Забыть Малфоя

«Иногда самое тёмное колдовство — не из книги заклинаний, а из глубины искалеченного сердца. И только любовь может стать противоядием.»

      Слово «кома» повисло в воздухе комнаты, тяжёлое, звенящее и абсолютно нереальное. Оно вонзилось в сознание Гермионы не как слово, а как физический удар — тупой, сокрушающий, выбивающий весь воздух из легких. Голос испанской лекарицы, вежливый и безличный, продолжал что-то говорить из магического шара, но Гермиона уже не слышала. Звуки мира доносились до неё как сквозь толщу воды — приглушённые, искажённые, не имеющие смысла. Её колени внезапно подкосились. Она не упала, а медленно, как подкошенный колос, сползла на пол, на прохладный паркет гостиной. Пальцы инстинктивно впились в ткань платья над животом, в то место, где всего час назад она ощущала трепетное, невозможное чудо. Теперь там была лишь ледяная пустота, выжженная страхом. Кома. Это не могло быть правдой. Это была ошибка. Чудовищная, нелепая ошибка. Драко был сильным. Он был живым, настоящим, его руки всего несколько дней назад обнимали её, его губы шептали ей слова любви. Он не мог просто… исчезнуть. Превратиться в бесчувственное тело в какой-то далёкой больнице. По её лицу текли слёзы, но она не издавала ни звука. Это была тихая, внутренняя буря, сокрушающая всё на своем пути. Перед её глазами проносились обрывки картин: его улыбка, когда он смотрел на её свадебное платье; его сжатые кулаки в день скандала в Министерстве; его глаза, полкие боли, когда он рассказывал о шестом курсе. Каждое воспоминание было уколом острой, свежей агонии. Затем, сквозь оцепенение, пробился инстинкт. Глубинный, нерациональный, животный инстинкт выживания. Не для себя. Для него. Для их малыша. Ребёнок. Мысль пронзила её, как разряд молнии. Она не может позволить себе распасться. Не сейчас. Не тогда, когда в ней бьётся крошечное, зависимое от неё сердце. Она должна действовать. Движение — это единственное, что могло остановить безумие. С трясущимися, непослушными пальцами она поползла к журнальному столику, на котором лежало Зеркальце. Её руки дрожали так сильно, что она не могла удержать гладкую поверхность. Оно выскользнуло из пальцев и со звоном упало на пол. Сдавленный стон вырвался из её горла. Она снова схватила его, прижимая к груди, пытаясь унять дрожь во всём теле. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, заставляя лёгкие работать. Нужно было сосредоточиться. Одна мысль. Одна цель. Гарри. Её пальцы, влажные от слёз, наконец нашли нужное положение. Она прошептала его имя, и стекло Зеркальца затуманилось, а затем прояснилось. В нём показалось лицо Гарри Поттера. Он был помятым, сонным, волосы торчали в разные стороны. Он явно только что проснулся. — Гермиона? — его голос был хриплым от сна. — Что случилось? Ты плачешь? Увидев её заплаканное, искажённое ужасом лицо, его собственное лицо мгновенно преобразилось. Сон как рукой сняло, взгляд стал острым, собранным, каким он бывал только в моменты самой серьезной опасности. — Гарри… — её голос сорвался, превратившись в хриплый, надрывный шёпот. Слова рвались наружу обрывками, путанными и бессвязными. — Драко… в Испании… госпиталь… они сказали… кома… — Она сглотнула ком в горле, пытаясь говорить внятнее, но из этого вышло только тихое, отчаянное: — Мне нужно к нему! Сейчас же, Гарри, прямо сейчас! Портал… международный портал, помоги мне получить разрешение! Я умоляю тебя! Я не могу… я не знаю, что делать… Слёзы снова хлынули потоком, заливая её лицо. Она смотрела на него через мутную пелену, как утопающий смотрит на единственную спасительную ветвь. Гарри не задавал лишних вопросов. Не просил объяснений. Он видел её отчаяние, и этого было достаточно. Его лицо стало жёстким, решимость зажглась в его зелёных глазах. — Сиди на месте, — сказал он властно, тем тоном, который не терпел возражений. — Никуда не двигайся. Я звоню Кингсли. Я разбужу