Забыть Малфоя

«Счастье — это не отсутствие проблем. Это наличие кого-то, кто держит тебя за руку, пока ты через них проходишь.»

      Первым пришло ощущение. Не мысль, не память, а чистое, безмятежное ощущение тепла, безопасности и... правильности. Гермиона медленно всплывала из глубин сна, и её сознание, ещё затуманенное остатками сновидений, сначала зарегистрировало именно это: твёрдое, тёплое тело под её щекой, ровный, глубокий ритм сердца, доносившийся сквозь ткань и плоть, и тяжесть мощной мужской руки, лежащей на её талии. Эта рука была не просто обременительной тяжестью; она ощущалась как якорь, удерживающий в спокойной гавани после долгого и ужасного плавания по бурному морю. Она не сразу осознала, где находится, но её тело, её измученная годами одиночества и защиты душа уже узнали это состояние покоя. Она не открыла глаза сразу. Вместо этого она позволила себе просто существовать в этом пузыре тишины и тепла, впитывая его каждой порой. Воздух в комнате был прохладным, но под общим одеялом, под сенью их сплетённых тел, царила своя, идеальная микровселенная. Пахло им — дорогим мылом, чистотой кожи и чем-то неуловимо знакомым, тёмным и пряным, что было сущностью Драко Малфоя. И пахло ею — её духами, шампунем и книгами. Эти ароматы смешались воедино, создавая новый, общий запах, который был теперь запахом их убежища. Лишь потом, медленно, как сквозь толщу воды, до неё стали доходить воспоминания. Ночь. Исповедь. Слёзы. Невероятная, исцеляющая нежность их близости. И... диван. Они так и не добрались до спальни, найдя свое пристанище здесь, в гостиной, среди коробок и книг. Осторожно, боясь разрушить хрупкое заклинание, она приподнялась на локте. Свет раннего утра, бледный и размытый, пробивался сквозь незавешенное окно, выхватывая из полумрака детали. Пылинки танцевали в его луче, словно золотая пыль. И этот луч падал прямо на его лицо. Он спал. Глубоким, безмятежным сном, которого, она была уверена, он не знал долгие годы. Его черты, обычно заострённые напряжением и высокомерием, сейчас были расслаблены и умиротворены. Длинные, платиновые ресницы лежали на бледной коже, отбрасывая едва заметные тени. Губы, обычно поджатые в тонкую, насмешливую ниточку, были слегка приоткрыты, дыхание — ровным и глубоким. Все морщины беспокойства на лбу и у глаз сгладились, делая его удивительно молодым, почти мальчишеским. Таким она его никогда не видела. Таким, возможно, его не видел никто и никогда. В этом беззащитном сне он сбросил все свои доспехи — и аристократические, и те, что были порождены страхом и виной. Её взгляд скользнул ниже, по его шее, ключицам, и остановился на обнажённом предплечье, лежащем поверх одеяла. Там, на фоне бледной кожи, темнело то самое клеймо. Тёмная Метка. Когда-то этот символ вселял в неё ужас и отвращение. Теперь же она смотрела на него иначе. Это был не символ зла. Это был шрам. Глубокий, уродливый, болезненный, но всего лишь шрам. Часть сложной, израненной карты его жизни, истории его боли, его ошибок и его жертвы. И теперь у неё было право, нет, привилегия — читать эту карту, прикасаться к этим шрамам и знать историю, стоящую за каждым из них. Он пошевелился во сне, его рука на её талии инстинктивно сжалась сильнее, притягивая ее ближе, даже в бессознательном состоянии не желая отпускать. Он пробормотал что-то невнятное, и на его лице на мгновение промелькнула тень старой тревоги. Она автоматически, ещё до того, как осознала это, провела рукой по его волосам, успокаивающим, лёгким движением. И тревога отступила. Его лицо снова стало безмятежным. Именно в этот момент его глаза открылись. Не резко, не с привычной мгновенной бдительностью человека, который всегда настороже. Они открылись медленно, тяжёлыми веками, и в них, в этих серебристо-серых глубинах, на секунду читалась лишь детская, неосознанная растерянность. Он не понимал, где находится. Затем его взгляд сфокусировался на ней. На её лице, склонившемся над ним. На её руке в его волосах. И тогда это случилось. Не мгновенно, а как медленный восход. Сначала в глубине его глаз вспыхнула искорка осознания. Затем она разгорелась в мягкий, тёплый свет. И наконец, это преобразило всё его лицо. