Не (моя) семья
11 февраля 2026 г., 16:33
***
Однако это странное чувство никуда не исчезает, лишь обманчиво притупляется. Сынмин занимается обычными делами заключённого: работает, гуляет, даже вновь ест в столовой, но чувствует себя в дне сурка, повторяя одно и то же и не отличая один день от другого. Надо дотянуть до воскресенья, а от воскресенья до среды. И так по кругу, который будет длиться целый год. Всего-то. Один. Грёбаный. Год. Днём он может отвлечься хоть на что-то, а ночью, когда ложится в кровать и остаётся наедине с собственными мыслями, вся тяжесть положения придавливает его гранитной плитой, не давая дышать никак иначе, кроме как сквозь судорожные всхлипы. Иногда ему кажется, что это всё не по-настоящему и рассеется на утро, но каждый раз он просыпается с оседающим где-то внутри разочарованием. В воскресенье странное и пока неопределённое чувство, которое никуда не уходило, а лишь скрутилось змеиным кольцом, пробуждается с новой силой, когда Феликс рассказывает об их буднях. Как и планировали, они будут приходить к нему дважды в неделю раздельно, хотя технически Хёнджин тоже приехал, просто ждёт в машине. Сынмин правда рад, что его друзья так помогают ему и делают это искренне, но что-то не так. Что-то поганое и чёрное внутри Сынмина включает тревогу, и, наверное, Хэбом тоже это чувствует и всю встречу куксится и хнычет. Ему всего десять дней, но он снова изменился, хотя Феликс только пожимает плечами на это замечание Сынмина. Он видит его каждый день, для него всё проходит плавно, а у Сынмина лишь два часа в неделю. На фотографии друг не поскупился, прислал целую стопку, и сообщает, что вложил свеженькие в сегодняшнюю передачку, но этого так чертовски мало. Сам Феликс тоже изменился. У него снова белые волосы («Буквально вчера сходил, вырвался на пару часов, а Хёнджин позвонил мне восемь раз, представляешь?»), но такая же широкая улыбка. Солнце больше не в дефиците, поэтому веснушки расцвели ярче, а запах Феликса, ничем не прикрытая ромашка, такой приятный, что Сынмин не может им надышаться, ощущая успокоение. Тепло и радость от друга на время глушат остальные чувства в Сынмине, он будто напитывается его позитивной энергией, но когда им приходится уходить, всё возвращается снова. — Они живут вместе? — спрашивает Чанбин, выдавая Сынмину вскрытую коробку с передачкой. — Приехали на одной машине, видел на парковке. — А вам-то что? — Сынмин не успевает себя вовремя затормозить и поднимает на Чанбина испуганный взгляд, ожидая штрафа за дерзость и тут же пытаясь смягчить ситуацию, — Нет, Феликс живёт отдельно. Чанбин ничего не отвечает и спускает грубость Сынмина на тормозах, за что тот ему очень благодарен. Каждый раз при контакте с этим альфой он будто ходит по лезвию, балансируя между опытом Ликса и своим, но всё же охранник Со не заслуживает к себе такого отношения. По крайней мере не от Сынмина. И именно он невольно помогает понять то, что так сильно его гложет после разговоров и при встречах с друзьями. Дело не только в вынужденной разлуке с ребёнком. Они словно семья. Не по-настоящему, но как будто всё к тому и идёт. Хёнджин, который не доверял Феликсу из-за его судимости, теперь во всём полагается на него, а Феликс, что сыпал проклятиями в незнакомца, после встреч с которым Сынмин срывался, теперь практически живёт у него дома. Они проводят время вместе, растят его — Сынмина — ребёнка и выглядят как молодожёны. От Хёнджина Сынмин только и слышит «Феликс то, Феликс сё», и Феликс тоже постоянно трещит о Хёнджине. Это понятно, они сконцентрированы на одном деле и постоянно рядом друг с другом. Сынмин сам связал их просьбой о помощи и должен быть