пол-Министерства, но я получу этот порт-ключ. Через тридцать минут я буду у тебя. Держись, Гермиона. Слышишь меня? Держись ради него. Она могла только кивать, беззвучно шевеля губами, сжимая Зеркальце так, что стекло могло треснуть. Связь оборвалась, и его лицо исчезло, оставив её вновь в оглушительной тишине. Эти двадцать пять минут показались ей вечностью. Она поднялась с пола, её тело двигалось на автомате, скрипуче и неуклюже. Она прошла в спальню и начала складывать вещи в небольшую сумку. Смена одежды, туалетные принадлежности, книга… её действия были лишены смысла, но они давали иллюзию контроля. Мысли метались в паническом хаосе. Кома. Что это значит? Надолго ли? Он будет в порядке? Он узнает меня? А ребёнок… как стресс повлияет на малыша? Она снова положила руку на живот, пытаясь успокоить и себя, и не рождённого малыша. — Всё будет хорошо, — прошептала она в пустоту, и её голос прозвучал хрупко и неубедительно. — Папа сильный. Он вернётся к нам. Он должен вернуться. Она вернулась в гостиную и начала бесцельно ходить взад-вперёд, её взгляд постоянно возвращался к часам. Каждая секунда отдавалась гулким эхом в её опустошённой душе. Она представляла его одного, в чужой стране, беспомощного, окружённого незнакомыми людьми, которые говорили на непонятном языке. Её сердце сжималось от боли и беспомощности. Ровно через четверть часа, с резким, оглушительным хлопком, в центре гостиной появился Гарри. На нём были накинутые наспех мантии, в руке он сжимал небольшой, тёплый на ощупь медальон, испещрённый сложными рунами. — Портал настроен прямо на приёмную госпиталя в Валенсии, — быстро сказал он, протягивая ей медальон. — Действует 24 часа. Я с тобой? — в его голосе звучала готоваяность бросить всё и отправиться вместе с ней. Гермиона покачала головой, сжимая в ладони порт-ключ. Он был её единственной нитью, связывающей его с Драко. — Нет, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мне нужно быть с ним одной. Спасибо, Гарри. За всё. За то, что ты всегда… — она не смогла договорить, снова чувствуя, как подступают слёзы. Он шагнул вперёд и обнял её коротким, но невероятно крепким объятием, в котором была вся их многолетняя дружба, все пережитые вместе битвы и безоговорочная поддержка. — Возвращайся с ним домой, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Вместе. Я здесь. Если что — сразу звони. Он отпустил её. Гермиона кивнула, сжимая медальон так, что металл впивался в ладонь. Она закрыла глаза, чувствуя, как магия портала уже начинает виться вокруг неё, притягивая к заданным координатам. Она больше не была беспомощной женщиной на полу. Она была Гермионой Малфой. И она летела к своему мужу.

***

      Активация порт-ключа ощущалась не как плавное перемещение, а как резкий, выворачивающий наизнанку рывок. Гермиону швырнуло из уютной, знакомой гостиной в вихрь искажённого света и оглушительного гула. Давление сжало её виски, грудь, каждый мускул, словно невидимый великан пытался раздавить в ладони. Она инстинктивно прижала руки к животу, пытаясь защитить крошечную жизнь внутри от этого хаоса. И так же внезапно, как началось, всё прекратилось. Её выплюнуло в реальность, и она, пошатнувшись, едва удержалась на ногах. Первым, что ударило по её чувствам, был запах. Резкий, химический аромат антисептика, смешанный со сладковатым, лекарственным запахом магических зелий и подспудной нотой чего-то чужого, незнакомого — пыли испанских улиц, может быть, или аромата местных растений, проникавших сквозь систему вентиляции. Воздух был прохладным, стерильным, бездушным. Она стояла в огромном, залитом ярким, почти слепящим светом холле. Стены были выложены белой плиткой, отбрасывавшей гулкое эхо. Повсюду сновали люди в белых и голубых мантиях — лекари, целители, санитары. Говорили они быстро, на испанском, и этот поток незнакомых, певучих, но сейчас казавшихся резкими и чужими звуков, обрушился на