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх. Не в кривую, защитную усмешку, не в саркастическую ухмылку. Это была настоящая, чистая, ничем не омрачённая улыбка. Она была немного неуверенной, почти застенчивой, но невероятно мягкой. И самое главное — она дошла до его глаз. Они сузились от улыбки, в их серых глубинах заиграли лучики утреннего света, делая их живыми, тёплыми и бездонными. — Доброе утро, — прошептал он. Его голос был низким, хриплым от сна, и в этом хрипе слышалась такая интимная, такая неприкрытая нежность, что у неё перехватило дыхание. В ответ её собственные губы растянулись в широкую, сияющую улыбку. Она не пыталась её сдержать. — Доброе утро, — прошептала она в ответ, и эти два простых слова в её устах звучали как самая сладостная поэзия. Они не бросились обсуждать вчерашнее. Не строили планов на будущее. Не пытались анализировать или разбирать по косточкам всё, что произошло. В этом не было нужды. Всё важное уже было сказано — словами, прикосновениями, слезами и той невероятной близостью, что растворила последние остатки стены между ними. Вместо этого он потянулся к ней. Медленно, давая ей время отстраниться. Но она сама встретила его на полпути. Их губы встретились в поцелуе, который был таким же мягким и неторопливым, как их пробуждение. В нём не было страсти прошлой ночи, не было отчаяния или жадности. Этот поцелуй был о другом. Он был о «я здесь». О «всё хорошо». О «я не исчез, это не сон, и я с тобой». Это был поцелуй нового дня, нового начала, хрупкого, как первый утренний лёд, но от этого еще более ценного. Они лежали, сплетённые воедино, в лучах поднимающегося солнца, и просто были. Были вместе. И в этот миг этого было более чем достаточно для всего мира.

***

      Идиллия, как это часто бывает, оказалась хрупкой и недолговечной. Она треснула не громко, не с драматичным звоном бьющегося стекла, а с тихим, почти вежливым щелчком входной двери её дома, когда они вместе вышли на улицу, чтобы отправиться на работу. Воздух был свеж и прохладен, солнце золотило крыши Лондона, и на мгновение мир снова показался им прекрасным и полным возможностей. Этим мгновением они и насладились — короткой, ничего не значащей улыбкой, которой они обменялись на пороге. Именно в этот момент из-за угла появилась миссис Элберри, их пожилая соседка с верхнего этажа. Она, как всегда, выходила вынести мусор ровно в восемь-ноль-ноль, и её цепкий, ничего не упускающий взгляд сразу же зафиксировал их. Не просто двух людей, выходящих из одного подъезда, а именно их — Гермиону Грейнджер, героиню войны, и Драко Малфоя, того самого Малфоя, с семьёй которого были связаны самые мрачные слухи. И они выходили вместе. В восемь утра. Из одной двери. Брови миссис Элберри поползли вверх, почти скрываясь под краем её кружевного чепца. На Её морщинистом лице расплылась медленная, многозначительная улыбка, полная праздного любопытства и самодовольства человека, ставшего свидетелем пикантной тайны. — Ах, молодые люди! — прощебетала она, и её голос прозвучал оглушительно громко в утренней тишине. — Какое милое начало дня! Доброго утрочка вам! Гермиона почувствовала, как по её шее и щекам разливается горячая, предательская волна краски. Она опустила взгляд, судорожно пытаясь придумать что-то — оправдание, шутку, что угодно, — но её знаменитый ум, обычно такой быстрый, вдруг стал пустым и тяжёлым, как камень. Драко, в отличие от неё, не дрогнул. Она почувствовала, как его рука, всего на секунду сжавшая её ладонь в холле, теперь отпустила её. Он не отстранился, но между ними возникла невидимая дистанция. Его осанка мгновенно выпрямилась до безупречно-аристократической, подбородок приподнялся, а на его лицо легла та самая, отполированная до блеска маска холодной вежливости. — Миссис Элберри, — кивнул он с той степенью учтивости, что была ровно на грани презрения, не переходя её. — Прекрасное утро. И, не сказав больше ни слова, он повернулся и уверенной походкой направился в сторону, ведущей к главной магической улице, где обычно появлялся для телепортации в Министерство. Он не оглянулся. Это было частью их негласного, придуманного за секунду плана — выйти вместе, но идти порознь. Гермиона, всё ещё пылая от смущения, сделала вид, что поворачивает в другую сторону, к ближайшей булочной, хотя у неё в сумке лежало приготовленное яблоко. Сердце её бешено колотилось, и она чувствовала на своей спине пристальный, любопытный взгляд старой волшебницы. Первая битва их нового мира была проиграна, даже не успев начаться.

