Пепел под цветами сливы

Ни тело, ни душа не ускользнут от моего клинка.

Никто, кроме тебя.

Тяжёлый воздух. Дым заполнил лёгкие. Зараки прикрыл глаза, опустив руки с одачи. С лезвия стекала вязкая кровь. Прислушался. Это было слишком необычно для него. Кенпачи не останавливался, не оттягивал момент. Его меч разил без сожаления и промедления. Но он устал. Крики боли и отчаяния искрами вспыхивали вокруг. Битва за его даймё подходила к неумолимому концу. Они проигрывали этим варварам. Как безумные демоны, враги извергали огонь, испепеляя их броню, кожу и глаза. Что это была за смесь? Или… Мысли путались. И всё же эта земля должна принадлежать его господину и их сёгуну. Несмотря ни на что. Он с усилием открыл глаза. С неба падал то ли пепел, то ли снег. Мир превратился в белую бездну с алыми реками. Чёрные силуэты воинов, как вороны, жаждущие плоти, медленно окружали его. Под доспехи затекал холод смерти. — Держать линии! — где-то прозвучал голос командира, или то был его собственный? Тяжесть ран сказывалась. Перед уставшим взором мелькнула вспышка стали. Удар пришёлся прямо под рёбра. Тепло крови сменило холод смерти. Зараки отразил следующий удар. Самурай повернулся, прорубая себе путь сквозь группу подступивших воинов. Мир начал растворяться в нечёткой белизне горизонта. Земля качнулась под ногами, небо резко взметнулось. И снова холод. Он помнил как шёл на север. Через поле, через лес, через незнакомые деревни. При виде него люди прятались. Кто-то затворял двери и гасил фонари. Кто-то прижимал амулеты к груди не в силах отвести взгляд. Боль разрывала изнутри. Каждый шаг грозился стать последним. А потом… потом красные деревья. Тонкие нити стволов и женщина, словно ускользающий из сознания сон.

- - -

Кенпачи дышал с трудом. За отступающей дремотой мир вокруг ощущался так, словно его везли на лодке по неспокойным водам реки. Веки были тяжёлыми. Он приоткрыл глаза и увидел потолок: грубые тёмные балки и мягкое колыхание света от ирори. Несколько мгновений он не мог понять, жив ли вообще. Снег исчез, исчез лес. И та женщина… Он резко вдохнул. Зря. Боль вспыхнула огнём под рёбрами, и Зараки зашипел, хватаясь за бок. Пальцы наткнулись на тугие повязки. Не его работа. Слишком уж плотные для того, кто привык латать себя быстро. Чужие руки. Осознание этого вызывало тревогу. Мышцы инстинктивно подёрнулись, словно готовясь к бою. Ощупав торс там, где пульсировала боль, он ощутил влажное тепло. Зараки поднял руку к лицу. В тёплом свете огня кровь блестела на мозолистой коже. Ему явно требовалась перевязка. Зараки попробовал приподняться. Голова закружилась. Пульс отбивал гулкий ритм в висках. Где одачи? Он медленно обвёл минка взглядом. Окружение всё ещё плыло, но Зараки заметил свой меч недалеко от аккуратно сложенных доспехов. Значит, она не побоялась оставить оружие в пределах шага. Женщина или наивна, или глупа. Может, всё вместе. Он стиснул зубы. Его начало знобить, несмотря на то, что в доме было тепло. Паршиво. Он один? Или за ним наблюдают? Зараки попытался прислушаться сквозь тошнотворное чувство тревоги: тихо потрескивали угли, где-то в углу капала вода, морозный ветер пытался проникнуть в щели. Запах трав был резким. Он знал, то были лечебные, горькие и хорошо знакомые ароматы из военных лазаретов. Кажется, впервые в жизни он ощущал неуверенность. Какое глупое чувство. Такое ненужное и раздражающее, что хотелось залезть себе в грудину и вырвать этот комок непонятных эмоций. Медленно, стиснув зубы, Зараки снова попытался приподняться. И смог. Мир плыл, но уже не тонул во тьме. Это был хороший знак. Он сел. Сидел долго, слушая собственное тяжёлое дыхание. Кровь