? Они? Я нашёл их, — мальчик чуть не подпрыгивал от радости, — нашёл! Смотри!               Женщина подошла и вгляделась, пропустив меж крючковатых пальцев тонкие стебельки. Мальчишка, замерев в ожидании вердикта, смотрел, как тонкие лучики морщинок у её глаз вдруг побежали к вискам. Женщина улыбнулась.               — Они, Арсюшка, — ножницы звякнули, когда она принялась срезать цветы, выбирая их по какому-то ей одной известному принципу, — правильно нашёл. Молодчина малец. Вот мы с тобой-то теперь справимся ввечеру.               Маленький Арсений не понимал, с чем ещё они должны справиться сегодня, кроме своих обычных дел у дома, но особенного внимания словам бабушки не придавал. Он, оставив её на секунду, оглядел бескрайнее поле, а уже через секунду с радостным воплем мчался за белой юркой капустницей, пробуя поймать беднягу маленькими ладошками. Всё было тщетно — изворотливая бабочка так и норовила ускользнуть из-под самых пальчиков, взлетая всё выше и выше. Арсений пытался подпрыгнуть выше, так, чтобы дотянуться наконец до неё, но…               То ли старый корень, то ли накрепко высохший от застойной жары вьюн вдруг буквально схватил маленькую ножку, да так сильно дёрнул, что охотник и заметить не успел, как оказался на пыльной ухабистой дорожке. Конечно же, на самом деле никто его не хватал — мальчик просто не заметил, что под ногами что-то есть, и вместе со всем своим охотничьим азартом шлёпнулся на закорелую землю, больно побив маленькую грязную коленку.               От боли захотелось громко разреветься. Непрошенные слёзки уже скопились в обиженных на весь мир глазах. И ну бы её, эту бабочку! Чего разлеталась тут? Арсений проводил взглядом насмехавшуюся над ним в своём лёгком танце капустницу и посмотрел на коленку — пыльно-красная ссадина уже начинала набухать и сочиться. Крупная капля собралась на самой большой ранке и вот-вот должна была скатиться по испачканной коже, когда Арсюша, с досадой отвёл от неё взгляд. Он посмотрел на землю меж поникших на солнцепёке стеблей и охнул. На серой, запыленной и истоптанной земле лежало, чуть дыша, такое же серое и такое же запыленное пушистое тельце.               — Бабушка! — заверещал мальчик, поднимая голову, — Бабушка! Иди сюда! Скорее!               Женщина вскинула голову, услышав перепуганный крик внука. Бросив своё занятие, она в меру своих возможностей заторопилась в сторону Арсения. Тот, тем временем, раздвинул худые стебли над своей находкой и уселся над ней, разглядывая чуть заметно подрагивающий бочок.               — Ты чего кричишь? — по-старчески ворчала женщина, приближаясь, — Живой же! Здоровый! Напужал бабу!               — Бабушка, — оборвал её внук, — смотри! Тут киса.               Женщина подошла ближе и глянула через маленькое плечико на землю. Отощавшая, иссохшая и, видно, болезная кошка лежала здесь не первый час — настоящего цвета шерсти было не разглядеть, чуть приоткрытые глаза-щёлочки уже не пытались следить за чужими движениями, а пузико под рёбрами вздрагивало от дыхания так мелко и часто, что сомнений в её дальнейшей судьбе с каждой секундой становилось меньше. Что приключилось с мохнатой животиной — было не ясно. Может лошади под копыто попалась, может от собаки не ушла, а может какая кошачья хворь напала. Прожившая долгую и полную самых разных событий жизнь Аглая выпрямилась, махнув рукой.               — А, — выдохнула она, понимая, что нет смысла даже пытаться, — брось, Арсенька, — она устало потёрла кулаком поясницу, — не жилец твоя киса.               Мальчик изумлённо и испуганно посмотрел на бабушку.               — Бабушка, — теперь красивые синие глазки действительно заблестели от набежавшей влаги, — давай поможем ей! Она же, — крупная, почти «крокодилья» слеза побежала по грязной щёчке, — живая…               Старые глаза испытующе оглядели расстроенного мальчишку, и что-то во взгляде Аглаи вдруг изменилось. Её шестилетний внук так сильно желал этому полумёртвому зверьку жизни… До слёз таких искренних, таких горьких. Женщина крепко задумалась. А если уже пришло время посмотреть, верно ли указывали на него звёзды при рождении? Аглае и самой было до жути интересно, права ли она была, увидев его впервые. Однако, видевшая жизнь, она понимала, что сила может проявиться слишком рано. Рано — плохо. Мальчишка не выдержит. Но синие глаза так умоляюще смотрели на неё…               — Ладно, — женщина постаралась не выказывать особенного интереса к кошке, — хочешь — бери с собой. Только не так! — она остановила потянувшиеся ручонки жестом, — Аккуратно под низ бери, — Аглая дождалась, пока внучок поднимет животное, — и неси да не тряси! Это табе не мешок!               Она медленно шла позади, глядя, как осторожно её Арсюшка несёт полудохлую кошку. Мальчик ступал аккуратно, выбирая дорогу, и действительно старался не трясти пострадавшую. Аглая была уверена, что его силёнок, если они есть, уже сейчас должно хватить, чтобы суметь помочь.               Аглая постелила им на печной лежанке. Арсенька не выпускал кошку из ручонок, отказавшись от еды и воды. Он раз за разом спрашивал бабушку, что нужно сделать, чтобы киса опять ожила, да только Аглае сложно было объяснить. То, что жило в нём с самого его рождения, было так далеко от того, чем владела она. Старой ведьме было проще облегчить кошке страдания, отпустив измученную душонку. Но Арсений... Он был не таким. Иногда Аглае казалось, что она своими глазами видит яркий свет, исходящий от внука. Она была рада, что мальчик будет светлым, но она же и грустила, ведь на яркий свет так часто летит всякая дрянь.               Тогда-то, стоя у печной лежанки рядом с пытающимся из ложечки напоить чуть живую кошку внуком, Аглая поклялась самой себе, что не оставит его. Не бросит одного разбираться со своим непрошенным даром. Или проклятием — тут уж как посмотреть. Только бы дотянуть, дожить до дня, когда это придёт. И когда он сам будет готов. Только бы дожить...               — Бабушка, что мне сделать, чтобы она открыла глазки?  – в который раз услышав один и тот же вопрос, женщина вздохнула. Она попробует. Всего лишь чуть-чуть поможет ему.               — Ты, знаешь что, Арсюшка, — присев рядом, начала она тихо, — водички ей дал? Дал. А теперь ложись-ка да обними её за бочок, — она уложила его ручку на кошку, усмехнувшись про себя.               Мамка твоя — дурёха — уже с ударом бы валялась, узнай, что я дала тебе чужую кошку трогать. Глупая. Всё думает, что есть какая-то болячка, которой я бы боялась. А нет её. Нет такой. На любую дрянь у меня управа найдётся.               Арсений осторожно приобнял кошку, как показывала бабушка. Пушистый комок по-прежнему не шевелился и едва дышал. Мальчик вопросительно посмотрел на женщину.               — Бабуль, а дальше-то что?               — А дальше, — её голос стал ещё тише, — закрой глазки, — Арсений зажмурился, — и сильно-сильно пожелай кошечке здоровья, — она не знала, как объяснить, что именно нужно делать, но верила, что сила сама подскажет ему, — представь, как она здоровенькая, ласковая играется с тобой. Как мурлычет вечером на коленках. Как бодается, когда ты её угощаешь.               