Забыть Малфоя

«Иногда самый долгий путь — это несколько шагов через комнату. А самое смелое прикосновение — это позволить другому человеку увидеть твои шрамы.»

      Первый луч утра, бледный и несмелый, пробился сквозь незавешенное окно и упал на лицо Гермионы, заставив её медленно открыть глаза. Она не помнила, когда уснула. Последние несколько часов ночи она провела, сидя на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, в точности повторяя его позу из его квартиры. Её колени были подтянуты к подбородку, руки обхватывали их так крепко, что пальцы затекли и побелели. Она не двигалась, превратившись в слух и в ожидание, хотя уже знала, что никакого нового звука из-за стены не последует. Тишина теперь была иной. Не зловещей, как прошлой ночью, и не привычно-напряжённой, как все предыдущие недели. Она была... густой, насыщенной, словно воздух после грозы, наполненным озоном и эхом только что отгремевших раскатов. Этот воздух был тяжёлым от правды, которая наконец вырвалась на свободу и теперь медленно оседала в пылинках, кружащих в солнечном луче. Её взгляд был прикован к той самой стене. Всего несколько часов назад она была барьером, символом разделения, ледяной гранью между двумя враждебными мирами. Теперь же она была просто стеной. Тонкой перегородкой из кирпича и штукатурки, за которой жил человек. Человек, которого она любила. Человек, который любил её так отчаянно и так уродливо, что предпочел разбить её сердце, лишь бы оно продолжало биться. Она не сомневалась в его словах. Ни на секунду. Слишком много кусочков мозаики, годами лежавших в её памяти бессмысленным хаосом, вдруг сложились в единую, ужасающую и прекрасную картину. Его резкая перемена на шестом курсе — не внезапное ожесточение, а груз невыносимой ответственности и страха. Его отчуждённость — не презрение, а отчаянная попытка держать дистанцию, чтобы обезопасить её. Его изможденный вид, тёмные круги под глазами — не следствие разгульной жизни, а цена, которую он платил каждую ночь, живя в аду по собственному выбору. И этот шрам на его предплечье... он был не символом гордости чистокровного волшебника, не знаком принадлежности к элите. Это было клеймо. Тавро раба. Напоминание о цепи, которую он добровольно надел на себя, чтобы цепь не затянулась на её шее. Мысль об этом была настолько чудовищной, что у неё перехватывало дыхание. Она все эти годы носила в себе образ Драко-мучителя, Драко-предателя, Драко-карьериста, готового на всё ради положения и власти. А он носил в себе образ Драко-жертвы, Драко-заложника, Драко-защитника, который из двух зол — потерять её или заставить её ненавидеть себя — выбрал то, что, как ему казалось, оставит ей шанс на жизнь. Она медленно поднялась с пола. Тело болело, словно её действительно избили, каждое движение отзывалось глухой болью в мышцах, сведённых долгим напряжением. Подойдя к окну, она распахнула его, впуская внутрь прохладный утренний воздух. Шум просыпающегося Лондона — гул машин, отдалённые крики чаек — долетел до неё, звуча неестественно громко после ночной тишины. Она попыталась представить его утро. Проснулся ли он? Лежит ли так же, как и она, уставившись в потолок и перемалывая в голове обрушившуюся на них лавину? Или он сожалеет? Считает свою исповедь слабостью? Старая, ядовитая часть её сознания, годами тренировавшаяся ненавидеть его, шептала: «Он манипулирует тобой. Это очередная игра». Но та часть, что помнила тепло его руки на своей, дрожь в его голосе и абсолютную, оголённую искренность в его глазах, глушила этот шепот. Нет. Такое не сыграть. На работу они должны были идти порознь. Это было негласное, но очевидное решение. Она вышла из дома на двадцать минут раньше обычного, торопливо, почти бегом спускаясь по лестнице, боясь того момента, когда его дверь откроется, и они окажутся лицом к лицу в тесном пространстве холла. Она не была готова. Не была готова к этому новому, хрупкому и пугающему измерению их отношений, выставленному на всеобщее обозрение в ярком свете дня. Весь день в Министерстве прошёл в странном, зыбком состоянии, похожем на сомнамбулический транс. Она механически выполняла свои обязанности: отвечала на письма, просматривала документы, кивала на совещании. Но её сознание было где-то далеко, застряв в промежутке между вчерашним вечером и сегодняшним утром. Она ловила себя на том, что её взгляд сам ищет его в коридорах, задерживается на его фигуре, когда он проходил мимо её кабинета. Их взгляды встречались. Случайно, на секунду. И в эти доли секунды происходил целый диалог. В его серых глазах не было прежней ледяной стены. Там читалась та же усталость, что и у неё, та же растерянность, то же напряжённое ожидание. Но не было сожаления. Была решимость. И что-то ещё... что-то похожее на робкую надежду, такую хрупкую, что, казалось, одно неверное движение могло её разрушить. Они обменялись парой необходимых служебных записок. Его почерк был таким же острым и элегантным, но в нём не было и тени привычной язвительности. «Мисс Грейнджер, прилагаю отчёт по квотам. Д.М.» Коротко, сухо, но без холода. Просто... осторожно. Никто из коллег, суетящихся вокруг, не мог бы и предположить, что между безупречным специалистом Малфоем и собранной мисс Грейнджер прошлой ночью произошло землетрясение, навсегда изменившее ландшафт их личных вселенных. Они были двумя островами, пережившими одно и то же цунами, и теперь их молчаливое понимание висело в воздухе незримым, но прочным мостом. Он не пытался заговорить. Не искал её взгляда специально. Он просто работал, но теперь в его осанке, в том, как он сидел за своим столом, она читала не высокомерие, а глухую, почти физическую усталость, как будто он сбросил тяжёлый, невидимый плащ, который носил годами, и его мышцы ещё не привыкли к новой, невероятной свободе.

***

      Возвращение в свою квартиру после того дня ощущалось как возвращение в убежище после битвы, исход которой был неясен. Гермиона заперла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза, пытаясь заглушить гулкий грохот собственного сердца. Весь день она существовала в состоянии повышенной, почти болезненной осознанности, и теперь её нервы были оголены до предела. Она попыталась вернуться к рутине, этому спасительному якорю нормальности. Она разбирала очередную коробку с книгами, расставляя тома на полках с механической точностью, её пальцы скользили по знакомым корешкам, но мозг отказывался воспринимать слова. Она приготовила себе простой ужин — пасту с соусом, — но еда казалась безвкусной, словно вата. Каждый звук — скрип дома, шум с улицы — заставлял её вздрагивать и замирать, прислушиваясь. Но самым мучительным была тишина за стеной. Та самая, что теперь пугала её больше любого грохота. Она была густой, насыщенной, полной невысказанных вопросов и нерешённых судеб. Она ловила себя на том, что стоит посреди гостиной, уставившись на ту самую стену, и ждет. Чего? Стука? Шороха? Признака того, что он там, и что всё, что произошло, не было коллективной галлюцинацией? И вот, когда она уже почти убедила себя, что сегодня ничего не произойдет, и можно попытаться укрыться во сне, раздался стук. Не громкий и не настойчивый. Но и не робкий. Тихий, уверенный, словно стучавший знал, что его услышат, и был готов ждать. Звук был настолько четким в вечерней тишине, что на мгновение показался ей частью её воображения. Но он повторился. Тот же ритм. Тот же тон. Сердце Гермионы совершило прыжок куда-то в горло, а затем обрушилось обратно, в грудь, принимаясь колотиться с такой силой, что ей стало трудно дышать. Она медленно, почти на цыпочках, подошла к двери. Её ладонь была влажной, когда она легла на деревянную поверхность, словно пытаясь через неё почувствовать того, кто стоял по ту сторону. Она сделала глубокий вдох, повернула ключ и открыла дверь. Он стоял там. Не в своих безупречных рабочих мантиях, а в простой, но очевидно дорогой тёмной водолазке и таких же тёмных брюках. Это был Драко без доспеха, без униформы. Его платиновые волосы были слегка растрёпаны, будто он много раз проводил по ним рукой. Под глазами лежали глубокие, синеватые тени, выдававшие бессонную ночь. Но в его осанке не было ни капли прежней надменности. Он стоял прямо, но без вызова, почти подобравшись, готовый в любой момент отступить. И в своих руках