продолжала стучать в ушах. Снаружи появился тупой, тяжёлый ритм. Топор. Кто-то начал рубить дрова. Наверняка, это была она. Зараки стоило проверить. Он кожей ощущал опасность, а подобные чувства были ему чужды. Он медленно надел варадзи прямо на босые ноги. Стараясь не выдать себя ни звуком, ни резким движением, мужчина плавно раздвинул сёдзи. Холод сразу же впился в кожу. Снег скрипнул под его весом, и Зараки на мгновение замер, прислушиваясь к окружающему миру. Он постарался сосредоточиться, как его учил Генрюсай. Перед домом тянулась узкая утоптанная дорожка. По обе стороны нетронутые сугробы. Тропа новая, значит кроме хозяйки здесь никто не ходил. Зараки глянул вверх, подставив лицо под падающий хлопьями снег. Крыша минка была укрыта белым покрывалом так плотно, что сливалась с бесконечным небом. С карниза свисали ледяные капли. Вернув взгляд дорожке, воин обратил внимание на рощу. Стволы клёнов проступали чернотой сквозь белизну, как призраки, а их красные листья казались следами запёкшейся крови. Между деревьями висел плотный, неподвижный туман. Видимо в низинах было слишком тепло для опустившегося на землю холода. Где-то слева слышался тот самый ритмичный звук. Туп. Туп. Туп. Треск! Зараки пошёл на шум, держась ближе к стене дома. С каждым шагом он чувствовал, как холод пробирается под повязки, как тело отзывается ноющей болью во всех мышцах. Но он продолжал упрямо идти. За домом открылась небольшая площадка с утоптанным снегом. Вот поленница, колода, расщеплённые дрова, аккуратно сложенные в стороне. И она. Женщина стояла к нему спиной. Рукава её простого хаори были подвязаны. Снег ложился на волосы и плечи, но не задерживался долго — таял от тепла тела. Топор поднимался и опускался ровно и чётко. Ей словно не составляло никакого труда орудовать инструментом. Как если бы он подчинялся не силе её рук, а дыханию. Зараки остановился. Кленовая роща, дом, снег — всё замерло, оставив лишь этот размеренный звук. Он продолжил тихо смотреть, отмечая детали: уверенная стойка женщины, устойчивое положение ног, перенос веса тела перед ударом. Целители или крестьяне так не двигались. Нет. «Она дала мне отпор. Умеет управляться с оружием,» — пронеслось у него в голове. Зараки почувствовал себя чужим. Как зверь, случайно оказавшийся в человеческих угодьях. Топор опустился ещё раз. Дерево треснуло. — Ты встал слишком рано, — сказала она, не оборачиваясь. В её голосе не было ни удивления, ни упрёка. Простая констатация факта. Зараки напрягся. — Ты знала, что я выйду. — Я слышала, как ты дышишь, — ответила женщина, поднимая очередное полено. — И как стараешься не хромать. Топор снова ударил. Сухо и точно. Он невольно сжал пальцы и нахмурился. — У тебя слишком острый слух. — Я привыкла слушать, — ответила она и наконец повернулась, опуская топор сбоку от ноги. Её тёмные глаза скользнули по его лицу и фигуре, задержавшись на видневшихся из-под хаори бинтах. — Кончай строить из себя таинственную. Ты кто? — Рецу Унохана, — ответила она без колебаний и вежливо поклонилась. Распрямившись, Рецу аккуратно сложила руки перед собой. Зараки вновь нахмурился. Конечно, он был слаб и потерял много крови, но как эта женщина могла отразить атаки такого увесистого человека, как он? Она выглядела хрупкой и слабой. Бледная кожа и аристократичные черты лица не вязались с тем образом, который явился ему мгновения назад. — Зараки. Зараки Кенпачи, — сказал он. — И мне не нравится, когда кто-то касается меня без моего согласия. Рецу наклонила голову на бок, будто его слова ввели её в замешательство. — Тебя никто не спрашивал. Ты умирал. Он фыркнул. — Да плевать я… — Зараки не успел договорить. Боль была