***

      В Министерстве магии атмосфера была ещё более гнетущей. Казалось, слухи, как ядовитый газ, просочились сквозь стены ещё до их прихода. В главном атриуме, где золотые статуи магов сияли под заколдованным потолком, Гермиона почувствовала себя как под лупой. Десятки взглядов цеплялись за неё, пока она шла к лифтам. Она узнавала эти взгляды — одни были откровенно любопытными, другие — оценивающими, третьи — осуждающими. Шёпоток, тихий, как шелест крыльев летучей мыши, пробегал за её спиной и затихал, когда она поворачивалась. За утренним кофе в столовой отдела она сидела за своим обычным столом, пытаясь сосредоточиться на свежем номере «Ежедневного пророка», но буквы расплывались перед глазами. Из угла комнаты донесся сдавленный смешок, и чей-то молодой, наглый голос, принадлежащий клерку из Отдела магических игр и спортов, громко прошептал: — Ну что, Теренс, видишь? Наша золотая девочка Гриффиндора, кажется, нашла себе новую игрушку. И кто бы мог подумать — Малфой. Говорят, вчера вечером их видели вместе у неё дома. — Может, это стратегический альянс? — язвительно парировал его собеседник. — Или она решила, что спасения бывших Пожирателей — это её новая миссия после войны? Гермиона сжала свою кружку так, что костяшки пальцев побелели. Горячий чай обжег ей язык, но она даже не почувствовала боли. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Драко, который только что вошёл в столовую. Он стоял у входа, его взгляд был ледяным и отстранённым, он скользнул по группе сплетников, и те мгновенно замолчали, опустив глаза. Но он не подошёл к ней. Он просто кивнул ей с холодной официальной вежливостью, как делал это последние месяцы, и направился к кофейному аппарату. Его маска была безупречна. Но она, знавшая каждую микроскопическую трещинку на этой маске, видела напряжение в его плечах и ту едва уловимую тень в глазах, что выдавала боль. На утреннем совещании в Отделе международного сотрудничества они сидели напротив друг друга. Воздух в комнате был густым и неудобным. Их начальник, мистер Грэнхэм, обсуждал квоты на импорт огневиски, но Гермиона ловила на себе не его взгляд, а украдливые взгляды коллег, перебегавшие с неё на Драко и обратно. Казалось, все ждали какого-то знака, какого-нибудь подтверждения, взгляда, жеста, который бы выдал их тайну. И тогда дверь в кабинет открылась, и на пороге появился Гарри Поттер. Он выглядел серьёзным, его лицо было хмурым, а взгляд сразу нашёл Гермиону. — Гермиона, извини за вторжение, — сказал он, голосом, не терпящим возражений. — Можно на пару слов? Срочно. Он бросил короткий, нечитаемый взгляд на Драко, в котором, однако, ясно читалось предубеждение и настороженность. Сердце Гермионы упало. Она чувствовала, как все взгляды в комнате впиваются в неё с удвоенной силой. Она молча встала и вышла с Гарри в коридор, чувствуя, как жжёт её спину пристальное внимание Драко. В коридоре Гарри сразу повернулся к ней. — Ты в порядке? — спросил он, понизив голос до тревожного шёпота. — Рон... он вчера вечером заглянул ко мне. Он не в себе. Он всё рассказал. О вас. О... Малфое. Гермиона закрыла глаза на секунду, чувствуя, как подкатывает тошнота. Так скоро. Она знала, что этот разговор неизбежен, но не ожидала, что он случится вот так, среди рабочего дня, под перекрестным огнём взглядов. — Гарри, это... — начала она, но он перебил её. — Мне не нужно объяснений, — сказал он резко, но в его голосе слышалась скорее забота, чем гнев. — Ты знаешь, что я твой друг. Всегда. Я просто... я должен был спросить. Ты уверена в том, что делаешь? Ты же знаешь, через что он прошёл. Ты знаешь, кто он. Последние два слова прозвучали с особой весомостью. Кто он. Бывший Пожиратель. Сын Люциуса Малфоя. Наследник