Под созвездием Ориона

      — До дома осталось два дня пути, — довольно сказал Илан, правая рука отца, широко расставив ноги и положив руки на борта. И добавил: — Главное, чтобы погода не подвела.       Маркус был более чем согласен — за полгода плавания он соскучился по дому, по матери и сестрам. И совсем не хотел остаток плавания провести среди волн, накрывающих палубу целиком.       Корабль сильно качнуло поперечной волной, Илан ухватился покрепче за борт, Маркус сбалансировал равновесие, а отец… он просто поднялся и опустился вместе с палубой, будто ее часть.       — Не подведет.       Отец чуть улыбнулся, сказав это, но Маркус по ушедшему в волны взгляду догадался, что задумался он не о погоде. И даже не о доме, скорее всего.       Отец взял его с собой как наследника. Они плыли вдоль побережья, выслушивали жалобы, собирали налоги, разговаривали со старостами, с капитанами рыбаков.       В этом Маркус чувствовал себя в своей стихии.       А когда отец начинал говорить о течениях, о звездах или просто молчал, глядя на море, — Маркус старался прислушаться. Но для него море было о том, сколько можно выловить рыбы и крабов, сколько взять налога с рыбацкой лодки. И слишком много воды, чтобы ей управлять.       За годы, проведённые рядом в качестве сына и наследника, Маркус понял: отец не был слабым. Он был тихим.       Он исполнял обязанности правителя с ровной, негнущейся волей, как стоический долг. Он не гнался за роскошью, и Маркус постепенно научился видеть — для отца самой желанной роскошью была возможность уйти. Уйти в себя, в немые просторы собственных мыслей. Или в море.       И вот здесь Маркус с растущей ясностью чувствовал коренное отличие между ними. Он, как и отец, ставил долг правителя превыше всего. Но ему, в отличие от отца, не хотелось от этого долга сбежать.       Земельные споры, в которых нужно было найти тонкую грань между справедливостью и целесообразностью; лазейки в сводах законов, похожие на головоломки; сухие таблицы сбора налогов, скрывавшие живые потоки богатства и нужды; сложный танец отношений с соседями — всё это было для него не бременем. Это было… интересно. У него это получалось почти без усилий, как будто его ум был создан для этой сложной, многослойной игры.       Его обида была не о слабости отца — с его силой Маркус никогда не спорил. Она была о его раздвоенности. Эта вечная тяга к морю, эта потребность регулярно ускользать в себя создавала невидимую, но прочную стену. Она заставляла мать, а с годами и Маркуса чувствовать себя недостаточными. Они не могли ни удержать обе половины — правителя и моряка, ни угодить обеим его сторонам.       В детстве Маркус звал его «папа». Но теперь он говорил «отец» — потому что вырос и потому что так подобало наследнику, обращающемуся к правителю. Это слово было щитом, которым он отгораживался и от отцовской раздвоенности, и от собственной детской уязвимости.       В глубине души Маркус презирал эту трещину в отцовской душе. Он видел, как эта раздвоенность годами тихо ранила мать и оставляла в нём самом чувство, что он — недостаточно хороший наследник для своего отца. И поэтому Маркус не умел — и не хотел — жить между. Он хотел быть цельным. Таким, чьё слово, любовь и власть не будут иметь тайного выхода к морю. Таким, чтобы ни у кого никогда не возникло сомнения, что он — и есть тот единственный берег, которого достаточно.       За мысом показались знакомые очертания бухты и виллы на склоне. Пока корабль, замедляясь, приближался к берегу, Маркус видел, как маленькие человеческие фигурки сбегаются на причал — встречать. Суетились и на корабле, готовясь к швартовке.       Мать с сестрами уже ждали их на краю причала. Первыми с визгом бросились к отцу близняшки, Тирра и Юлия, следом Бея, потом настал черед матери.       