Забыть Малфоя

«Исцеление — это не просто заживление ран. Это тихая революция, которую душа совершает каждый день, выбирая свет, несмотря на боль, и будущее, несмотря на прошлое.»

      Тишину палаты, хрупкую и звенящую после того, как отзвучало её срывающееся от слёз «Драко...», взорвал стремительный и организованный хаос. Казалось, сама стерильная атмосфера комнаты содрогнулась от этого единственного слова, произнесённого с таким всепоглощающим облегчением. Прежде чем Гермиона успела сделать следующий вздох, дверь распахнулась, и внутрь вплыла, словно на невидимых волнах срочности, целая команда в синих мантиях во главе с доном Рамиресом. Испанский лекарь, обычно такой невозмутимый, на сей раз двигался с энергией, которая выдавала его профессиональный интерес и, возможно, скрытое удовлетворение. Его проницательный взгляд сразу же нашёл Драко, встретился с его ясным, хоть и затуманенным болью, взглядом, и он коротко кивнул, словно говоря: «Наконец-то». Гермиону мягко, но настойчиво оттеснили от кровати. Она не сопротивлялась, отступив на несколько шагов, и прижала к груди руки, на которых ещё лежала прохлада его пальцев. Она наблюдала, затаив дыхание, как они окружили его, словно мастера вокруг редкого, хрупкого сокровища, которое они сами и выковали своим искусством. Процесс проверки был тщательным и безжалостным. В воздухе зажглись тонкие магические нити диагностических чар, опутывая Драко мерцающим сиянием. Лекари водили своими палочками, бормоча заклинания на испанском, их голоса сливались в низкий, деловой гул. Дон Рамирес щупал пульс на его запястье, заглядывал в зрачки маленьким ярким фонариком, заставляя Драко морщиться и слабо отворачивать голову от ослепляющего луча. Затем настала очередь физиологии. Один из целителей, молодой парень с сосредоточенным лицом, аккуратно подвёл к губам Драко небольшую чашу с дымящимся зельем. — Пейте, сеньор, маленькими глотками, — мягко скомандовал дон Рамирес. — Это поможет увлажнить горло и снять отек. Драко попытался повиноваться, но его тело не слушалось. Глотательный рефлекс, такой естественный, оказался для него сложнейшим испытанием. Он подавился, и тихий, хриплый кашель вырвался из его груди, отдаваясь болью во всем измождённом теле. Гермиона невольно сделала шаг вперёд, но её остановил спокойный жест дона Рамиреса. Она замерла, сжимая кулаки, её ногти впивались в ладони, пока он, с помощью целителя, делал крошечные, мучительные глотки. Самым тяжёлым зрелищем стало извлечение трубки, что все эти дни помогала ему дышать. Процесс был быстрым и клиническим, но Драко издал сдавленный, животный стон, его глаза на мгновение закатились, и всё его тело напряглось в дуге боли. Гермиона закрыла глаза, не в силах смотреть, чувствуя, как её собственное горло сжимается в ответ. И вот всё закончилось. Лекари, обменявшись короткими фразами и кивками с доном Рамиресом, так же стремительно покинули палату, оставив после себя лишь запах озона и лекарств. Дон Рамирес остался на мгновение. — Он в ясном сознании. Это главное. Сейчас ему нужны покой и... вы, сеньора Малфой, — сказал он, и в его глазах мелькнуло неподдельное участие. — Говорите с ним. Но не переутомляйте. Дверь закрылась, и они снова остались одни. Тишина вернулась, но