— Мармеладку?

Они так и не поговорили нормально после того, как Фламбе узнал, кто сжёг ему брови. Из-за кого Малевола хихикает над ним вот уже месяц, а Блейзер сочувственно предлагает контакты своего визажиста, говоря что-то о том, что в этом нет ничего зазорного. Он, конечно, приходил к Роберту домой. Но не как обычно — чтобы напиться вместе и посмотреть какую-нибудь херню по новенькому телевизору, не сильно обращая внимания на сюжет. Так, чисто пару раз заехать по роже, бросив пару оскорблений напоследок, чтобы потом уйти. О, характер у его парня был огненным. Иронично, не так ли? Роберт, честно признаться, сам не успел понять, как они перешли от «ну, мы иногда сосемся после работы на парковке» к «Роб, я купил тебе матрас, потому что у меня болит жопа спать на твоем сраном полу». Это произошло незаметно. Частыми планерками в конференц-залах, разговорами на маленькой кухне и смущающими встречами в толчке. Словом, у Роба не было ни единого шанса изначально — как минимум потому, что Фламбе начисто игнорирует всю одежду, кроме своего костюма, даже по дому разгуливая в этом трико. Нет, серьезно, Роберт пытался дарить ему нормальные вещи: футболки, рубашки и даже пару уродливых свитеров, но он продолжал настаивать на том, что его костюм — верх его гениальности, как дизайнера, и снимет его он только в гробу. Незаметно Фламбе стал пугающе важной частичкой в мозаике его жизни — настолько, что без привычного «спокойной ночи, долбоеб, надеюсь, Бекон напердит тебе под нос» уже тяжело заснуть. И это проблема. Роберту хочется вернуть спокойный сон. Роберту хочется перестать засыпать одному снова. Он уже пытался исправить ситуацию, подарив Фламбе какие-то переводные наклейки в виде бровей, посоветованные Невидивой, но он почему-то обиделся. Черта с два Роберт опять поведется на ее «большой опыт в сердечных делах, уж поверь». Они так и не поговорили. Фламбе узнал случайно. Роб не успел признаться лично — не до этого было. И сейчас он чувствует себя виноватым. Заставил открыться всех, но не сделал этого сам. Идиот. У Фламбе есть право злиться на него, и Роберт это прекрасно понимает. К своему же сожалению. Он не знает, насколько обида серьезная, но, стоя вечером перед дверью его дома, готовится к самому худшему варианту развития событий. Как минимум в кармане куртки лежат огнеупорные перчатки — просто на всякий случай. Вдруг обнимашки пойдут не по плану? Как максимум — у Роба с собой корзина с дольками дыни. Да, спиздил. Но проявил же заботу — Фламбе отказывался питаться чем-то, кроме пива и фастфуда. Разве это не то, что должен сделать заботливый и чуткий бойфренд? Каждый раз, когда Роб спрашивает у него, откуда он берет столько белка для ежедневных тренировок, натыкается на загадочный взгляд. И он явно не хочет знать ответа. Хотя бы потому, что знает уже. И что в любой из этих моментов рядом может оказаться Невидива, и тогда весь офис узнает и о правильных белковых диетах, и о позах, и о том, что сидения в машине Фламбе пиздец какие неудобные, вообще-то. Роберт усмехается своим же мыслям. Первый раз они поцеловались в спорт-зале. Видели только штанги — он проверял. Не то чтобы это спасло от слухов и «эй, Роб, попроси своего любовника не пиздить мои сэндвичи из холодильника», но так было спокойнее. Это произошло случайно — Фламбе, прижавший его к стене очевидно в порыве злости (по крайней мере, именно так он и говорил), просто не рассчитал расстояния между их лицами. Примерно после того, как в очередной раз назвал его «маленьким дохлым котенком». Не рассчитал расстояния и, так просто случайно вышло, честное слово, упал своими губами на его. Неуклюжесть во плоти. Чувства Фламбе всегда были загадкой только для него самого. Роберт начал догадываться ещё на моменте, когда он, крайне пьяный и веселый, что-то выл со сцены в баре о том, какая Роб сучка. Он ненавидел эту песню хотя бы за то, что теперь она звучала каждый сраный раз, когда он приходил на работу — рядом всегда оказывался кто-то из добродушных коллег. Спасибо большое, когда-нибудь Роберт обязательно утопит их телефоны в сортире. Но ладно, хорошо, он готов признать, что это было смешно. Кроме момента с его эректильной дисфункцией. Это было немного обидно. Фламбе, конечно же, совершенно случайно поцеловал его тогда, но тем же вечером он точно не караулил Роберта на парковке, чтобы поцеловаться уже по-нормальному. С того момента это стало их небольшой традицией — всегда под предлогом «случайно». Совершенно случайно каждый день Фламбе задерживался на лишние пятнадцать минут, чтобы дождаться официального конца рабочего дня. Даже Сонар успел заметить, тоже частый пользователь