Она обняла и поцеловала отца, а потом взглядом, в котором читались гордость и нежность, посмотрела на Маркуса. Мать уважала приличия и его статус теперь уже юноши и наследника, поэтому обняла сдержанно, не так, как сделала бы это дома.       И тут на причал прибежала Лазор. С небрежно развевающимися волосами и как обычно в простой рубахе. Она едва не сбила отца с ног и повисла на его шее всем телом. Если бы не увеличившийся рост — Маркус был почти уверен — она обхватила бы его и ногами. Но в ней что-то изменилось и кроме резко прибавившегося роста, что-то, что делало ее привычное поведение неуклюжим и неправильным.       Маркус почувствовал остроту ее сосков и мягкую округлость груди сквозь ткань, когда она прижалась к нему в приветственном объятии. И отец почувствовал. Не мог не почувствовать — к нему она прижалась в объятии сильнее и дольше, чем к Маркусу. Почувствовал и поэтому замер, а потом осторожно отстранился, как не делал раньше, когда они были маленькими. И мать почувствовала — напряглась и задержала вдох. Почувствовали все. Кроме Лазор.       Лазор была как море — всегда в движении, всегда изменчива и… неизменна в своей сути. Но море Маркус не смог полюбить, а Лазор… Однажды он подслушал разговор взрослых, и с тех пор знал, что их собираются поженить. И наверное, именно это знание облегчало для него признание ее побед и ее инаковость. А теперь еще и почти каждое ее движение заставляло кровь приливать к разным местам.       Дома почти ничего не изменилось, разве что все стало словно немного меньшим в масштабе теперь, когда Маркус повидал мир и мог сравнивать.       — Пойдешь с нами за грибами? — спросил Тит, перетаскивая большую корзину яблок со двора в подвал.       — Нет, — качнул головой Маркус.       Пока они были маленькими, Тит был главным товарищем Маркуса по играм, хотя и сыном няньки. В детстве это давало Маркусу скрытое, сладкое ощущение превосходства, позволявшее быть великодушным, когда Тит проигрывал, и снисходительным, когда выигрывал. Это была прочная, комфортная иерархия.       Но теперь всё изменилось. Маркусу стали понятнее и ближе ровесники из благородных семей. С ними он говорил на одном языке — языке долга, управления, общего будущего. Ему как будущему правителю была важна их лояльность и связи. А Титу… Титу суждено было остаться на вилле. Не потому, что для сына няньки продвижение по службе было невозможно, а потому что оно было ему не нужно. Он знал свой предел и, что было обиднее всего, не хотел большего. Его устраивало его место, и этим он ставил под сомнение всё значение того, к чему так стремился Маркус.       И самое невыносимое было в том, что Лазор продолжала относиться к Титу так, будто ничего не изменилось. Толкать его локтем, подшучивать, обмениваться с ним тычками. Вот и сейчас, она выскочила во двор в привычных рубахе и штанах, подхватила пару пустых мешков, и они с Титом ушли, переговариваясь и ни разу не оглянувшись.       Ее поведение порождало в Маркусе клубок противоречивых чувств: ревность к тому, с кем он сам уже не мог так легко общаться; возмущение её непониманием очевидного; острую потребность указать им обоим на необходимую дистанцию. И гнев. Гнев на них за то, что своим игнорированием взрослых правил они делали его из по-взрослому мудрого сына правителя плохим другом.       Вместо того, чтобы собирать грибы, он отправился в город с друзьями, которые подходили ему по статусу: Юном — сыном начальника флота и Нилом — сыном главы городской управы.       Нил по осени должен был жениться, а Юн совсем недавно вернулся из столицы.       — Там огромные храмы. И бордели при них.       В ответ на слова Юна вся компания расхохоталась. Но Маркус рассмеялся лишь внешне. Потому что, во-первых, считал порочным излишеством измены и бордели, и неприличными — разговоры о них накануне свадьбы. А во-вторых, потому что рассказы о великолепии столицы всегда задевали его за живое.       