теперь она была иной — наполненной не ожиданием, а хрупким, драгоценным фактом его возвращения. Гермиона медленно подошла к кровати. Драко лежал, тяжело дыша, его глаза были закрыты, но веки подрагивали. Он выглядел невероятно бледным и истощённым, каждая черта его лица была подчёркнута усталостью и болью. Но он был здесь. Он был с ней. Она снова взяла его руку, и на этот раз её прикосновение было ещё более бережным. — Всё хорошо, — прошептала она, голос был тихим и успокаивающим, как шелест листвы. — Всё позади. Ты в безопасности. Ты в больнице, в Валенсии. С тобой случилось... несчастье. Но теперь ты выздоравливаешь. Он не открывал глаз, но его пальцы, лежащие в её ладони, слабо, едва уловимо, сжались. Это был не рефлекс. Это был ответ. Сознательный, целенаправленный ответ. Волна такого мощного облегчения захлестнула Гермиону, что у неё снова выступили слёзы, но на этот раз она не пыталась их сдержать. Она понимала, что не может рассказать ему всё сразу. Не сейчас, когда он так хрупок. Ни слова о Нотте, о Пэнси, о всей той грязи и ненависти, что едва не забрали его. Сейчас только свет. Только любовь. Она смочила уголок салфетки в кувшине с водой и с нежностью, с какой, возможно, вскоре будет прикасаться к их ребёнку, провела ею по его потрескавшимся, сухим губам. Потом поднесла к его рту чашку с водой и соломинкой. — Пей, — мягко сказала она. — Маленькими глотками. Он послушно сделал несколько глотков, и ему это удалось легче, чем с зельем. Он снова открыл глаза и уставился на неё. Его взгляд, серый и глубокий, был полон немых вопросов и того мучительного чувства, что она боялась в нём увидеть — вины. Он смотрел на её исхудавшее лицо, на синяки под глазами, на следы бессонных ночей, и в его взгляде читалось ясное, как день, понимание: «Из-за меня. Она прошла через это из-за меня». Он снова попытался что-то сказать. Его губы шевельнулись, но вместо слов вышел лишь хриплый, нечленораздельный звук. Разочарование и боль мелькнули в его глазах. — Тише, — успокоила его Гермиона, сжимая его руку. — Не торопись. У нас есть время. Вся жизнь. И тогда он сделал это. Медленно, с невероятным усилием, словно его рука весила тонну, он поднял свою свободную, дрожащую руку. Движение было неуклюжим, почти спастическим. Он не мог поднять её высоко, лишь на несколько сантиметров от постели. Но он дотянулся. Его кончики пальцев, холодные и лёгкие, как прикосновение бабочки, коснулись её щеки. Он провёл по влажной от слёз коже, смахивая одну из них. Этот простой, неуверенный жест, стоивший ему, казалось, последних сил, стал для Гермионы самым мощным заклинанием, самым дорогим признанием, которое она когда-либо получала. Он не мог говорить, но он мог касаться. Он не мог просить прощения, но он мог его дарить. В этом прикосновении была вся его любовь, всё его раскаяние и вся его благодарность. Она наклонилась и поцеловала его пальцы, чувствуя на своих губах солёный вкус его кожи и своих собственных слёз. — Я здесь, — прошептала она снова, запечатывая этим словом их новый, хрупкий и такой драгоценный договор. — Я всегда буду здесь. И впервые за долгие дни в её душе воцарился не просто покой отчаяния, а тихая, уверенная радость начала. Самого трудного начала — начала исцеления.

