Под созвездием Ориона

      Лазор проснулась на рассвете и тихонечко начала собираться. Осторожно приоткрыла дверь и выскользнула из детской. На цыпочках прокралась по коридору. Из спальни Марка и тети Лавинии слышались голоса, и она ненадолго замерла, прислушиваясь.       — У нас уже четверо детей, — устало сказал Марк. В щелочку было видно, как он убрал ее руки с груди. Лавиния попыталась прижаться к нему, но он снова отстранился.       — Нам нужен еще сын. Маркус один, остальные девочки.       — У тебя всего полгода как был выкидыш. Хватит.       — Но ведь… мы можем быть близки не только ради детей, — голос тети дрогнул от обиды и чего-то еще.       Марк вздохнул.       — Можем. Когда ты действительно будешь пить отвары, а не говорить, что пила.       Лазор не очень поняла то, что услышала. Но поняла, что тетя Лавиния опять хотела вытянуть из Марка больше, чем он хотел дать. Иногда он позволял ей, и тогда тень моря в его глазах становилась темнее, иногда отказывал, и она плакала, обижалась и всячески показывала, что он сделал ей больно. Она обвивала Марка как плющ, и пыталась заставить не шевелиться, не сбегать, не дышать. Почти как саму Лазор, но Лазор ей была не нужна, а Марк — нужен.       Первые лучи солнца приятно согрели кожу, пока Лазор бежала по двору. В саду с листьев на нее капала роса, иногда за шиворот, и Лазор ловила эти ощущения с радостью и, не останавливаясь, шагала дальше к роще.       Мальчишки из деревни все время разоряли там гнезда, поэтому Лазор взяла за правило ежедневно проверять рощу.       В этот раз она поймала их над сбитым гнездом. Растекшееся разбитое яйцо уже собрало по земле хвою и мелкие камешки.       — А ну пошли отсюда! — закипая, крикнула Лазор.       — Эй, ты не дочка правителя! Чего раскомандовалась?       При встрече один на один или когда с Лазор был Маркус с Титом, они убегали, но когда их оказывалось больше, пробовали вступать в бой. Чаще всего языком, как сейчас.       Лазор подняла с земли горсть камней и пыли. Она не видела смысла в разговоре. Драка так драка.       В дом Лазор вернулась тихо, через дверь на кухне, но все равно попалась.       — О боги, еще не полдень и даже не завтрак, а она уже вымазалась как поросенок, — всплеснула руками тетя Лавиния при виде покрытой пылью и ссадинами Лазор. И добавила, разглядев внимательнее: — Да еще и шишка на лбу!       Лазор сделала было шаг, чтобы идти в сторону бань, но тетя схватила ее за плечи и повернула к себе.       — Маркус, надеюсь, не принимал в этом участия?       Лазор качнула головой. Когда она убегала рано утром, Маркус спал. И она не разбудила как раз потому, что не хотела отвечать за него перед Лавинией.       Тетя меж тем позвала няню Нунцу, мать Тита.       — Нунца, проследи, чтобы она искупалась и обработай ссадины.       Лазор вернулась из бань почти к окончанию завтрака, в свежей, чистой рубахе и с еще мокрыми, прилизанными волосами.       — Откуда шишка? — спросил Марк.       — Мальчишки из деревни опять разоряли гнезда, — сквозь кусок свежего хлеба с сыром ответила Лазор. В животе урчало, хлеб вкусно хрустел, а сыр подтаял на языке.       — Сначала прожуй, потом отвечай, — сделала замечание тетя Лавиния, вытирая рот одной из близнецов.       Повторять сказанное не было необходимости — Марк понял.       — Скажу-ка я садовнику, чтоб обходил рощу и гонял их по утрам.       Лазор на мгновение задумалась, а потом кивнула и потянулась за следующим куском хлеба. Уступать свою роль хранителя не хотелось, но для птиц будет лучше, если гонять мальчишек возьмется садовник.       Тетя Лавиния никогда не была довольна — ни собой, ни другими. А потому все время издавала указания: не кричать, не бегать, не драться, не пачкать одежду, не говорить с набитым ртом, не подначивать Маркуса, не трогать Бею, не лезть к Марку.       Подчиняться ей было нелепо — как плыть с капитаном, который знает, куда он очень хочет попасть, но не знает ни одной звезды, по которой можно доплыть туда, и делает вид, что если все время держать курс прямо, а паруса — чистыми, все получится.       Маркус сделал бросок хитро, с поворотом. Камень совершил два требуемых прыжка, поднял пыль в третий раз и… снова оторвался от земли, совсем ненамного и недалеко, но оторвался.       — Три! — Маркус победно повернулся к Лазор и мальчишкам. — Твоя очередь.       Лазор подкинула и повертела камень в руке, ища самое удобное положение. Сжала ладонь, передавая камню свое тепло. Прищурилась, прикидывая направление, а потом резко, умело бросила.       — Раз… — считали мальчишки за ее спиной. — Два… Три… Четыре!       