Втайне Маркус мечтал о том, что будет другим правителем — не тем, кто живет на загородной прибрежной вилле и приезжает в город отправлять обязанности по необходимости, не тем, кто строит лишь корабли, дороги, дамбы и библиотеки.       Маркус мечтал жить в городе — не тихом и сонном как сейчас, а в городе, который отстроят по его велению — большом, красивом, каменном, как столица, лучше столицы. Но он не мог об этом даже заикнуться — настолько его мечта противоречила тому, как правил отец.       Если бы он мог показать этот красивый город в своей голове отцу — и однажды, решившись, показал бы, тот скорее всего ответил бы: «Чтобы это построить, нужны новые налоги. А они ухудшат жизнь людей в других местах». Маркус даже знал, как осмелился бы возразить: «Жители других мест смогут переехать в этот новый большой город и жить в нем». И тут — он был уверен — отец посмотрел бы на него этим своим взглядом моряка и спросил: «А захотят?». И Маркус знал с абсолютной уверенностью — отец бы не захотел.       Сам себе подводя черту под этим воображаемым диалогом, Маркус понимал, как много в правлении определяют взгляды и предпочтения правителя.       Он мог бы рассказать о городе своей мечты Юну и Нилу — и даже был уверен, что они его поймут и поддержат, но Маркус молчал, потому что чувствовал — слишком рано, сейчас это будет похоже на измену.       Он вернулся на виллу вечером, проведя с друзьями полдня в доме начальника городской стражи — отца невесты Нила. Будущая новобрачная и ее подружки смущались, заигрывали, краснели, смеялись. Ни одна из них не могла быть Маркусу парой по определению, но ему было приятно сознавать, что эти девушки находят его привлекательным, робеют и краснеют, а он в ответ может позволить себе принять их восхищение, внешне оставаясь серьезным, как подобает сыну правителя.       После веселой беседы у невесты Нила Маркус жаждал пообщаться с собственной, поэтому отправился искать Лазор. Но Тит ее не видел с обеда, когда они вернулись из похода за грибами, а сам Маркус упустил после ужина. Отвлекся буквально на мгновение из-за близняшек — и Лазор исчезла. Он обошел сад и причал в поисках и вернулся в дом. Настораживало, что Лазор пропала одна — именно в одиночестве она решалась на свои самые отчаянные приключения.       Он увидел щель света, идущую из кабинета отца. Отец был в зале, с гостями, поэтому Маркус насторожился и тихо подошел к двери, заглянув в щель.       В кабинете Лазор при зажженной свече что-то делала у стола. Маркус зашел, и она подняла голову. Маркусу почему-то показалось, что она не столько испугана, сколько разочарована его появлением.       — Что ты тут делаешь? — спросил он.       — Не мешай, — Лазор нетерпеливо дернула плечом.       Маркус уже узнал предмет, лежавший на столе — это был астрономический прибор учителя — ценный и сложный — который он дал им однажды использовать строго под своим контролем. А теперь один из обручей с одной стороны отошел от стержня.       — Ты сломала его, — догадался Маркус. — Взяла без спроса и сломала.       — Не можешь помочь — уйди, — Лазор всецело была поглощена попыткой поставить обруч на место. Тот не поддавался.       Маркус молча взял свечу и поднес поближе, чтобы ей было лучше видно. Самому ему при этом отчетливо стало понятно, что прибор самостоятельно починить не удастся.       С десяти лет отец нанял Маркусу и Лазор, а позже и Бее, учителей. Первый учил их письму и счёту, логике и истории. Чуть позже его сменил другой, и начались занятия посерьёзнее: законы, философия, астрономия. Маркусу давались легко законы и философия, Лазор — философия и астрономия. И она всегда стремилась узнать больше или иначе, чем рассказывали учителя, так что Маркуса не удивило ни то, что она взяла прибор, ни то, что сломала.       