пронзительной, сбивающей дыхание. Ноги предательски ослабли, и он покачнулся. Жар под рёбрами разрастался. Он сделал шаг и споткнулся. Рецу была рядом мгновенно. Женщина не суетилась, просто подставила свое тело для опоры и перехватила Зараки за предплечье. — Не делай резких движений, — сказала она ровно. — Мне надо осмотреть рану. — Отпусти… — выдохнул он, но сопротивления в голосе было всё меньше. — Отпущу, — кивнула она. — Только когда сможешь снова твёрдо стоять на ногах. Он хотел что-то ответить, но вместо слов вырвался хриплый кашель. Унохана не стала дожидаться и лишь добавила: — Пойдём. Я сменю повязки, и потом можешь снова попытаться уйти. Она осторожно развернула его к дому, придерживая ровно настолько, чтобы он не упал в снег. — Почему ты так спокойна? — спросил Зараки сквозь зубы, когда они уже подошли к сёдзи. — Моя паника не поможет встать тебе на ноги. Ты не первый и не последний раненный воин, которого мне приходится латать, — с её словами они зашли внутрь. Унохана провела его обратно к основной части дома, дав самостоятельно вернуться на футон. — К тому же, — продолжила она. — Сейчас ты способен разве что раскидываться угрозами, нежели претворять их в жизнь. Зараки злобно цокнул и тут же пожалел об этом. Его рёбра ныли, кровь наполняла теплом бинты, и он чувствовал, как боль забирает все силы. Рецу вернулась к нему с кадушкой воды и чистой тканью. Она изящно поднялась на татами и подошла к нему. Зараки опёрся спиной на стену, не желая ложиться на футон. Смотрел на женщину исподлобья, как загнанный зверь. Кажется, Рецу совершенно не волновало его выражение лица. Женщина умело наклонила Зараки, упирая его грудь в своё предплечье одной рукой и работая с бинтами на спине другой. Закончив со снятием, Рецу приступила к обработке швов. — Приподними левую руку, — её тон был угрожающе-мягким. Зараки стало не по себе от такого сочетания, и с шипением он выполнил указание. — Что за трава? — морщась спросил самурай. — Полынь, — ответила Рецу, смачивая чистую тряпку в настое. — Пахнет не так уж и плохо. Я также прижгла самую глубокую рану сухой ёмоги. — Угу, — буркнул Зараки. По какой-то причине всё внутри него клокотало и горело. Ему претили её прикосновения, её внимание и забота. Он был раздражён. — Ты пришёл с юга? —спросила Рецу, вновь смачивая ткань. Она на мгновение задержала руку, будто прислушивалась. — Можешь не отвечать, — сказала спокойно и снова продолжила работу. — Молчание тоже ответ. Когда целительница опустилась ниже, Зараки резко втянул воздух. Пальцы сжались в кулак так сильно, что побелели костяшки. Он не отстранился, лишь напрягся сильнее, словно терпение было ещё одной формой поединка. Она закончила обработку. Аккуратно наложила свежую повязку и затянула её ровно настолько, чтобы удержать рану от раскрытия, но не лишить самурая дыхания. Движения были точными, почти безличными. Рецу отстранилась и встала, забирая кадушку. — Сегодня ты никуда не пойдёшь, — констатировала она. — Завтра посмотрим. Она осторожно спустилась в земляную часть, поставила воду у стены и стряхнула влагу с рук. Взяв несколько заготовленных поленьев, Рецу вернулась и подбросила дерево в ирори. Огонь тихо треснул, наполняя комнату теплом и запахом дыма. Зараки сидел молча, чувствуя, как усталость наконец догоняет его. Глаза сами собой закрывались, тело тяжелело, будто его придавили к земле. — Если решишь сбежать ночью, — добавила Рецу, не оборачиваясь, — дверь не заперта. Но снег глубокий. Лес будет не против довершить начатое. Она повернулась к нему лишь на мгновение. — Отдохни, Кенпачи Зараки. Последнее, что он видел, как целительница вышла из дома, оставив его одного.