неё, усиливая чувство дезориентации и паники. На стенах висели указатели с непонятными словами: «Urgencias», «Consulta Externa», «Cuidados Intensivos». «Отделение интенсивной терапии», — с трудом перевёл её измученный мозг. Именно туда её и направили. Она заставила свои ватные ноги сделать первый шаг, потом второй. Каждый звук, каждый взгляд, брошенный на неё, заставлял вздрагивать. Она чувствовала себя пришельцем, заброшенным на другую планету, где всё было враждебным и непонятным. Её разум, обычно такой острый и аналитический, отказывался работать. Она могла думать только об одном: найти его. Подойдя к центральной стойке, она увидела администратора — молодую ведьму с усталыми, но добрыми глазами. — Извините… — голос Гермионы прозвучал хрипло и тихо, она с трудом выговаривала слова. — Я ищу… мой муж… Драко Малфой. Его доставили сегодня… Ведьма посмотрела на неё с тем особым, профессиональным сочувствием, которое лишь подчеркивало всю серьезность ситуации. — Малфой? А, sí, sí, — она пролистала большой глянцевый журнал на столе. — Tercera planta. Cuidados Intensivos. Habitación tres-uno-cero. — Она увидела полное непонимание на лице Гермионы и жестом показала на лифты. — Third floor. Intensive Care. Room three-one-zero. — Спасибо, — прошептала Гермиона, её колени снова задрожали, на этот раз от смеси страха и облегчения, что она нашла его. Дорога до лифта показалась бесконечной. Она шла по длинным, бесконечно белым коридорам, где её шаги отдавались гулко, как в склепе. Из полуоткрытых дверей доносились тихие стоны, бормотание заклинаний, плач. Каждая клеточка её тела кричала, требовала бежать, но она заставляла себя идти вперёд, сжимая в кармане платка порт-ключ, как талисман. Наконец, она нашла лифт. Поднялась на третий этаж. Здесь было ещё тише, почти зловеще. Воздух был гуще, насыщеннее магией — здесь боролись за жизни. И вот она стояла перед дверью с табличкой 310. Её рука дрожала, когда она потянулась к ручке. И именно в этот момент её взгляд упал на фигуру, прислонившуюся к стене прямо напротив палаты. Высокий, темноволосый, в элегантных, но явно помятых и потрёпанных мантиях с небольшим знаком отличия испанских Авроров на груди. Блейз Забини. Он стоял, скрестив руки на груди, его обычно насмешливый и безмятежный взгляд был устремлен в одну точку на полу. Его лицо было серым от усталости, в глазах — тяжёлое, выжженное пустошью выражение человека, видевшего слишком много за слишком короткое время. Услышав её шаги, он медленно поднял голову. Увидев её, он не удивился. Не появилось на его лице ни тени обычной иронии. Было лишь глубокое, усталое понимание. Он выпрямился, оттолкнувшись от стены. — Гермиона, — произнёс он, и его голос, всегда такой гладкий и уверенный, был хриплым, простуженным. — Я знал, что ты приедешь. Эти простые слова, сказанные на родном языке, в этом чужом, страшном месте, стали для неё первым лучом чего-то знакомого, опорой в рушащемся мире. Она не могла говорить. Она лишь смотрела на него, и в её глазах стоял немой вопрос, от которого перехватывало дыхание. Блейз, понимая это, сделал короткий, резкий выдох. — Жив, — сказал он коротко и ясно, отсекая пространство для самых страшных предположений. — Это пока главное. Держится. — Он мотнул головой в сторону двери. — Иди к нему. Узнай, что это за кома… Я всё расскажу. Всё, что знаю. Когда будешь готова. Он не предлагал свою поддержку, не пытался её утешить. Он давал ей то, в чем она нуждалась больше всего — факты и время. Время увидеть его своими глазами. Гермиона кивнула, сжав губы, чтобы они не дрожали. Она повернулась к двери, её рука на этот раз была тверже. Она взялась за ручку, сделала глубокий, прерывистый вдох, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и толкнула дверь. Она переступила порог, оставив Блейза в коридоре стоять на своём бессменном посту, единственным часовым их сломанного мира в этом испанском госпитале.