Маркус еще некоторое время смотрел, как Лазор упрямо давит на обручи, и в нём боролись две мысли: если сейчас остановиться — ещё можно будет всё исправить; если продолжить — станет только хуже.       — Лазор, хватит. Ты его только доломаешь, и учитель расстроится еще больше. Надо честно признаться и попросить прощения. Если хочешь, я могу сделать это за тебя, — он уже представил, как утром пойдет к учителю с поломкой в руках — собранный и стоически достойный, вступающийся за свою невесту.       — Ага, и он поверит, — тряхнула головой Лазор и снова надавила на обруч, словно надеясь, что упорство принесет везение.       В коридоре послышались шаги.       — Отец идет, — дернулся Маркус, но Лазор посмотрела на дверь скорее с надеждой.       Отец вошёл и на мгновение нахмурился, оглядывая их обоих, замерших у стола. Потом протянул руку, и Лазор без слов отдала ему прибор.       Он медленно повертел его, приподнял отошедшую сферу, пытаясь рассмотреть механизм.       — Так ты его не починишь, — сказал он наконец. — Чтобы понять, надо разобрать.       — Целиком? — уточнила Лазор, и Маркус увидел в ее глазах жадный блеск азарта.       Отец усмехнулся — легко, без упрёка.       — Ну ты же его уже сломала.       И Лазор восприняла это как разрешение идти до конца.       Маркус стоял, смотрел, как она приноравливается разбирать прибор, а отец сдвигает свитки со стола, чтобы было удобнее, и понимал, что мог бы и сам предложить ей это — ведь за прибор все равно извиняться — но упустил возможность.       Он упустил возможность вечером, но твердо решил наверстать упущенное на следующий день. Раз Лазор хотела азарта и продолжала разделять с Титом мальчишеские развлечения, Маркус предложил ей проверить, кто из них лучше стреляет из лука. Его задело то, как легко она уходила вниманием к другим, и он предложил стрельбу почти резко — в надежде, что победа вернет ему и статус главного, и ее взгляд.       Но едва они начали, понял, что зря. Жест, которым Лазор натянула тетиву, слишком чётко обрисовал её грудь под рубахой — и Маркусу стало жарко. А пока он пытался справиться с собой, Лазор наклонилась за новой стрелой, и ткань штанов натянулась на гладкий изгиб бёдер.       Разумеется, он проиграл. Хотя собирался произвести впечатление.       А после стоял, медленно наливаясь гневом на самого себя и одновременно стараясь сохранить лицо, делая вид, что его гордость не слишком задетa. Маркус принялся рассказывать ей о необычных наконечниках, которые видел у охотников на морских рыб. Но Лазор слушала невнимательно — её глаза что-то искали в саду. Кого-то искали — догадался он, когда она сказала:       — Там Марк с Тиррой и Юлией собрались идти к морю. Пошли с ними.       Она сорвалась с места, даже не закончив говорить и не оглянувшись, последовал ли он за ней. Они нагнали отца с сестрами на выходе из сада к пляжу.       Близняшки бежали вперед и возвращались, находили какие-то раковины и показывали всем, требуя восторга. Маркусу было привычно и скучно шагать чуть позади.       Отец и Лазор вдруг засмеялись вместе. Они не разговаривали перед этим, и Маркус досадливо вздохнул — он опять пропустил что-то, что заметили эти двое.       Он всегда знал, что отец любит Лазор иначе. Но сейчас он обжёгся этим знанием с новой силой. Отец никогда не требовал от них быть безупречными, в отличие от матери. Он спокойно принимал Тирру — азартную и горячую, Юлию — боязливую, Бею — с её бесконечными вопросами. Он не требовал от Маркуса любить море. Со всеми ними он был… спокоен. Снисходителен. Как к детям. С Лазор было иначе. Её упрямство, небрежность в нарядах, её мальчуковость и выходки — всё это для отца было не слабостью, а чем-то ценным, чем-то, что нельзя ломать или приглаживать. И сейчас Маркус вдруг понял: он любил их всех «правильно» — а её «без правил». И она его — «без».