он держал книги. Две старинные, в потёртых кожаных переплётах. Она узнала их мгновенно. Те самые фолианты по невербальной магии, с пометками на полях, с которых когда-то, в пыльной библиотеке Хогвартса, началось их странное, невероятное сближение. Книги, которые он когда-то давал ей, которые они вместе обсуждали, которые были первыми посланиями в их тайной переписке. Он не сразу заговорил, дав ей время осознать его присутствие, увидеть книги. Его серые глаза, такие же уставшие, как и её собственные, внимательно изучали её лицо, выискивая малейшую реакцию. — Я подумал... — его голос был тихим и немного хриплым, — ...что они должны быть у тебя. — Он протянул книги, осторожно, почти с благоговением. — Они всегда были твоими. По праву. Я... я просто хранил их. Все эти годы. Гермиона молча взяла их. Кожа переплётов была прохладной и шершавой под её пальцами. Она прижала их к груди, чувствуя, как подступает ком к горлу. Этот жест, такой простой и такой значимый, был больше, чем любое словесное объяснение. Он возвращал ей часть их общего прошлого, часть того, что считалось уничтоженным. Она отступила на шаг, жестом, который был одновременно и приглашением, и проверкой, приглашая его войти в её пространство, в её настоящий, а не призрачный мир. Он переступил порог медленно, почти церемонно, словно входя в святилище. Его взгляд скользнул по её гостиной — по заваленным книгами полкам, по магловскому электрочайнику на крошечной кухне, по мягкому, потёртому пледу, брошенному на диван, по коробкам, всё ещё ждущим своей очереди. Он видел не убранство, а следы её жизни, привычки, уютный, неидеальный мирок. — Уютно, — произнёс он наконец. И в его голосе не было ни капли насмешки или снисхождения. Была лишь тихая, простая констатация факта, смешанная с чем-то, что звучало как облегчение. Он видел её дом, и это ему нравилось. Они остались стоять друг напротив друга посреди комнаты, разделённые всего парой шагов, которые вдруг показались целой пропастью, которую предстояло преодолеть. Воздух снова стал густым и звонким, как перед грозой. — Я не пришел просить прощения, — начал он, его взгляд упал на книги в её руках, а затем снова поднялся на неё. — Никакие слова... никакие слова не могут этого сделать. Это было бы оскорблением. И я не прошу... я не смею просить ничего. Ни твоего доверия, ни... — он сглотнул, — ...ничего. Я просто... я должен был увидеть тебя. При дневном свете. Узнать... — его голос дрогнул, и он на мгновение замолча, собираясь с силами, — ...узнать, не было ли всё, что случилось прошлой ночью, сном. Или галлюцинацией от потери крови. В его словах не было подобострастия. Была лишь оголённая, горькая правда. Он стоял перед ней не как кающийся грешник, а как человек, принявший свою вину как пожизненный приговор, и теперь лишь надеющийся на одно — что та минута, когда стена между ними рухнула, была реальной.

***

      Слова Драко повисли в воздухе, хрупкие и оголённые, как нерв. Он не просил ничего, кроме подтверждения реальности. И это, это абсолютное самоотречение, эта готовность принять любой её вердикт, ранило Гермиону сильнее, чем любая мольба о прощении. Он стоял, ожидая. Его поза была прямой, но не гордой — скорее, стоической, готовой вынести любой удар. Он смотрел на неё, и в его серых глазах, обычно таких нечитаемых, теперь плескалось столько боли, надежды и страха, что её собственное сердце сжалось в ответ. Она не ответила словами. Слова казались сейчас слишком грубым и неточным инструментом. Вместо этого она сделала шаг. Медленный, бесшумный шаг по старому паркету, сокращая расстояние между ними. Она давала ему всё время мира, чтобы отступить, чтобы отвернуться, чтобы снова надеть свою маску. Но он не двинулся с места. Он замер, затаив дыхание, его взгляд приковался к её приближающейся фигуре с такой интенсивностью, будто от этого зависела его жизнь. Она подняла руку. Движение было плавным, почти невесомым. Её пальцы, всё ещё холодные от волнения, коснулись его лица. Она провела кончиками пальцев по его виску, чуть задев ту самую, едва заметную розовую линию над его бровью — шрам, который остался от вчерашней ночи, который