Гордым взглядом победителя она оглядела соперников.       — Теперь я, — сказал Тит.       Он старательно проделал все то же, что и Лазор, подражая, но камень подпрыгнул всего дважды, и Тит уступил место следующему.       Послышались приближающиеся голоса, и Лазор повернула голову, узнав один из них. Марк шел, разговаривая с управляющим и еще двумя незнакомцами. Днем он занимался разными взрослыми делами, и не все они ему нравились. К нему все время приходили люди, которые хотели от него что-нибудь забрать — какую-то его часть или время.       — Пап, я выбил три! — крикнул Маркус.       — Молодец, — Марк потрепал его по плечу.       — А Лазор четыре, — добавил Маркус, понимая, что иначе Лазор и мальчишки его задразнят хвастуном.       Марк на мгновение остановился и положил руку ей на голову, тяжелую и теплую. Всего на одно мгновение. Этого было достаточно.       Марк уехал с этими незнакомцами, Маркус и Тит поплелись в дом обедать, а Лазор с ними не пошла. Вместо этого она залезла в виноградник и там наелась, отщипывая виноградины прямо с веток и под конец закусив грушей. А потом устроилась в тени под деревом вздремнуть, лениво сквозь щелки засыпающих глаз глядя на горы вдали. Еще дальше за этими горами, если ехать много-много дней, можно было попасть в столицу.       Иногда тетя Лавиния и Марк отправляли ее туда, чтобы показать отцу. Предыдущие разы она не очень помнила, но вот последний — хорошо. В столице были красивые огромные дома со статуями, и они стояли совсем близко, один за другим, Мальчишки, с которыми она сегодня дралась, наверняка такого себе даже не представляли. И ее отец был не просто правителем — он был самым главным из всех. И поэтому очень занятым, еще больше чем Марк. Лазор помнила его седые волосы, щетину, и как он него пахло — не морем, как от Марка, а сожженной травой, которую курят. Помнила, что у него была темная, загорелая кожа и очень много морщин везде — на руках, на лице, на шее. Отец щекотал ее и подбрасывал, и это было и смешно, и весело, и немного глупо, как будто она была совсем маленькой, как близнецы. Поэтому вместе с радостью Лазор чувствовала лёгкую неловкость: её тело не выбирало это само, и ей было странно, что отец может так распоряжаться её движениями. Но она не отстранялась, потому что поездки в столицу были редкие.       В столице у нее была сестра Ирис — уже взрослая как Марк и Лавиния, и племянник — маленький, красный и все время орущий. Получается, она тоже была тетей. Она представила, как учит этого красненького лысого младенца не пачкать одежду, и хихикнула.       Маленькие белые облака еще плыли куда-то. Лазор наблюдала за ними, наблюдала, и заснула. А проснулась уже на закате, от лая пастушечьей собаки, прогонявшей мимо стадо. Вместе с коровами она дошла до ворот в сад, и там попалась на глаза тете Лавинии.       — Мне что, колокольчик на тебя повесить, как на корову? Чтобы знать, где ты носишься полдня.       — Я не корова, — ответила Лазор.       Тетя в очередной раз говорила ерунду — ей совсем неинтересно было знать, где Лазор носится.       — И опять чумазая, — Лавиния протянула руку вытереть что-то — наверное виноградный сок — с подбородка Лазор.       Она отшатнулась, и тетя замерла, так и не донеся руку до ее лица.       — О боги, — пробормотала Лавиния, — стой спокойно.       На этот раз ее движение было мягким, а в руке тряпочка, которой она вытирала слюни близнецам. Лазор подчинилась, чувствуя, что сейчас тетино движение не о чистоте, а о чем-то другом.       — Я хочу тебе как лучше, — проговорила Лавиния, с нажимом оттирая кожу Лазор. — Но ты поймешь это только, когда вырастешь.       Она еще раз внимательно осмотрела лицо Лазор. Длинные сережки качнулись.       — Или вообще никогда, — добавила она, отворачиваясь — заплакал кто-то из близнецов.       Поздно вечером, лежа с закрытыми глазами в детской Лазор легко могла представить себе Марка, занятого своими свитками внизу. Его лицо, когда он хмурится, вчитываясь. Перекрещивающие на кончике указательного пальца следы чернил, тяжелый перстень, которым он запечатывает ответы. Поворот головы, когда затекает шея. И как у него поменяется взгляд, когда он наконец закончит, и кресло скрипнет, отпуская.       В темноте, быстро завязав сандалии, Лазор сбежала в сад. Она открыла дверь почти бесшумно, но знала — он слышал. Догнала его в саду и с разбега прыгнула на спину, руками ухватившись за шею, а коленками прижав бока. Марк встряхнул ее, пытаясь устроить поудобнее, и его руки подхватили ее под ноги, чтобы поддержать. Она крепче обхватила шею, и довольная замерла. Он был теплый. И красивый. И ее.