- - -

Дни тянулись медленно, будто окружавший лес нарочно удерживал время, не позволяя ему ускориться. Зараки почти не говорил. Отвечал коротко и односложно, иногда кивком или хриплым «угу». Он ел, когда ему приносили еду, выполнял указания женщины, когда раны тянули слишком сильно, и терпел, когда было нужно. Снаружи — покорный раненый, внутри — воин, залёгший на дно. С каждым днём тело слушалось лучше. Боль отступала неохотно, но Зараки знал такие раны уходили, если дать им время и не сдохнуть раньше. Он начал больше ходить, посещать двор, стоять на снегу дольше, чем следовало. Рецу не запрещала. Лишь иногда, проходя мимо, бросала спокойное: — Не сегодня. И он неохотно возвращался. Кенпачи наблюдал за ней постоянно. Пристально, словно изучал противника перед сражением. Он видел, как она ходит. Шаги мягкие, без лишнего шума. Как держит спину — ровно, но без показной выправки. Как никогда не суетится, даже когда руки в крови или на улице темнеет слишком быстро. На третий день Зараки начал проверять. Первое могло показаться до глупости случайным. Он нарочно поставил глиняную плошку на край чабудая, там, где Рецу неизбежно должна была задеть её рукавом домашнего кимоно. Он наблюдал исподлобья, поедая мисо. Плошка полетела вниз. И Рецу, не глядя, мягко перехватила её пальцами, будто ловила падающий лист. Целительница ловко вернула утварь на стол. — Будь осторожнее, — сказала она, словно то была его вина. Зараки ничего не ответил, но внутри что-то сдвинулось. Через пару дней он сделал вторую попытку. Оставил тонкую бельевую верёвку между двумя столбами у входа. Как если бы её неудачно размотало ветром. Рецу вышла утром, держа пустую корзину для рыбы. Не смотря вниз, она переступила и пошла дальше. Ни одного лишнего движения. Ни удивления. Ни вопроса. Он хмыкнул про себя. Случайность. Ему могло просто показаться, что она предполагала или знала об уловке. Потом был ужин. Он специально толкнул локтем бутылку из-под сакэ, будто всё ещё слаб. Слишком быстро она покатилась по столу, готовая упасть. Рецу поймала её двумя пальцами за горлышко и поставила обратно. Она подняла на него спокойный, внимательный взгляд. — Ты выздоравливаешь быстрее, чем думаешь, — сказала она. — Руки уже не дрожат. Это был не упрёк. Предупреждение. Он уже привык к едва уловимым тонам её голоса. Зараки усмехнулся краем рта. — Или ты слишком внимательная. — Или ты плохо притворяешься, — мгновенно парировала она и продолжила есть. К концу первой недели жизни с этой женщиной он был почти уверен: перед ним не просто целительница. Её повседневные движения выдавали школу, но Зараки не мог понять чью. Да и ему было плевать. Какая разница, какую технику использует воин в пылу сражения, если весь смысл в самой битве. Он также успел уяснить, что местные деревенщины боятся Унохану и даже кличут ведьмой. Однако, люд не страшится её помощи. Как-то раз, когда очередная хворая баба притащила свои кости к Рецу в дом, он заметил: — Ты сильно задолжала деревне, раз терпишь этих сопливых. Целительница вытерла насухо руки после пациентки и, повернувшись, ответила: — Твои домыслы не имеют ничего общего с действительностью. — Значит, попал в точку, — гоготнул — Я не лезу в твою жизнь, не лезь и в мою, самурай, — отрезав, она тихо развернулась к небольшой кухне. К концу двух недель Зараки уже мог держать меч. Недолго и, может, не в полную силу, но он чувствовал, что время покинуть