Арсений улыбался, под закрытыми веками разглядывая нарисованные бабулей картинки. Он видел, как мягкие лапки цепляются за блестящий фантик на верёвочке. Как подрагивают длинные белые усики от мягкой ласки, когда он гладит пушистую макушку. Как звучит тоненький протяжный «мяв», пока он сам отрезает для неё кусочек колбаски. В голове вдруг едва заметно зашумел ветерок. Арсению бы насторожиться, но ветер был таким редким гостем в последние недели, что мальчик только улыбнулся и тихо, не открывая глаз, прошептал:               — Бабуль, а как мы её назовём, когда она проснётся?               — А как скажешь, — тихо ответила женщина, поднимаясь на ноги, — так и назовём. Хоть Марфой.               Она тихо ступала к двери. Осторожно, чтобы не спугнуть надвигающийся на внука сон. Аглая знала, как сильно Арсенька хочет, чтобы кошка выжила, а значит и сил отдаст много. И будет внучок спать, пока сама она займётся исполнением обещанного утром. Смешно делалось от того, как всё ещё боялись её местные.               — Боялись, а за помощью пришли... И нужное принесли, — думала про себя ведьма, распаковывая свёрток с бутылкой, — Ну и рожа у Микитича была! Что дитё малое кривился! — она пребывала в прекрасном настроении, кое всегда приходило, когда появлялся повод обратиться к своей тёмной стороне. Она всей душой любила то, чем занималась. Душой, что, казалось, способна поглощать солнечный свет, такой чёрной она была.                      Арсений проснулся, когда луч закатного солнца упал на закрытые веки через кухонное окно. Под рукой, всё ещё не шевелясь, лежала кошка, которую, кажется, бабушка назвала Марфой. Или это он придумал? Арсений не помнил. Он осторожно погладил её и ещё раз представил, как она снова станет живой и здоровой. Как говорила бабушка. В голове немножко шумело, а в теле ощущалась непривычная слабость. Наверное, этому не стоило удивляться, ведь он проспал целых полдня. Мальчик осторожно сполз на пол и прошлёпал босыми ножками к двери.               У самого края их холма горел высоченный костёр. Арсений удивился — и зачем бабуля развела огонь, когда на улице такая жара и сушь? В пламени что-то звонко потрескивало, рассыпаясь искрами во все стороны. На фоне закатного неба это выглядело жутковато, но мальчик не мог отвести глаз. Вокруг костра в странном завораживающем танце кружила бабушка Аглая. Она напевала что-то красивое, но непонятное его слуху, и выглядела не той старенькой уставшей бабулей, какой была днём. Бабушка словно помолодела и горела изнутри каким-то незнакомым огнём. Она то и дело горстями подкидывала в костёр что-то, от чего искр становилось всё больше, а пламя разгоралось всё ярче. И пела. Протяжно, непонятно, но по-своему красиво.               Арсений глянул на небо. Такая непривычная картина — впервые за несколько недель небосвод был затянут тяжёлыми низкими тучами. Подул ветер. Бабушка запела громче. Она подняла с земли ту самую бутыль, что вручил ей утром хмурый мужчина, откупорила плотную пробку и щедро плеснула какой-то густой тёмной жидкости прямо в огонь. Пламя взвилось, казалось, к самым облакам. В небе ярко блеснула молния и послышался далёкий, но угрожающий раскат грома. Деревья на склоне и у подножья холма зашумели кронами. Посевы в поле пошли волнами, склоняясь под потоками воздуха. Наконец повеяло прохладой и свежестью.               Первые крупные капли звонко застучали по крыше. Они шлёпались на пыльную дорогу, увядшую зелень и тёмную макушку мальчика. Бабушка перестала петь и, улыбаясь, подставила морщинистое лицо дождю. Арсений радостно смеялся и тянул ручонки, чтобы поймать побольше капелек. Молния блеснула снова. Снова послышался гром. В дальнем углу печной лежанки, застеленной старым покрывалом, распахнулись два жёлтых глаза.