семьи, которая презирала всё, за что она боролась. Гермиона выпрямилась, глядя прямо в зелёные глаза своего лучшего друга. В её собственном взгляде зажегся знакомый ему огонь упрямства. — Я знаю, кто он на самом деле, Гарри, — тихо, но с абсолютной, несокрушимой уверенностью произнесла она. — И это не тот человек, за которого ты его принимаешь. Поверь мне. Гарри тяжело вздохнул, провел рукой по затылку, взъерошивая и без того неровные волосы. — Ладно. Я... ладно. — Он не выглядел убеждённым, но отступил. — Просто... будь осторожна, хорошо? Для всех нас он до сих пор Малфой. Он ушёл, оставив её стоять одной в шумном коридоре Министерства. Она чувствовала себя обнажённой, будто с неё сорвали всю кожу. Она медленно повернулась, чтобы вернуться в кабинет, и её взгляд сразу же наткнулся на Драко. Он стоял в дверях их отдела, явно поджидая её. Он всё слышал. Каждое слово. Его лицо было безупречной, непроницаемой маской. Ни единой эмоции. Но его глаза... Его серые глаза, обычно такие холодные, сейчас были полны такой глубокой, знакомой боли, такого старого страха — страха быть тем, кого осуждают, тем, кто не соответствует, тем, кто приносит позор и проблемы тем, кого любит, — что у неё сжалось сердце. В этом взгляде она прочитала всю его историю. И поняла, что их новая битва только началась. И врагом в ней был не кто-то конкретный, а целый мир, полный предубеждений, старых ран и нежелания прощать.

***

      Они молча дошли до её квартиры. Эта тишина была иной, не комфортной, а тяжёлой и гулкой, наполненной невысказанными словами, которые висели между ними, как гири. Драко шёл чуть впереди, его спина была напряжена в струну, кулаки сжаты в карманах мантии. Он не оглядывался, не предлагал руку, не говорил ни слова. Он был снова за своей стеной, и эта стена, казалось, выросла за несколько часов до небес. Гермиона чувствовала каждый его мускул, каждую застрявшую в горле фразу, которую он не выпускал наружу. Ей хотелось крикнуть, схватить его за руку, заставить остановиться и посмотреть на неё. Но она ждала. Она знала, что этот шторм должен был разразиться, и ему нужно было дать выйти на берег. Он вошёл в её квартиру первым, резким, отрывистым движением. Он не стал снимать мантии, не прошел в гостиную, а остановился посреди прихожей, уставившись в стену, словно пытался прожечь её взглядом. Когда она закрыла за собой дверь, щелчок замка прозвучал как выстрел. — Они никогда не примут этого, — его голос был низким, плоским и безжизненным, как камень, упавший на дно колодца. Он всё ещё не смотрел на неё. — Никогда. Для них я навсегда останусь тем самым гадким, язвительным мальчишкой со Слизерина, который называл тебя... — он сглотнул, не в силах произнести это слово, — ...который оскорблял тебя. А теперь я ещё и предатель. Предатель своей крови, своей семьи, который переметнулся на «светлую сторону» только для того, чтобы спасти свою шкуру. Удобная версия, не правда ли? Никто не хочет видеть правды. Никто не хочет знать, что это была не шкура, а... — Мне плевать, — резко вставила Гермиона. Он резко повернулся к ней. Его глаза, всего несколько часов назад такие мягкие и беззащитные, сейчас пылали холодным, отчаянным огнём. — Но это должно иметь для тебя значение! — его голос сорвался, став громким и резким, полным накопленной горечи. — Твои друзья! Твоя репутация! Твоя жизнь, выстроенная своими руками, каждая пядь которой пропитана потом и принципами! Ты — Гермиона Грейнджер! Героиня войны, умнейшая волшебница своего поколения, совесть всего нашего проклятого мира! А связь со мной... — он язвительно усмехнулся, и это звучало ужасно, — ...