благодарен за то, что те самоотверженно взялись за опекунство и с головой в него погрузились, но теперь у них будто бы свой собственный мир, так похожий на настоящую семейную жизнь, а Сынмин получает лишь жалкие крохи. Он рад и им, он благодарен, он безмерно обязан друзьям. Однако в глубине души Сынмина это задевает. С каждой новой встречей после этого осознания он лишь сильнее убеждается в том, что дистанция между ним и друзьями лишь увеличивается, и в голову от безысходности проникают гадкие мысли. Иногда доходит до абсурда, злой мнительный голос в голове нашёптывает, что они не смогут завести своего ребёнка и непременно заберут малыша у Сынмина. Такую тьму он старается гнать подальше. И всё равно ночами после свиданий ему не спится, потому что он на повторе прокручивает ситуации, о которых ему рассказали друзья. Представляет, как Феликс испёк брауни, и в доме вкусно пахло, когда Хёнджин вернулся с работы. Как они гуляли с Хэбомом, мирно спящим в коляске после очередной плаксивой истерики, и как какая-то аджума сказала, что они очень красивая семья. Рассказывая это, Феликс смеялся и фыркал, морща конопатый нос, но Сынмину смешно не было. Может быть, они уже даже встречаются. В такой ситуации сойтись гораздо легче, у них ведь буквально совместный быт и забота о ребёнке, и Сынмин не понимает, почему его это напрягает. Хёнджин хороший парень, а Феликс — потрясающий омега. Вместе они смотрятся великолепно, оба красивые и идеальные, но думать о них, как о паре, Сынмину почему-то больно и неприятно. И не думать тоже не получается, потому что они там вместе, а он тут совсем один.***
С соседом у Сынмина всё еще холодная война. Одного из парней их блока выпускают, и на его место переводят совершенно забитого и от всех шугающегося новичка. Август беспощадно жарит и на прогулках все стремятся скорее занять место в тени. Рис на завтрак сготовили отвратительный, словно клейстер. Что-то меняется, что-то остаётся неизменным. Сынмин попал сюда в начале апреля и вот уже лето на исходе. — Держи. Живущий через стенку Евон-хён, встав на свою кровать и заглянув к ним, кидает скрюченному на постели Сынмину блистер с блокаторами. — Твоя мята уже и на входе чуется, лучше выпей и сходи к доку, пока не нарвался на неприятности. Первая течка после родов — самая ожидаемая неожиданность. Ничего не предвещало, что после обеда у Сынмина практически откажут ноги. Ещё не началась, пока только предтечка, но скрутило хуже, чем в первый день, который всегда испытывает на прочность. Если ему уже сейчас настолько плохо, страшно подумать о том, что ждёт впереди. Он запихивает в рот таблетку, не запивая, и надеется, что отпустит. Сынмин и сам прекрасно понимает, что надо к врачу, но боль пришла настолько резко, что омега и шагу не смог ступить. Лишь двадцать минут спустя спазм отпускает, и он сгребает своё тело с кровати, чтобы медленно утянуть ноги в медицинский кабинет. — Температура повышенная, — доктор Пак смотрит на градусник хмуро. Боль в костях и мышцах, спазмы, лихорадка, повышенная потливость и светочувствительность. У Сынмина прямо-таки бинго на доске неудачи. — До беременности было также? До беременности Сынмин справлялся вполне нормально. Болел живот, как у всех, обострялась чувствительность и портилось настроение — тоже как у всех. Но ни разу не было ощущения, что его разрывает изнутри. Рожать и то поприятнее было, там в конце его ждал ребёнок, а тут — в лучшем случае собственная рука, облегчение от которой столько же, сколько воды в сите. Всё, что может дать ему доктор Пак, — это такие же блокаторы. Он дополнительно рекомендует Сынмину сделать себе грелку и больше лежать, обещая, что