***

      Гермиона не знала, сколько времени провела у кровати Драко. Она сидела, не шевелясь, держа его холодную, безжизненную руку в своих, и шептала. Она шептала о своей любви, о их доме, о саде, о будущем, которое они нарисовали. Она говорила о том, как гордится им, как сильна его воля, и как он должен использовать эту волю сейчас, чтобы вернуться к ней. Она рассказывала о маленьких, ничего не значащих вещах — о том, что ела на завтрак, о книге, которую начала читать, — лишь бы её голос был тем якорем, что удержит его в этом мире. Она изучала его лицо, застывшее в странном, выражении, лишённое привычной маски холодности или редких проблесков нежности. Оно было просто… пустым. И эта пустота была страшнее любой гримасы боли. Она смотрела на мониторы, чьи магические кристаллы мерцали ровным, но каким-то безрадостным светом, отслеживая биение его сердца, работу его мозга. Ритм был стабильным, но в этой стабильности не было жизни, лишь функционирование. Наконец, когда её голос начал срываться от сухости и напряжения, а слёзы снова подступили к глазам, она поняла, что не может больше оставаться в этой тихой, стерильной комнате с призраком своего мужа. Ей нужны были ответы. Правда, какой бы ужасной она ни была, была бы лекарством от мучительной неизвестности. Она медленно поднялась, её тело затекло и ныло. Она наклонилась, поцеловала Драко в лоб — его кожа была прохладной и влажной — и вышла из палаты. Блейз всё так же стоял в коридоре, в той же позе, будто не двигался всё это время. Увидев её, он молча выпрямился. — Кафетерий, — просто сказал он, и его тон не оставлял места для дискуссий. — Тебе нужно поесть. И ты должна знать, что произошло. Она не стала спорить. Она чувствовала себя истощённой до предела, и мысль о глотке воды и кружке чего-то горячего вдруг показалась невероятно привлекательной. Испанский госпитальный кафетерий был светлым, но безрадостным местом. Пластиковые стулья, столики из светлого дерева, автоматы с напитками. Они нашли уединённый угол вдалеке от немногочисленных посетителей. Блейз принес два стакана с водой и две чашки крепкого, черного кофе. Он поставил одну из них перед Гермионой. — Пей, — приказал он, и в его голосе впервые прозвучали отзвуки той авторитарности, что была присуща его матери. — Ты должна держаться. Для него. Для себя. Она машинально сделала глоток. Горячая, горькая жидкость обожгла горло, но принесла странное утешение, вернув ощущение реальности. — Рассказывай, — тихо попросила она, глядя на него поверх чашки. Её глаза казались огромными на бледном, исхудавшем лице. Блейз отхлебнул кофе, поставил чашку и сложил руки на столе. Его взгляд стал отстранённым, он смотрел куда-то внутрь себя, на те картины, что ему пришлось увидеть. — Это был Нотт, — начал он, и его голос был низким и ровным, словно он зачитывал протокол. — Теодор Нотт. Он сделал паузу, давая ей осознать имя. Гермиона кивнула, сжав пальцы вокруг теплой керамики. Она помнила его. Тихий, замкнутый мальчик со Слизерина, всегда державшийся в тени Крэбба и Гойла, но с гораздо более острым умом. — Он всегда был без ума от Пэнси, — продолжил Блейз, и в его голосе прозвучала лёгкая, горькая усмешка. — Ещё с первого курса, наверное. Тихая, болезненная одержимость. Он смотрел на неё, как… как на единственный источник света в своём мрачном, затхлом мирке. А она… — он вздохнул, — …она, как ты знаешь, всегда видела только Драко. Даже когда он откровенно посмеивался над её преданностью, даже когда все кончилось и мир рухнул. Для неё не существовало никого другого. Эта… любовь. Она была взаимной, но только с одной стороны. Он отпил ещё кофе, как будто глотая горечь своих слов. — Когда вы поженились… для Пэнси это стало последней чертой. Финальным актом. Последняя надежда, что он одумается, вернется к «своим», рухнула. Она уехала в Париж, в тот свой проклятый особняк, и… ты