парковки, чтоб его. По словам Блейзер, шокированным уборщицам приходится платить надбавку за маленькую странность Сонара. Но это добавляло своеобразной романтики. В те моменты, когда Сонар не листал тиктоки за соседней машиной от скуки, пока портил кому-то шины. Недокуренная сигарета тушится о подошву ботинка и летит куда-то в сторону мусорки. Роберт не попал в цель еще ни разу. Он вздыхает, собирается с мыслями и открывает дверь. От смерти с подпаленной задницей отделяет теперь только лифт. Примерно тридцать секунд на подумать. Черт, он думал всю ночь об этом, пролил себе на штаны две чашки кофе с утра, подбирая фразы, но теперь голова предательски пустая. Ни единой мысли, с чего начать и что сказать. Роберт закусывает нижнюю губу и хмурит брови. С тем, что ему сегодня в любом случае дадут по роже, он уже смирился, — знал, на что шел. Их отношения всегда походили на бойцовский клуб с алиэкспресса. Но хотелось бы, чтобы это было не «пошел нахрен, не хочу тебя видеть» удар, а «ты гандон, каких поискать, но я попробую с этим как-то жить» удар. Потому что даже на полу спать уютнее, чем одному на этом долбанном матрасе. Лифт пищит, готовя его ко встрече с неизбежным. Так. Вдох-выдох. Не убьет же он Роберта, да? Максимум пара недель в больничке, не так уж и страшно. Рука зависает над дверью в нерешительности. А потом он стучит, пытаясь прислушаться к происходящему за дверью — услышать шаги или хотя бы раздраженное «пошел нахуй», но… ничего. Кажется, его план по примирению только что с треском провалился. Серьезно, Роб ждет еще минут пять, но по ту сторону гробовая тишина, сообщающая ему о том, что он проебался. Искать Фламбе — дохлый номер, с одинаковым успехом он может сейчас как валяться пьяным в очередном баре, так и по приколу поджигать склады на окраине города. Они об этом говорили — никаких жертв, но если очень хочется, то чтобы никто не видел. Роберт ни на что не надеется, но все равно ему пишет. «Ты где?» «Я вроде как пришел извиняться» «У меня даже дыня есть» Ответа ожидаемо нет. Стоять дальше перед закрытой дверью смысла нет. Холодный ветер обжигает щеки, когда он выходит на улицу. Корзину он оставил наверху. Наверное, не стоило ожидать, что советы Невидивы или Феномачо действительно ему помогут, но… Черт, он хотя бы попытался — для человека, ни разу не состоявшего в хоть сколько-нибудь серьезных отношениях, это уже прогресс. Хотя с каждой минутой Роберт все больше думает о том, что Феномачо просто заебался есть это все в одиночку — в конце концов, помогла ли эта сраная дыня ему самому? Едва ли. Меньше всего хочется идти сейчас домой, там мерзко и одиноко — Даже Бекона забрал Чейз под предлогом того, что ребенок не должен видеть ссор родителей. Роберт думает о возможности переночевать на работе, когда телефон оживает уведомлением. Это совершенно точно не Фламбе — наверняка очередная тупая реклама. «Дыню свою себе в жопу засунь и прокрути» Ага. Это совершенно точно Фламбе. «Думаешь, поместится?» «Я пока не готов к таким экспериментам в постели, пупсик» «Пошел нахуй» «Я не могу тебя найти :(» Роберт улыбается, слишком ярко представляя, как Фламбе сейчас наверняка закатывает глаза в ответ на его сообщения — его бесит все, что не вписывается в придуманные им же рамки маскулинности. И поэтому вести себя так становится еще забавнее. Что ж, кажется, это был не лучший способ сказать «прости меня» — сообщения остаются без ответа. Но определенного успеха Роб добился все равно: ему хотя бы начали отвечать. *** Начальству не нравилось, что он использует офис как отель, ночуя здесь каждый раз, когда лень идти домой. В таком случае, пусть поднимут ему зарплату, чтобы Роберт мог позволить себе такси, и никаких претензий. На этом диалог обычно заканчивался. Ночью здесь почти уютно. Больничная койка используется как кровать, а если пару раз ударить по автомату со снеками, то можно рассчитывать на бесплатный ужин. За это не должны выписывать штраф, если ты голодный. Роберт как раз пытается добыть себе еду, когда слышит посторонний шум. Приходится перестать мучить автомат, чтобы прислушаться. Он совершенно точно был здесь один, когда приходил — спала даже охрана на входе. Сначала грохот, затем шаги. Тихие, но уверенные. Каков шанс, что это не кто-то из своих? Роберт не знает, но на всякий случай берет кружку недопитого кофе со стола. Не то чтобы грозное оружие, да-да, он в курсе. Шаги затихают рядом с открытой дверью, где-то внутри сжимается неприятный комок ожидания, подталкивающий его первому посмотреть на нежданного гостя и профилактически запустить в него кружкой, но… Затем из проема высовывается знакомая башка. С