Рецу Унохану близится. И женщина тоже это понимала. Однако, прежде чем уйти, он всё же планировал раскрыть её тайну. То не было праздным любопытством или тупым желанием. Зараки знал, что было несколько кланов, предавших его даймё, а значит и самого сёгуна. Рецу Унохана могла быть разыскиваемой беглянкой. Он не был сведущим в политических делах, да и построить собственный клан ещё не успел. Но что отличало Кенпачи от остальных самураев — верность. Судьба безродного круто переменилась, когда Генрюсай Ямамото, даймё, чьи земли простирались по всей северной части Хонсю, взял грязного оборванца под своё крыло. Старик взрастил его и показал сытую жизнь, взамен требуя лишь одного — сражаться под его знамёнами. Зараки, чьё сердце жаждало сражений и крови, был благодарен и готов посвятить свою жизнь даймё. Он признавал, что Ямамото порой бывал слишком нуден и суров, но Зараки оставался самым преданным его воином. Посему Кенпачи дождался, когда Рецу уйдёт в деревню за едой, чтобы встретиться с ней по дороге. Не разносить же ей дом в щепки в конце концов. Может, он и слыл сорвиголовой и не самым учтивым из самураев, но всё же уважал женщин. Как мог… Когда наступил полуденный час, Кенпачи начал подготовку. «Она наверняка взяла либо яри, либо катану», — рассуждал он про себя. Самурай не видел, чтобы она выходила без оружия в лес. Будучи уверенным, Зараки надел доспехи, вложил одачи в ножны за спину и вышел к лесной тропе, ведущей прочь от минка Уноханы. Снег был свежим и хрустким. Дышалось легко. Тело ещё отзывалось болью, но это была хорошая боль. С ней можно было сражаться. Он почти дошёл до кромки красного леса, когда услышал её шаги. Унохана вышла на тропу со стороны деревни. В руках она держала свёрток серой ткани, перевязанный грубой верёвкой. За спиной красовалось яри с красной лентой. Что удивило Зараки — убранные в косу волосы. Она собирала их лишь в случаях врачевания. Они замерли друг напротив друга. — Ты уходишь, — сказала она. Опять утверждала, словно всё ей было известно наперёд. Рецу сделала шаг, но остановилась, когда поняла, что Зараки не сдвинулся. — М-м-м, — задумчиво протянула она и посмотрела на небо, как если бы её резко накрыла усталость. — Чего ты хочешь, Зараки Кенпачи? Пошёл снег. Самурай всё же шагнул ближе. — Ты не ведьма и не просто целительница. Твои движения — не деревенские, не храмовые и даже не движения наёмницы. Он наклонил голову. — Скажи мне, Рецу. Кому ты служила? Между ними повисла пауза. Унохана вернула ему взгляд и медленно опустила ношу в снег. — Ты ищешь врагов там, где их нет. Я… — Ложь! — отрезал Зараки. Он двинулся первым. Быстро и жёстко. Без предупреждения. Одачи вышел из ножен с сухим, резким звуком, и в тот же миг Унохана развернулась. Не отступила, но вошла в дистанцию. Яри оказался в её руках так, будто был там с самого начала. Первый удар он нанёс сверху. Она ушла вбок. Древко копья скользнуло вдоль клинка, перенаправляя удар. Чисто и уверенно. — Так вот кто ты, — выдохнул он, безумно улыбаясь. — Всё же воительница. — Самозащита не делает меня онна-бугэйся, — ответила она и резко ударила тупым концом древка под ребро. Он отшатнулся, рассмеявшись от боли и восторга. — Ты не совершаешь бездумных движений. Просто признайся уже! Они закружили вокруг друг друга, срывая тишину леса ударами оружия. Он давил силой, она — точностью. Яри скользило, жалило и отбрасывало Зараки на расстояние. Одачи