знаешь, что произошло. — Он посмотрел на Гермиону, и в его глазах читалось нечто похожее на жалость, но не к Пэнси, а к ним всем, затянутым в этот водоворот. — А когда новость о её смерти вышла в «Пророке»… с Тео что-то случилось. Сломало. Он и раньше был не в себе, после войны, после всего. Но теперь… его словно подменили. Тихий бред одиночки превратился в яростную, слепую одержимость. Он решил, что во всём виноват Драко. Гермиона невольно сглотнула. — Но… в чём? В чём он его винил? Драко не заставлял её… — В этом и есть безумие, Гермиона! — Блейз резко стукнул кулаком по столу, заставив чашки подпрыгнуть. — В этом нет никакой логики! Он винил Драко в том, что тот не ответил ей взаимностью. Или в том, что женился на тебе, и это стало последней каплей для её и так расшатанной психики. Он не думал, что Пэнси была больна, что её одержимость была ядом. Нет. Он нашёл простой выход — найти виноватого. И этим виноватым стал Драко. Он снова глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Он выследил его. Драко только что закончил встречу, всё прошло успешно. Он был в хорошем настроении, даже сказал мне, что торопится назад, к тебе. — Голос Блейза дрогнул. — Он вышел из здания, направился к точке для Аппарации. Это был тихий переулок. Тео ждал его там. Он не стал вызывать на дуэль, не кричал о мести, не требовал объяснений. Он просто… напал сзади. Как трус. Шквалом режущих заклинаний. «Диффиндо», «Сектумсемпра»… — Блейз зажмурился, и его лицо исказилось от отвращения и боли. — Драко не ожидал этого. Он был беззащитен. Не успел выставить даже элементарный щит. Я… я видел записи с камер наблюдения. Он упал почти сразу. От шока и потери крови. Если бы не патруль Авроров, который случайно оказался в том районе… его бы не стало. Они успели наложить стазисные чары и доставить его сюда. Он открыл глаза и уставился на Гермиону, его взгляд был тяжёлым и неумолимым. — Тео уже в камере предварительного заключения. Он даже не пытался скрыться. Стоял над телом и смеялся, этот больной ублюдок. Его экстрадируют в Англию. Будет суд. — Блейз наклонился через стол, и его слова прозвучали как клятва, высеченная на камне. — Я лично, используя все свои связи и влияние здесь и в Англии, прослежу за тем, чтобы он гнил в Азкабане до конца своих жалких дней. За то, что он сделал с моим другом. За то, что он сделал с тобой. Гермиона слушала, и её мир сужался до этого стола, до этих ужасных слов. Ярость. Холодная, острая, как лезвие ножа, ярость закипала в ней по отношению к Теодору Нотту. Но вместе с ней пришло и другое чувство — леденящее душу осознание хрупкости их счастья. Их брак, их любовь, их будущий ребёнок — всё это оказалось разменной монетой в чужой, извращённой, трагической драме. Они были всего лишь декорациями в чьём-то падении в безумие. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли. Она просто сидела, сжимая чашку, чувствуя, как гнев и горечь кристаллизуются внутри неё в нечто твёрдое и непоколебимое. Они выжили в войне, пережили ненависть всего мира, построили своё хрупкое счастье. И теперь какой-то безумец из прошлого чуть не отнял у них всё одним махом. Она медленно подняла голову и встретилась взглядом с Блейзом. — Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что был там. За то, что рассказал. Блейз кивнул. — Теперь ты знаешь. И теперь ты должна быть сильной. Сильнее, чем когда-либо. Ему предстоит долгий путь. И он будет нуждаться в тебе на каждом его шагу. Гермиона кивнула, отпивая последний глоток остывшего кофе. Да. Она будет сильной. Для Драко. Для их ребёнка. А что касается Теодора Нотта… она мысленно дала себе слово присутствовать на каждом заседании суда. Она хотела видеть, как его уводят в ту самую тюрьму, откуда когда-то чудом выбрался его отец. Это была не жажда мести. Это была потребность в справедливости. И она была намерена её добиться.