недовольным лицом (как всегда) и подпаленными бровями (ну, не совсем, как всегда) башка. — Кружку на место поставь, долбоеб, — хмурится Фламбе, видимо, помня предыдущий опыт с макаронами у себя на лице. У Роберта язык любви такой, ничего личного. Но кружку все равно убирает. Не нужны им лишние фаер-шоу. — И я тоже рад тебя видеть, — криво улыбается Роберт и протягивает ему пачку мармелада, которую успел вытрясти из автомата: — Романтический ужин? — Хуевая у тебя романтика, — фыркает Фламбе, в очередной раз намекая на все-мы-знаем-что. — Во-первых, я уже извинился за это. Во-вторых, сам хорош, ведешь себя как пубертатная язва. Фламбе цокает, закатывает глаза — словом, выглядит как обычно. Окей, они уже на полпути к примирению, если на Робе до сих пор не догорает его одежда. Внушает надежду! Он продолжает: — Серьезно, я хотел признаться, но… — Но? — Побоялся, что после этого окажусь в канаве. Ты, знаешь, весьма вспыльчивый, — Роберт усмехается. Поначалу ему казалось это отталкивающим, раздражающим, ну, знаете, не всем нравится, когда твой завтрак сжигают просто из вредности, а в ящике стола ты находишь красные кружевные стринги с запиской «твой размерчик», но… Окей, в последнее время ему это действительно кажется забавным, и это еще одна причина в его списке «почему я не хочу с тобой ссориться, гадина». Роберт привык к этому. Роберт привык к Фламбе и его тупым приколам, черт, он искренне считает, что Фламбе хорошо поет — а это уже нихуя себе! Роберт привык к тому, что в его жизни появился кто-то, кто ее скрашивал. С кем можно засыпать почти в обнимку. Почти — потому что «фу, Роб, откатись подальше, это по-пидорски». И потому что «я гей, а не пидор, это разные вещи, тупой ты нормис». Роберт привык после работы идти на выход к парковке, плевать, что у него нет машины, зато там есть Фламбе, который искренне восхищается, как он открывает пиво глазом. Люди — рабы привычек, и Роберт совсем не супергерой, он обычный человек. — Боже, сотри со своего лица это выражение, — голос Фламбе выдергивает его из мыслей и воспоминаний. — Я на твою смазливую рожу не куплюсь. — А я думал, ты уже, — притворно вздыхает Роберт, раздумывая, обидеться ли ему в ответ — для баланса вселенной. — Что, вообще не проникся? Я был готов пустить слезу. — Может, если бы актер из тебя был получше. — Запишусь на курсы. Дальше они сидят в тишине, которую нарушает лишь звук работающего холодильника. Судя по выражению лица Фламбе — тот усиленно о чем-то думает, и Роберт не спешит ему мешать. Все, что он мог сделать со своей стороны, он уже сделал. То есть навыебывался в ответ и пару раз съязвил, да, но за несколько месяцев отношений Роберт успел понять, что это единственная рабочая стратегия их около-серьезных разговоров. По душам говорить у них как-то не клеится. Может, через полгода-год, когда после очередного пьяного дебоша, Фламбе расскажет ему о том, что он, вообще-то, глубоко травмированный (как и все суперзлодеи, в общем-то). Но пока достаточно и этого, торопиться им некуда. — Ладно, тащи сюда свой мармелад, — через пару минут неуверенно подает голос Фламбе. Уже не такой раздраженный, как прежде. — Точно? Может, тебе лучше букет цветов купить? — Роберт вздергивает брови. — Плюшевый мишка? Коробка конфет? — сам же и портит их сцену примирения, но это куда лучше, чем «давай поцелуемся и больше не будем ссориться». — Опять хочешь овощем неделю валяться? — Ну, не мне тебе напоминать, кто победил, когда мы с тобой в последний раз дрались… На раскрытой ладони Фламбе недвусмысленно появляется огонек, пока еще маленький и весело облизывающий языками его пальцы. — Понял, затыкаюсь, — Роберт примирительно поднимает руки. — Мармеладки так мармеладки. У меня, кажется, в шкафчике осталось пару бутылок пива… — Уже нет. Я их выпил еще на прошлой неделе. — Откуда ты… — Надо лучше прятать, идиот. — Да? В твоем укромном местечке? Можем попробовать провести эксперимент, скажем, м-м, «Фламбе и пределы вместимости его жопы», как тебе название? Перед глазами полыхает огонь, ослепляя его на миг яркой вспышкой, и Роберт чувствует запах горелых волос и жар около уха — кажется, ему придется записаться на стрижку под ноль-пять. Он невинно улыбается. — Мармеладку? Начальству не нравилось, что он использует рабочее место как отель. Как минимум потому, что в каждый из разов охрана жаловалась на странные звуки по ночам. Роберт в каждый из разов пожимал плечами. Он ничего не слышал. Наверное, ему снятся кошмары и он кричит во сне. Совершенно точно он ночует здесь один. Совершенно точно простыни на больничной койке слегка подпалены потому, что Роберт курит в кровати, негодяй.