выпишет ему «больничный» от работы. До среды всего два дня, Сынмину никак нельзя расклеиваться, хотя он уже, так что он выпивает двойную дозу блокаторов, просит на кухне кипяток в бутылку и прижимает её, обмотанную в полотенце, к животу, чтобы попустило. Блокаторы и впрямь убирают запах, но более ничем не помогают. Сынмина знобит. Ему холодно, но он обливается потом, елозит ногами под одеялом и утыкается лицом в подушку, которая раньше пахла порошком, напоминая Феликса, а теперь насквозь пропахла его собственной мятой с привкусом шоколада. Хоть они и истинные, но Ёнджину не то чтобы очень нравился его запах. Он шутил, что целоваться с Сынмином — будто есть зубную пасту, но в сочетании с его кисленьким лаймом они превращались в одновременно бодрящий и пьянящий мохито. Сейчас вопреки течке при мысли о лайме Сынмина тоже корёжит. С некоторых пор он совершенно ненавидит кислое. Это становится бесконечным кошмаром наяву. Он почти не встаёт с кровати, существует на грани сна и яви, а соседи помогают ему с едой и душем, поднимают на пересчёт и периодически заходят, чтобы влить в него немного воды. В полубреду ему видится лицо истинного, похожее на истинного, но другое — черты лица иные, волосы длиннее и закручиваются колечками на кончиках, милая родинка под глазом и он явно старше. Сынмин хнычет, стыдясь перед самим собой, жмурится до искр, но Хёнджин никуда не исчезает. Он даже не альфа, чтобы так реагировали инстинкты, и, возможно, парень его друга, но всё равно занимает все мысли течного слабого омеги. — Твой красавчик завтра приходит? — хитро интересуется дядя Хёк, меняя бутылку с остывшей водой на ту, что с горячей. Сынмин измучен интенсивной течкой настолько, что пропускает завтрак, отрицая любую помощь, и получает свой первый штраф. Сосед по комнате жалуется на его «вонь», плакса Джу с голубком-2 притащили чистое бельё из прачки и помогли перестелиться. — Угу, — он плотнее прижимает к себе импровизированную грелку, пользы от которой гораздо больше, чем от таблеток. Ему уже лучше, и он надеется, что к завтрашнему дню состояние улучшится. Даже если нет, он всё равно выползет в комнату для свиданий, но не хотелось бы, чтобы Хёнджин увидел его таким и беспокоился. За ночь состояние действительно стабилизируется настолько, что он может подняться с кровати и идти без чьей-то поддержки. Он принимает душ, впихивает в себя завтрак и блокаторы, и сразу же направляется в коридор возле комнаты свиданий. Там уже толпа, все ждут своих близких ко времени, а Сынмин покусывает ноготь на большом пальце и переживает, что не сможет смотреть Хёнджину в глаза из-за того, что бесстыдно и откровенно думал о нём во время течки и особенно в пиковые её моменты. Несмотря на попытки Сынмина придать себе свежий вид, бета сразу же замечает его состояние, и меняется в лице, но Сынмин уверяет его, что всё в порядке. Обнимая Хёнджина при встрече, он льнёт к нему чуть ближе, чем обычно, не чувствуя на нем никакого запаха, как быть и должно. Отсутствие следа ромашки, приносит особое облегчение. Хёнджина не сильно убеждают заверения Сынмина, но он не докапывается, и с активностью принимается за пересказ всего, что случилось с воскресенья, хотя глобально не произошло вообще ничего, но Сынмину важна каждая мелочь и он ценит, что Хёнджин это понимает. — Ёнджин знает про него? Сынмин старался не думать о бывшем всё это время и у него это хорошо получалось, но в течку некоторые ранние установки дают сбой. Спрашивает он не с надеждой, не с желанием, а, наоборот, с опасением. — Нет, и я не собираюсь говорить. Это не его дело, — холодно отрезает Хёнджин, раздражённо сверкая глазами, и Сынмин облегченно улыбается, чувствуя, как трепещет его внутренний омега.***