***

      Прошёл день. Тяжёлые, насыщенные сутки, наполненные борьбой за каждый глоток воды, за каждое движение, за каждую секунду ясности сознания. Но Драко держался. Его тело, измученное и ослабленное, медленно, с неохотой, но всё же начинало подчиняться ему. Свет в его глазах, который вчера был лишь слабым проблеском сквозь пелену боли, теперь горел ровнее и увереннее. Он стал фокусироваться на предметах, следить за её движениями по комнате. Самым большим достижением стала речь. Вернее, её подобие. Он научился формировать звуки, прошептывать короткие, односложные слова, ценой невероятных усилий и хриплого, рвущего горло напряжения. Первым полноценным словом, которое он прошептал, глядя на неё, сидящую у его кровати и держащую его руку, было: — Ты... — хриплый выдох, больше похожий на шорох сухих листьев. Он сделал паузу, собираясь с силами, его грудь тяжело вздымалась. — ...здесь. Гермиона, услышав это, почувствовала, как что-то тёплое и огромное распирает её изнутри. Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была лёгкой, почти счастливой. — Всегда, — ответила она просто, вкладывая в это слово всю свою преданность. Позже, когда она помогала ему пить бульон, он, отдышавшись, спросил: — Как... долго? Она поняла, о чём он. О тех днях, что она провела у его постели, о той пропасти, в которую он провалился. — Несколько дней, — ответила она уклончиво, не желая обременять его подробностями своего личного ада. — Но сейчас это не имеет значения. Главное, что ты вернулся. Но она знала, что не может больше ждать. Тайна, которую она носила в себе все эти дни, как самый драгоценный и самый тяжёлый груз, требовала выхода. Она чувствовала, что сейчас, в этот хрупкий момент ясности, когда их связь, порванная кошмаром, только что восстановилась тончайшей, но прочной нитью, — именно сейчас она должна это сделать. Подарить ему эту новость. Не как мольбу, вырванную из тьмы, а как светлый, радостный факт, ради которого стоит жить и бороться. Вечером, когда в палате стало тихо, а свет за окном сменился на глубокие синие сумерки, она снова подошла к его кровати. Она была серьёзной и сосредоточенной. Она взяла его руку — ту самую, что накануне с таким трудом дотянулась до её щеки, — и мягко, но уверенно положила её себе на живот. Через тонкую ткань платья он почувствовал тепло её кожи. — Драко, — начала она, её голос был тихим, но абсолютно четким в тишине комнаты. — Помнишь, я говорила с тобой, когда ты спал? — Она смотрела ему прямо в глаза, не позволяя ему отвести взгляд. — Я шептала тебе что-то... самое важное. Что-то, что заставляло меня держаться, когда не было больше сил. Он смотрел на неё, его брови слегка сдвинулись, в глазах читалось сосредоточенное усилие понять, вспомнить. Он слабо покачал головой, давая понять, что нет, не помнит. Сознание не сохранило тех слов, лишь, возможно, смутное ощущение её голоса, как далёкий, утешительный шум прибоя. — Я не просто так заставляла себя есть и пить, — продолжала она, и её пальцы легли поверх его руки, прижимая его ладонь к себе ещё крепче. Её голос начал дрожать, но не от страха, а от сдерживаемого волнения. — И не только ради тебя. Я делала это... — она сделала глубокий вдох, — ...ради нас троих. Она произнесла эти слова и замолчала, давая им проникнуть в его сознание, прорасти сквозь слои слабости и боли. Она видела, как его взгляд, до этого момента просто внимательный, стал пронзительным, острым. Он замер, перестал дышать. Казалось, даже мониторы на секунду затихли, завороженные значимостью момента. — У нас будет ребёнок, Драко, — выдохнула она наконец, и её лицо озарила такая сияющая, чистая улыбка, какой он не видел, возможно, никогда. — Наш малыш. Я беременна. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Глаза Драко расширились до предела, в них отразилось абсолютное, ничем не замутнённое изумление. Он не моргал, его взгляд метнулся с её сияющего лица на свою руку, лежащую на её животе, и обратно, словно он пытался соединить эти два факта в одно невероятное, невозможное целое. По его бледному, исхудавшему лицу пробежала судорога, губы беззвучно сложились в форму слова, которое он не мог выговорить. В его серых глазах не было ни капли страха, ни тени сомнения или неприятия. Только нарастающая, всепоглощающая волна чистой, первозданной радости и благоговения. Благоговения перед чудом. — Ре... — он попытался и снова замер, его горло сжалось. Он сглотнул, собрав все свои силы. — ...бёнок? — наконец вырвался у него хриплый, срывающийся шёпот, и в этом одном слове был заключен весь трепет, всё неверие и вся надежда, на которую было способно его израненное сердце. — Да, — кивнула Гермиона, и слёзы счастья, наконец, потекли по её лицу свободно, без стыда и печали. — Да, мой любимый. Наш. Твой наследник. Или твоя наследница. Плод нашей любви. Самый настоящий. И тогда случилось то, чего она не видела все эти долгие дни. По его щекам, бледным и осунувшимся, медленно, преодолевая сопротивление высохшей кожи, покатились слёзы. Они были тихими и беззвучными, но для Гермионы они были громче любого крика. Это были слёзы исцеления, слёзы обетования, слёзы человека, который внезапно понял, что все страдания, вся боль, все битвы — всё это было не зря. Что впереди есть нечто большее, чем он сам. Его пальцы, лежащие на её животе, слабо, почти призрачно, шевельнулись. Он не гладил, не мог — у него не было на это сил. Он просто касался, пытаясь ощутить, уловить, почувствовать ту самую новую жизнь, что теплилась под его ладонью. Жизнь, которую они создали вместе в порыве страсти и нежности их брачной ночи, и которая теперь стала их самым мощным оберегом, их самым главным сражением и их величайшей наградой. В этот момент всё остальное перестало существовать. Больничная палата, мониторы, боль, страх, тени прошлого — всё растворилось, отступило перед этим простым, вечным чудом. Они были просто мужчиной и женщиной, соединёнными не только любовью друг к другу, но и любовью к их будущему ребёнку. Это было самым важным признанием, самой исцеляющей правдой, и она, наконец, была произнесена вслух.

***

      На следующий день состояние Драко продолжало медленно, но верно улучшаться. Он уже мог сидеть в кровати, подложив под спину несколько подушек, и вести непродолжительные, хоть и тихие, беседы. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, казался уже не таким враждебным, а скорее обнадёживающим. Именно в этот момент, когда они в тишине обсуждали, что на обед — протёртый суп или жидкую кашу, — дверь в палату приоткрылась. На пороге возникла высокая, темноволосая фигура Блейза Забини. Но на этот раз он был не один. Чуть позади него, словно тень из другого мира, замерла Нарцисса Малфой. Нарцисса выглядела как всегда — безупречно. Её платье из тёмно-серого шелка было бесстрастным и строгим, волосы убраны в элегантную, но невысокую причёску, на лице — маска холодной невозмутимости, отточенная десятилетиями жизни в обществе, где любая эмоция считалась слабостью. Но Гермиона, научившаяся читать между строк и в чужих взглядах, сразу заметила то, что скрывалось за этой маской. В глазах Нарциссы, тех самых бледных, почти прозрачных глазах, что она передала своему сыну, пылало неприкрытое, жгучее облегчение. Оно было спрятано глубоко, под слоем самоконтроля, но оно было там, как сокровище в потайном ларце. Блейз вошёл первым, с лёгкой улыбкой, в которой читалась и усталость, и удовлетворение. — Смотри-ка, кто решил вернуться в мир живых, — произнёс он, его голос прозвучал почти как обычно, лишь с лёгкой, едва уловимой хрипотцей. — Надо же, Малфой, даже на последнем издыхании ты умудряешься выглядеть так, будто только что сошёл с обложки журнала «Современный Аристократ». Драко ответил слабой, но искренней улыбкой. Вид старого друга, пусть и в такой обстановке, был бальзамом на душу. Нарцисса не спешила. Она сделала несколько бесшумных шагов по кафельному полу, её взгляд скользнул по Гермионе, сидевшей у кровати, и задержался на ней на долю секунды дольше, чем того требовала простая