рубил и заземлял, заставляя Рецу реагировать разумнее. В мгновение Кенпачи прорвался. Рывком он сократил дистанцию и зацепил край её хаори ровно, как в их первую встречу. Её плечо оголилось. Зараки замер и кивнул туда, где показалась её грудина. — Значит, ты запомнишь меня, — сказал он тихо. — Я оставил след. Прямо посередине на бледной коже алела затягивающаяся рана от его одачи. Её дыхание на миг сбилось, а глаза словно потемнели от злости. — Ты слишком много себе позволяешь, — сказала она. И в следующую секунду мир вспыхнул. Она шагнула вперёд, не отступая от его клинка. Древко яри провернулось в руках, металл блеснул, и боль полоснула его лицо. Он отшатнулся с рычанием. Тепло потекло по щеке. Зрение на один глаз померкло. Зараки громко рассмеялся — хрипло и почти счастливо. — Вот оно, — прошептал он. — Вот ты настоящая. Унохана стояла напротив, грудь поднималась чуть чаще обычного. На её лице не было ни злости, ни страха. Только странное напряжение затаилось в этих тонких чертах — острое и безумное. Зараки впервые счёл её красивой. — Ты хотел знать, кто я, — сказала она. — Теперь знаешь достаточно. Уходи! Они смотрели друг на друга в упор. Между ними было дыхание, кровь, жар боя. И что-то ещё, не имеющее названия в мыслях Кенпачи. Будто устав от его молчания, Унохана быстро двинулась вперёд. Древко яри ударило снизу вверх, выбивая клинок из его руки, и почти сразу же Кенпачи получил резкий толчок плечом опять прямо в затянувшуюся рану. Целительница была мелкой и юркой. Зараки не удержался. Утоптанная лесная тропа таила лёд под недавно улёгшимся снегом. В отличие от него, противница давно отметила это. Мир перевернулся, и он рухнул навзничь, тяжело выдохнув. Одачи упало в сторону. Унохана не дала ему подняться. Женщина коленом прижала его бедро, а вторым грудь. Она точно знала, куда давить, чтобы лишить его рывка. Умная сука. Яри она отбросила в сторону. — Лежи, — скомандовала она негромко. Он не послушался и попытался приподняться, но тело предало. Рана, усталость, кровь. Зараки коротко рассмеялся: — Вот значит как. Женщина наклонилась ближе. Снег, растаявший на её волосах у лица, превращался в капли. Пара упала прямо ему на лицо. Целительница внимательно посмотрела на его глаз. — Ты ослепнешь, если будешь дёргаться, — произнесла она и протянула руку, чтобы осмотреть рану лучше. В следующий миг он перехватил её запястье. Не грубо, но довольно крепко. Рецу замерла. На её лице впервые читалась растерянность, ведь, кажется, она совсем забыла про его свободные руки. Он ощущал её дыхание, чувствовал тепло её тела, наслаждался замешательством. Унохана смотрела на него сверху вниз, и в её глазах не было отвращения, которое Зараки наблюдал так часто по отношению к себе. В тёмно-синих омутах было что-то ещё. Такое же опасное, как и она сама. — Ты могла бы убить меня, — сказал он тихо. — Могла. Он не отпустил её руку. Вместо этого потянул к себе, сокращая и без того ничтожное расстояние. Их лица оказались совсем рядом. Он видел тонкую линию её губ, чувствовал её дыхание на своей коже. На короткое мгновение, лишь на мгновение, она не сопротивлялась. И тогда Зараки наклонил голову и поцеловал её. Поцелуй был резким и несдержанным, пахнущим кровью и холодом. Это было словно продолжение боя и его окончание одновременно. Мир вокруг исчез — остался только этот миг, этот контакт, это безумие между ними. Снег падал на их плечи, тая.