***

      Возвращение в палату после разговора с Блейзом было похоже на погружение в другую реальность. Яркий, безжалостный свет кафетерия, гул голосов и звон посуды сменились гробовой, звенящей тишиной, нарушаемой лишь монотонным пиканием магических мониторов. Воздух, пахнувший кофе и чужой едой, уступил место стерильному, лекарственному холоду. Но на этот раз Гермиона несла с собой не просто страх и отчаяние, а тяжёлое, ядовитое знание. История Блейза легла на её плечи свинцовым плащом, каждый факт в котором был отлит из чужих больных страстей, предательства и безумия. Она снова подошла к кровати. Теперь, глядя на бледное, неподвижное лицо Драко, она видела не просто жертву несчастного случая. Она видела мишень. Мишень для слепой, иррациональной ненависти, корни которой уходили в темные закоулки их общего прошлого. Её пальцы, холодные и дрожащие, снова нашли его руку. Она была такой же безжизненной, но теперь прикосновение к ней вызывало не только боль, но и ярость. Ярость за него, за их растоптанное счастье, за тот мир, который они с таким трудом начали строить. Она опустилась на стул, прижала его ладонь к своему лбу и закрыла глаза. Тихие, горькие слёзы, которых она не позволила себе в присутствии Блейза, наконец вырвались наружу. Они текли по её лицу, горячие и солёные, капали на простыню, оставляя тёмные пятна. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Драко… — её голос прозвучал сдавленно, пробиваясь сквозь ком в горле. — Ты должен вернуться ко мне. Ты слышишь? Ты не можешь так просто сдаться. Ты не имеешь права. Она подняла голову, смотря на его лицо, пытаясь встретить его взгляд, но встречая лишь пустоту. — Ты боец, — шептала она, сжимая его пальцы, пытаясь вложить в них всю свою силу, всю свою волю. — Ты прошёл через войну. Через ненависть собственного отца. Через службу Тёмному Лорду. Через страх и унижение. Ты нашёл в себе силы измениться, стать лучше. Ты выстоял против всего мира ради нас. И ты не можешь… ты не можешь пасть от руки какого-то жалкого, обезумевшего от зависти идиота! В её голосе впервые прозвучали нотки гнева. Не детского, яростного, а холодного, взрослого, обдуманного гнева. — Мы только начали, — продолжала она, её слова стали тише, но приобрели стальную твёрдость. — Ты обещал мне дом. Дом с садом, где я буду выращивать розы, а ты — прятать в подвале свои запрещённые зелья. Помнишь? Ты обещал мне тихую гавань. Ты не можешь взять и превратить нашу гавань в это… в это ледяное, бездушное место. Это не конец. Это просто… ещё одно испытание. Очередное препятствие на нашем пути. И мы справимся с ним. Вместе. Как всегда. Она гладила его руку, водила пальцами по его ладони, вырисовывая невидимые узоры, словно пытаясь запустить магию простым прикосновением. Она вспоминала каждую их ссору, каждое примирение, каждый взгляд, полный понимания. Она вспоминала, как его ледяная маска таяла только для неё, и как в эти моменты он был самым настоящим, самым уязвимым и самым сильным человеком, которого она знала. — Мы справимся, — повторила она, уже почти веря в это. — Я буду здесь. Каждый день. Каждую минуту. Я не оставлю тебя. И тогда, наклонившись так близко, что её губы почти касались его уха, её дыхание смешивалось с его ровным, механическим дыханием аппарата, она произнесла то, что должна была сказать. Тот самый секрет, который она хранила для их счастливого воссоединения. Она вложила в эти слова всю свою любовь, всю свою боль, всю свою надежду, превратив их в заклинание, в молитву, в самый мощный оберег, на который была способна. — Очнись, — прошептала она, и её голос дрожал, но был полон безоговорочной веры. — Очнись, мой тёмный рыцарь. Ты должен очнуться. Ты должен вернуться ко мне. Ты должен… ты должен вернуться к нашему ребёнку. Она замолчала, давая этим словам проникнуть в его сознание, пробиться сквозь толщу беспамятства. — Да, — прошептала она, и слёзы снова потекли по её щекам, но на этот раз в них была и капля счастья, смешанного с невыносимой горечью. — У нас будет ребёнок, Драко. Ты станешь отцом. Наш малыш… он здесь, со мной. Он сильный, как и его отец. Лекарь сказал, что он хорошо развивается. Но ему нужен его папа. Мне нужен ты. Мы не можем без тебя. Так что, пожалуйста… — её голос сорвался на шёпоте, — ... пожалуйста, очнись. Борись. Вернись к нам. Она поцеловала его в щёку, её влажные от слёз губы прикоснулись к его холодной коже. Потом она опустила голову на их соединённые руки и закрыла глаза, продолжая шептать. Она шептала о детской комнате, о смехе, о будущем, в котором он учит их сына или дочь летать на метле, а она читает им сказки на ночь. Она создавала для него целый мир слов, яркий, живой, полный любви, пытаясь вытащить его из тьмы силой этой любви. Она не знала, слышит ли он её. Не знала, сможет ли он вернуться. Но она знала одно: она не отойдёт от этой кровати. Она будет его голосом, его волей, его связью с реальностью. Она будет тем якорем, который удержит его от окончательного падения в бездну. Она сидела там, в полной тишине палаты, держа его руку в своей, и её тихий, настойчивый шёпот был единственным звуком, бросавшим вызов гробовой тишине комы. Это была её битва. И она была намерена выиграть её.