она сама запечатала магией. Шрам, ставший метафорой всей их истории — раны, которая начала затягиваться, но след от которой останется навсегда. Её прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно вызвало мощную, почти осязаемую дрожь, прошедшую по всему его телу. Он зажмурился, словно от внезапной боли, и его собственные руки непроизвольно сжались в кулаки по швам. — Это не сон, Драко, — прошептала она, и ееë голос прозвучал тихо, но с абсолютной, несокрушимой ясностью в тишине комнаты. — Я здесь. Это простое утверждение, эта констатация факта, казалось, сняла с него последние, невидимые оковы. Его плечи содрогнулись, и он издал сдавленный, разбитый звук, нечто среднее между стоном и рыданием, которое он так и не дал себе излить. Он был так уязвим, так сломлен и так бесконечно прекрасен в этой своей искренности, что у нее самой перехватило дыхание. — Я так боялся, — выдохнул он, не открывая глаз, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Все эти долгие, пустые годы. Боялся, что ты никогда не узнаешь правду. Боялся, что та ложь навсегда останется в тебе, отравляя всё, к чему ты прикасаешься. Боялся... — его голос окончательно сорвался, — ...что однажды я увижу твое лицо в «Ежедневном пророке»... в траурной рамке. И буду знать, что это я тебя туда подписал. — Я здесь, — повторила она, сильнее прижимая ладонь к его щеке, заставляя его почувствовать реальность её прикосновения, теплоту её кожи. — Я жива. И я жива... благодаря тебе. И я... — она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое главное, самое страшное и самое исцеляющее признание, — ...я никогда не переставала... Она не смогла закончить. Её слова потерялись, растворились в пространстве между ними, когда он наклонился. Это не было стремительным, страстным порывом. Это был медленный, почти церемониальный наклон. Движение, полное такого благоговения и неуверенности, что её сердце сжалось ещё сильнее. Он приближался к ней, как к святыне, давая ей последний и самый главный шанс остановить его. Его дыхание, теплое и неровное, коснулось её губ за мгновение до того, как это сделали они сами. И она не остановила. Их губы встретились. Сначала это было просто прикосновение. Лёгкое, как падение пера, прохладное от ночного воздуха и влажное от непролитых слёз. Это не был поцелуй страсти, не был он и поцелуем примирения. Это был поцелуй признания. Молчаливое, полное согласие с болью, с потерей, с годами, украденными у них страхом и ложью. Это был поцелуй двух половинок, нашедших друг друга после долгой разлуки и не верящих в это чудо, боящихся, что оно рассыплется в прах от одного неверного вздоха. Он дрожал. Всё его тело напряглось, а затем затрепетало мелкой, неконтролируемой дрожью. Его руки поднялись, чтобы наконец коснуться её, обнять, прижать к себе, но замерли в сантиметре от её талии, всё ещё не решаясь, всё ещё не веря в своё право. — Можно? — прошептал он прямо в её губы, его слова были горячим, влажным шёпотом, смешавшимся с её дыханием. И этот вопрошающий, полный смирения шёпот, стал для неё последней каплей. В ответ она сама прижалась к нему всем телом, её руки обвили его шею, и она углубила поцелуй, отвечая ему не словом, а всем своим существом. Это было «да». Единственное, безоговорочное и окончательное «да», которое она держала в себе все эти годы. И вот тогда, только тогда, его руки наконец нашли её. Они обхватили её талию, нежно, почти с опаской, словно она была хрустальной, и притянули её ближе, стирая последние миллиметры между ними. Его объятие было не цепким и не собственническим, а... оберегающим. Таким, каким оно должно было быть всё это время. Их поцелуй изменился. Из тихого признания он превратился в нечто большее. В нём появилась давно забытая нежность, смешанная с горькой радостью и щемящей болью воспоминаний. Это был не огонь, сжигающий дотла, а тепло, размораживающее лёд. Они стояли, слившись воедино посреди гостиной, в окружении коробок и книг, и заново открывали карту друг друга, вспоминая каждую забытую тропинку, каждый изгиб, каждую линию. Это был не конец истории. Это было её новое, хрупкое и такое долгожданное начало.