— Эй, папочка! — на обеде к нему подсаживается парень не из их блока, с которым Сынмин за всё время ни разу и словом не обмолвился. — Кто к тебе приходил сегодня? Это твой парень? Не похож вообще. Приглядевшись, Сынмин вспоминает, что этот омега сидел через стол и постоянно косился в их сторону. Тогда он подумал, что это из-за малыша, на которого обращали внимание многие и даже охранники на проходной наповал очаровывались им. — Почему это не похож? — вырывается у Сынмина быстрее, чем он успевает обдумать ответ. Ему уже не нравится разговор, но обычно он старается быть со всеми весьма дружелюбным, чтобы не наживать проблем. Его неприкосновенность из-за беременности закончилась, однако к его облегчению ничего не поменялась, и он контактирует лишь с теми, с кем успел заприятельствовать с самого начала. — Слишком вы неловкие, — хмыкает незнакомый омега, — Так что? Он свободен? Такой красавчик, а мне выходить в этом месяце. — Нет, он не свободен, — холодно чеканит Сынмин, крепче сжимая ложку. Что вообще за вопросы и наглость, от которой даже потряхивает. Омега не успокаивается, всё допытывается «кто да почему», и Сынмин едва не нарывается на второй штраф, но на помощь приходят другие омеги за столом, спроваживая любопытствующего. Сынмин сам не понимает, с чего злится, но какого черта вообще у него кто-то спрашивает о Хёнджине? Тем более с таким подтекстом. Из-за этого Сынмин раздражен весь остаток дня и крутит в голове одну и ту же мысль. Хёнджин красивый видный парень, наверняка к нему и напрямую вот так подкатывают. Насколько часто? Когда Сынмин предлагал ему опекунство, он даже понятия не имел, есть ли у Хёнджина кто-то, партнер или любовный интерес, Сынмину не было никакого дела до этого, а сейчас вдруг появилось. Теперь всё сводится к Феликсу, но от этого как будто ещё хуже. Он думает, и думает, и думает, представляя слишком яро и ярко, и злясь от того и на них, и на себя. Почему они не скажут ему, если всё действительно так? К чему секреты? В последнее воскресенье августа Сынмин не выдерживает. Когда Феликс в очередной раз начинает свою пластинку «а вот Хёнджин», Сынмин срывается и спрашивает прямо: — Вы с ним спите? Видимо — слишком прямо. Феликс обрывается на полуслове, выпучивая глаза. — Чего? — он сглатывает и нервно улыбается, пытаясь высмотреть признак шутки на лице друга, — Ты прикалываешься? — А хотелось бы? — не унимается Сынмин, уже твёрдо решивший, что должен получить ответы и перестать заниматься самоистязанием. — И часто ты фантазируешь о нас? — Феликс, я серьёзно. — И я тоже, — он передёргивает плечами, будто бы так пытаясь сбросить с себя сынминов недоверчивый взгляд, — Мы не спим. И не хотим. Вообще я думал, что он по альфам, — заметив ошарашенный взгляд Сынмина, Феликс спешит поправиться. — Но нет, я ошибся. Успокойся, Сынмин, меня не интересует Хёнджин. — С чего ты взял, что я волнуюсь об этом? — С того, что ты выглядишь, как ревнивый муженёк, — хмыкает Феликс, — Расслабься. Я не увожу парней у друзей, — он подмигивает вмиг заалевшему и опешившему Сынмину, который спешит увести взгляд в сторону. — Не говори ему. Сынмин и сам не знает, что именно не говорить. Он толком не понимает своих чувств к Хёнджину, но очевидно ревнует к каждому столбу, просто к факту — что Хёнджин вообще может быть с кем-то. Сложно не делать это с Феликсом, который и симпатичнее, и веселее, и на свободе, но похоже Сынмин в тюрьме сходит с ума. Он вообще не должен думать о Хване никак, кроме как о родственнике своего ребёнка и друге, который ему так сильно помогает. Но Сынмин думает. И похоже он вляпался серьёзно.***