с Драко Малфоем, отпрыском клана предателей и Пожирателей... это всё испортит. Это всё перечеркнёт. Они будут шептаться у тебя за спиной. Смотреть на тебя с жалостью или с презрением. Гадать почему золотая девочка-Гриффиндора сошла с ума. Ты станешь изгоем в своём же мире. И всё из-за меня. Он сделал шаг к ней, и его лицо исказилось настоящей болью. — Я не хочу быть для тебя обузой, Гермиона. Я не хочу быть тем камнем на шее, что потянет тебя на дно. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Из-за моего имени. Из-я моего прошлого. Я не могу... — его голос снова сломался, и он отвернулся, сжимая виски пальцами. — Я не могу снова быть причиной твоей боли. Я предпочту... я предпочту уйти. Последние слова он прошептал так тихо, что она почти не расслышала. Но они прозвучали в тишине комнаты громче любого крика. В них слышался старый, знакомый до боли страх — страх быть тем, кто приносит горе и разрушение тем, кого любит. Страх, который когда-то заставил его надеть маску холодного монстра и разбить ей сердце, лишь бы спасти её жизнь. И в этот момент что-то в ней щёлкнуло. Вся её собственная нерешительность, все сомнения и страх перед осуждением испарились, сметённые волной такой ясной и безусловной любви, что она перехватила дыхание. Она подошла к нему. Не медленно, а решительно. Она не дала ему отстраниться, не позволила снова укрыться в своей скорлупе. Она взяла его лицо в свои ладони. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми. Она заставила его поднять голову и посмотреть на себя. В его глазах стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать, и это зрелище было больнее, чем любые насмешки или шёпот в Министерстве. — Слушай меня, Драко Малфой, — начала она, и её голос был тихим, но в нём звучала сталь, та самая, что помогала ей выстоять в Битве за Хогвартс. — Слушай меня очень внимательно. Она смотрела прямо в его глаза, не отводя взгляда. — Я прошла через войну. Меня пытали. Я смотрела в лицо смерти десятки раз. Я сражалась с великанами, Пожирателями и древней магией, от которой стыла кровь в жилах. Ты действительно думаешь, что какие-то жалкие, мелкие сплетни в коридорах Министерства, косые взгляды каких-то недоразвитых клерков или даже осуждение моих друзей способны меня напугать? Испугать меня? Она увидела, как в его глазах мелькнуло изумление, смешанное с невероятной, робкой надеждой. — Моя репутация, — продолжила она, — это то, что я построила сама. Своим умом, своим трудом, своей кровью и своими принципами. И я имею полное право, слышишь? Право — тратить её на того, на кого я считаю нужным. И я считаю нужным тратить её на тебя. Она провела большим пальцем по его мокрой щеке, смахивая непролитую слезу. — Потому что ты стоишь этого. Ты стоишь всей моей репутации. Всех этих сплетен. Всех косых взглядов. Всех непонимающих друзей. Ты стоишь всего этого, и даже больше. Потому что я знаю, кто ты на самом деле. Я знаю цену, которую ты заплатил. Я знаю ту жертву, которую ты принёс, и знаю, какое сердце бьётся под всеми этими шрамами. И это сердце... оно принадлежит мне. И моё принадлежит тебе. Его защита рухнула. Совершенно, бесповоротно. Он смотрел на неё, и его лицо выражало такое потрясение, такое безграничное облегчение и такую любовь, что у неё у самой запершило в горле. Он не мог говорить. Он просто медленно покачал головой, словно не в силах поверить в услышанное. — Ты... — он попытался что-то сказать, но голос снова подвёл его. — Ты самая упрямая, самая бесстрашная и самая невероятная женщина, которую я когда-либо знал, — наконец выдохнул он, и в его голосе слышались и слёзы, и смех. — Именно поэтому я и выжила, — улыбнулась она, чувствуя, как с её души спадает тяжесть. — И именно поэтому мы будем вместе. Никакие сплетни, никакие взгляды и никакое прошлое не смогут этого изменить. Пока мы вместе, мы сильнее всего этого. Он обнял её. Нежно, но в то же время с такой силой, словно боялся, что её унесет ветром. Он прижал её к себе, спрятав лицо в её волосах, и его плечи наконец расслабились. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы. — Я так сильно люблю тебя, что иногда мне кажется, что моё сердце не выдержит. — И я тебя, — ответила она, закрыв глаза и растворяясь в его объятиях. — И мы справимся. Со всем. Вместе. Они стояли так посреди прихожей, в своем маленьком убежище, в то время как за стенами бушевал большой, несовершенный мир. Но сейчас им было всё равно. У них было всё, что им было нужно, — они были друг у друга. И это было сильнее любого осуждения.

***

      Позже, когда сумерки окончательно окрасили небо Лондона в цвета угасшего дня, они лежали в её кровати — на этот раз на простынях, пахнущих ими обоими, в комнате, где царил уютный полумрак, нарушаемый лишь мягким светом прикроватной лампы. Буря эмоций утихла, оставив после себя странное, мирное опустошение и ощущение глубокой, нерушимой связи. Они лежали на боку, лицом друг к другу, их ноги были переплетены, а пальцы лениво переплетались на подушке между ними. Драко играл прядью её волос, накручивая на палец и отпуская. — Я не могу вечно жить здесь, как твой тайный любовник, которого нужно прятать от посторонних глаз, — тихо сказал он. Его голос был спокоен, без прежней горечи, лишь с легкой, серьёзной озабоченностью. — И я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной скрывать меня, как нечто постыдное. Ты не заслуживаешь жизни в тени, Гермиона. Ты заслуживаешь, чтобы твоя любовь была чем-то, чем ты гордишься, а не тем, что ты прячешь. Она наблюдала за его пальцами в своих волосах, за игрой света на его чертах. — Я и не собираюсь скрывать тебя, — ответила она так же тихо. — Я никогда не просила тебя об этом. Но давай... давай не будем торопить события. Не будем бросать вызов всему миру в один день. — Она подняла на него взгляд. — Давай просто... будем. День за днем. Позволим им привыкнуть к этой мысли. Чтобы это не было шоком. Чтобы у них не было повода сплотиться против нас, как против единой угрозы. Он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Ты говоришь, как настоящий стратег. Дозированное применение правды. — Я говорю как человек, который знает, как устроен наш мир, — поправила она его. — И который не хочет лишних ран ни тебе, ни себе. Мы заслужили этот покой, Драко. Наше счастье. И я не позволю никому его отнять, но я и не стану безрассудно бросаться на амбразуру, если в этом нет необходимости. Она помолчала, а затем в её глазах блеснул тот самый знакомый, опасный огонёк, который заставлял трепетать профессоров Хогвартса и который предвещал, что мисс Грейнджер придумала гениальный и, возможно, слегка аморальный план. — А если кто-то всё-таки скажет что-то лишнее... — продолжила она, и на её губах играла едва заметная, хитрая улыбка, — ...или будет смотреть на тебя с неподобающим пренебрежением... у меня есть очень, очень длинное и подробное досье о нарушениях магического законодательства, совершённых по неосторожности или умышленно, доброй половиной сотрудников нашего Министерства. Начиная от незаконного использования заклинаний на расширение пространства в служебных кабинетах и заканчивая сомнительными сделками с контрабандными зельями. Я уверена, что мы сможем найти с такими людьми... общий язык. И заставить их пересмотреть свои взгляды на межличностные отношения коллег. Драко рассмеялся — настоящим, громким, свободным смехом, который шёл из самой глубины его души. Он откинул голову на подушку, и его лицо озарилось такой беззаботной радостью, что ей захотелось запечатлеть этот момент навсегда. — Боже