***

      Они не пошли в спальню. Инстинктивно, без слов, оба понимали, что это было бы слишком похоже на ритуал, на нечто запланированное. Вместо этого они просто опустились на диван, прямо в гостиной, где ещё стояли коробки с книгами и пахло кофе, её духами и их общим прошлым. Здесь, в её пространстве, в мире, наполненном следами её жизни, всё было по-настоящему. Здесь не было призраков Малфой-Мэнора, не было тени его семьи или войны. Были только они. Их любовь в тот вечер не была похожа на ту, страстную и отчаянную, что была во времена учёбы в Хогвартсе. Та была побегом от реальности, попыткой двух напуганных подростков найти утешение в объятиях друг друга перед лицом надвигающейся бури. Эта же... эта была возвращением домой. Медленным, осторожным, болезненным и прекрасным исследованием друг друга заново. Он был невероятно, почти пугающе нежен. Каждое его прикосновение было одновременно вопросом и подтверждением. Его пальцы, длинные и изящные, скользили по её коже, словно заново узнавая каждую родинку, каждый изгиб ключицы, каждую линию ребер. Он словно читал её тело как старую, любимую книгу, пытаясь найти на её страницах следы тех лет, что провёл в разлуке. Когда его губы коснулись тонкого, белого шрама на её руке — подарка Беллатрисы Лестрейндж, — она вздрогнула. Но это было не от неприязни. Его поцелуй был не напоминанием о боли, а признанием этой боли, частью её истории, которую он принимал всей душой. Он целовал шрам с таким благоговением, с такой безмолвной скорбью, что у неё на глаза снова навернулись слёзы. — Прости, — прошептал он, его горячее дыхание обжигало ее кожу. — Прости за всё. За каждый миг боли, который ты пережила. — Не надо, — ответила она, её пальцы впивались в его волосы, прижимая его крепче к себе. — Больше не надо извинений. Никогда. Его руки медленно скользнули под край её блузки, и она позволила ему снять её. Его собственная водолазка последовала за ней, упав на пол бесформенной тёмной массой. В свете единственной лампы их обнажённые тела предстали друг перед другом во всей своей уязвимой реальности. Он был бледным и худым, рёбра проступали под кожей, а на левом предплечье чернело то самое, ненавистное клеймо. Но сейчас она видела в нем не символ зла, а ещё один шрам, ещё одну рану, которую он носил наравне с ней. Он снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе была не только нежность, но и давно сдерживаемая жажда, терпкая и солёная от слёз. Его руки скользнули вниз, к пряжке её брюк, и она, помогая ему, расстегнула их. Вскоре они оказались полностью обнажёнными, кожей к коже, и дрожь, пробежавшая по его телу, была не от холода, а от переполнявших его чувств. Он уложил её на диван, на мягкий плед, и опустился рядом, опираясь на локоть, чтобы смотреть на неё. Его взгляд был тяжёлым и серьёзным. — Ты уверена? — снова спросил он, его голос был низким и хриплым. — Я пойму, если нет. В ответ она обвила его ноги своими и потянула его к себе. Её руки скользнули по его спине, ощущая под ладонями напряжённые мышцы, острые лопатки, тонкую линию позвоночника. Она чувствовала, как его член, твёрдый и горячий, упруго прижался к её бедру. Её собственное тело отозвалось на это прикосновение волной тепла, сконцентрировавшейся глубоко внизу живота. Влажность между её ног была немым, но красноречивым ответом. — Я уверена, — выдохнула она. Он кивнул, и в его глазах вспыхнула решимость, смешанная с той же нежностью. Он смочил губы и опустил голову, чтобы снова поцеловать её, пока его рука скользнула между её ног. Его пальцы, сначала неуверенные, коснулись мягких складок её вульвы, ища и находя тот чувствительный бугорок, что скрывался в них. Его прикосновение было опытным, но не навязчивым; он не торопился, давая ей время вспомнить, наблюдая за её реакцией. Когда его палец медленно, с лёгким давлением коснулся её клитора, она непроизвольно выгнулась, тихо вскрикнув. Волны удовольствия разошлись от этого эпицентра, заставляя её бёдра слегка подрагивать. Он продолжал ласкать её, его палец описывал нежные круги, то ускоряясь, то замедляясь, доводя её до состояния сладкого, томного напряжения. Она чувствовала, как её внутренние мышцы сжимаются в предвкушении, как влага обильно смазывает её вход, готовя его к главному. Её дыхание стало частым и прерывистым, она впивалась пальцами в его плечи, уже не в силах лежать