всемогущий, я люблю тебя, — выдохнул он, всё ещё смеясь. — Ты готова развязать информационную войну и шантажировать пол-Министерства, лишь бы защитить мою честь? Ты... ты невероятна. — Я готова на всё, чтобы защитить нас, — поправила она его, ее улыбка стала мягче. — И нашу возможность быть вместе. Любыми средствами. Но, — она положила руку ему на грудь, чувствуя под ладонью ровный, спокойный ритм его сердца, — я надеюсь, что до этого не дойдёт. Я надеюсь, что разум и время восторжествуют. Он перевернулся на спину, увлекая её за собой, так что она оказалась полулежа на нём, её голова покоилась на его плече. Его руки обняли её, одна легла на её спину, другая — на волосы. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросил он, глядя в потолок. — О чём? — О будущем. Настоящем будущем. Не о завтрашнем дне и не о следующей неделе. — Он повернул голову и поцеловал её макушку. — Я думаю о том, что, возможно, нам стоит подумать о своём доме. Не о твоей квартире или моей. А о нашем общем месте. Где-нибудь за городом. С большими окнами, чтобы было много света. С библиотекой, которая займет целую стену. И с садом. Магическим садом, где будут расти те странные магловские цветы, что ты так любишь, и те тёмные, ядовитые травы, которые когда-то культивировала моя семья. Чтобы все было перемешано. Как мы. Её сердце забилось чаще от этой картины, такой простой и такой прекрасной. — Это звучит идеально, — прошептала она. — И я не хочу ждать, — продолжил он, и в его голосе снова зазвучала та решимость, что была у него прошлой ночью. — Я не хочу, чтобы мы крали эти моменты. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Засыпать с тобой каждую ночь. Я хочу, чтобы твои книги лежали на моих полках, а мои мантии висели рядом с твоими платьями. Я хочу ссориться с тобой из-за того, кто не вынес мусор, и мириться, заваривая тебе тот ужасный магловский чай в пакетиках, который ты почему-то обожаешь. Она рассмеялась, и её смех смешался с его дыханием. — Это мой следующий пункт в списке — научить тебя разбираться в достоинствах хорошего эрл грей. — Я научусь, — пообещал он, и она почувствовала, как он улыбается. — Я научусь всему, что ты захочешь. Потому что это наша жизнь, Гермиона. Наша. И я не позволю никому, даже нам самим, отравлять её страхами прошлого. Они лежали в тишине, прислушиваясь к звукам ночного города за окном и к биению своих сердец. Страхи и сомнения не исчезли полностью — они прятались в углах комнаты, как призраки, но сейчас их власть была невелика. Перед ними лежала трудная дорога — разговор с семьёй Уизли, неизбежная встреча с Нарциссой И Люциусом Малфой, тысячи косых взглядов и шёпотов. Но теперь они смотрели на это не как на непреодолимую преграду, а как на череду задач, которые им предстоит решить вместе. — Я люблю тебя, — снова сказал он, и в этих словах теперь была не только страсть или нежность, а нечто большее — обет. Обещание стоять друг за друга, что бы ни случилось. — Больше, чем свою жизнь. Больше, чем что-либо в этом мире. — И я тебя люблю, — ответила она, поднимаясь на локоть, чтобы посмотреть ему в глаза. В его серых глубинах она видела своё отражение — уставшее, но счастливое, и общее будущее. — И я не отпущу тебя. Никогда. Мы будем вместе. В этом доме с садом. Со всей нашей смешанной, сложной, прекрасной историей. Они заснули, крепко обнявшись, как два корабля, нашедших, наконец, друг друга в открытом море после долгого и опасного плавания. Впереди был новый день, новая реальность, полная вызовов, но и полная надежды. И они были готовы встретить её вместе. Их любовь, прошедшая через огонь, ложь и войну, оказалась тем самым прочным фундаментом, на котором можно было построить всё что угодно. Даже новую жизнь.