неподвижно. — Драко... пожалуйста... — простонала она, уже не в силах терпеть это сладкое истязание. Он понял. Он приподнялся над ней, его колени раздвинули её бёдра шире. Одной рукой он направил свой орган, напряжённый и покрытый тонкой сетью вен, к её готовому, влажному входу. Головка его члена, упругая и гладкая, коснулась её, и он на секунду замер, глядя ей в глаза, ища последнего подтверждения. В её взгляде он увидел лишь то, что искал — доверие и желание. Он вошёл в неё. Медленно, невероятно медленно, давая её телу принять его, растянуться. Ощущение было почти невыносимым — плотным, наполняющим, невероятно интимным. Он был больше, чем она помнила, или, может быть, её тело просто забыло это чувство за годы разлуки. Она вскрикнула, но не от боли, а от переполнявших чувств. Её внутренние мышцы сжались вокруг него, цепко удерживая его внутри. — Всё хорошо? — его голос был прерывистым от сдерживаемого напряжения. — Да... — было всё, что она смогла выдохнуть. — Не останавливайся. Он начал двигаться. Сначала это были короткие, осторожные толчки, позволяющие ей привыкнуть к его размеру и ритму. Он не отрывал от неё взгляда, его лицо было искажено гримасой концентрации и наслаждения. Каждое движение его бёдер заставляло его член скользить внутри неё, задевая те чувствительные точки, что заставляли её вздрагивать и издавать тихие, прерывистые стоны. Он наклонился и поймал её губы в поцелуе, заглушая стоны, в то время как ритм его движений становился всё более уверенным и глубоким. Звук их тел, сливающихся в едином порыве, влажных от пота, смешивался с их тяжёлым дыханием. Он одной рукой приподнял её бедро, меняя угол, и следующий толчок заставил её глаза широко распахнуться от неожиданно острого, почти болезненного удовольствия. Он попал точно в то место, которое искал. С этого момента весь контроль был потерян. Его движения стали быстрее, сильнее, но в них по-прежнему не было грубости, лишь отчаянная, накопившаяся за годы потребность в соединении, в слиянии. Она отвечала ему встречными движениями бёдер, её ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже с каждым толчком. Её ногти впивались в его спину, оставляя на бледной коже красные следы, но он, казалось, даже не замечал этого, целиком поглощённый ею. Ощущение нарастало, как огромная волна, поднимающаяся из самых глубин её существа. Спазмы внизу живота становились всё чаще и сильнее, крики — всё громче и бессвязнее. Она чувствовала, как его тело тоже напряглось до предела, его движения стали резче, почти судорожными. — Гермиона... я не могу... — сдавленно простонал он, и его лицо исказилось от приближающейся разрядки. — Я тоже... — успела выдохнуть она, и тут волна наконец накрыла её с такой силой, что мир померк. Судорожные сокращения влагалищных мышц сжимали его член с невероятной силой, выжимая из неё волны сладкого, огненного экстаза, который растекался по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Её крик смешался с его низким стоном, когда он, сделав последний, глубокий толчок, замер, изливаясь в неё горячей пульсацией. Его семя, заполняющее её, стало последним, самым интимным штрихом в этой картине их воссоединения. Он не рухнул на неё всем весом, а лишь опустил голову ей на плечо, его тело билось в последних конвульсиях. Они лежали, сплетённые в темноте, слушая, как их сердца, сначала бешено колотившиеся, постепенно возвращались к нормальному ритму. Его член, постепенно становясь мягче, всё ещё находился внутри неё, и она не хотела, чтобы это заканчивалось. Он медленно поднял голову, его волосы были мокрыми от пота. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни триумфа, ни прежней боли. Было лишь глубокое, бездонное облегчение и та самая, давно забытая нежность. — Я не отпущу тебя снова, — тихо сказал он, его губы коснулись её виска. — Никогда. Клянусь всем, что у меня есть. — Я и не попрошу, — так же тихо ответила она, проводя рукой по его мокрой спине. Он осторожно вышел из неё, и они устроились на узком диване, прижавшись друг к другу, его рука лежала на её талии, её голова — на его груди. За окном горел ночной Лондон, а в их маленькой, хрупкой вселенной, наконец, воцарился мир. Они заснули так — уставшие, прощённые, исцелённые этой нежностью и наконец-то свободные, готовые встретить утро, которое впервые за долгие годы не сулило им ничего, кроме возможности быть вместе.