вежливость. В этом взгляде было молчаливое признание, благодарность, которую она никогда не произнесёт вслух. Затем всё её внимание переключилось на сына. Она не бросилась к нему, не заплакала, не стала обнимать. Она подошла к кровати с той же неспешной грацией, с какой подходила к своему туалетному столику в Малфой-Мэнор. Её тонкая, почти прозрачная рука в кружевной перчатке поднялась и мягко, с неожиданной нежностью, легла ему на лоб, отодвинув со лба прядь светлых волос. — Мой мальчик, — произнесла она, и её голос, всегда такой ровный и холодный, на этот раз прозвучал тихо и с лёгкой, едва слышной дрожью. Больше она ничего не сказала. В этих двух словах было всё: приветствие, боль, облегчение и материнская любовь, которую не смогли убить ни тёмное прошлое, ни предрассудки. Пока Нарцисса стояла, молча глядя на Драко и словно проверяя его своим пронзительным взглядом на целостность, Блейз жестом подозвал Гермиону в сторону, к окну. — Новости, — тихо сказал он, его лицо снова стало серьёзным. — Не все приятные, но необходимые. Гермиона кивнула, приготовившись к худшему. — Экстрадиция Нотта в Англию оформлена, — отчеканил Блейз, его слова были чёткими и не оставляющими места сомнениям. — Все бумаги подписаны. Его перевезут в следственный изолятор при Министерстве в течение недели. Суд назначен через месяц. Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк. — Поттер лично курирует этот процесс. Он передал, чтобы ты не сомневалась — правосудие будет суровым. Они выжгут эту заразу калёным железом. Никаких сделок, никаких поблажек. Азкабан. На долгие годы. Гермиона с облегчением выдохнула. По крайней мере, на этом фронте всё было ясно. Справедливость восторжествует. В это время Нарцисса, закончив свой молчаливый осмотр, повернулась к ним. Её взгляд был обращён к Гермионе, но слова она говорила, глядя куда-то в пространство между ней и Драко, как будто зачитывая официальное заявление. — Люциус шлёт тебе... свои пожелания скорейшего выздоровления, — произнесла она, и каждое слово было выверено и взвешено. Она сделала небольшую, многозначительную паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. — Он также поручил мне передать, — продолжала она, и её голос приобрёл оттенок холодной деловитости, — что все юридические издержки, связанные с этим... инцидентом, услуги лучших целителей, специалистов по реабилитации, а также любые другие расходы, которые потребуются для твоего полного восстановления... всё будет незамедлительно оплачено из семейных фондов. Без лишних вопросов и проволочек. В палате повисла тишина. Для Гермионы это было просто финансовое решение. Для Драко — нечто гораздо большее. Это был сигнал. Молчаливый, но красноречивый жест от отца, которого он считал навсегда потерянным из-за своего выбора. Люциус не приехал, не звонил, не писал трогательных писем. Но он открыл кошелёк. В его мире, мире долга, наследства и фамильной гордости, это было равноценно признанию. Признанию его сына, его выбора и его права на эту новую, пусть и не идеальную, жизнь. Это была не любовь, выраженная по-человечески, но это была поддержка, оказанная так, как умел только Люциус Малфой. И для Драко, сидевшего на кровати и смотревшего на мать, это означало, что даже самая мрачная тень его прошлого если и не рассеялась полностью, то, по крайней мере, отступила, признав своё поражение перед лицом новой реальности. Блейз, видя, что основное сообщено, кивнул им обоим. — Мне пора. Дела в министерстве не ждут. Драко, не вздумай снова выкидывать такие фокусы. Гермиона, — он повернулся к ней, — если что, ты знаешь, где меня найти. Он развернулся и вышел, оставив их втроём — Драко, Гермиону и Нарциссу. На мгновение воцарилась неловкая тишина, которую нарушила Нарцисса. — Ты выглядишь истощённой, дитя, — сказала она, обращаясь к Гермионе, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего заботу. — Вам обоим нужен покой. Я не буду вас больше утомлять. Она снова повернулась к Драко, её рука на мгновение сжала его плечо в прощальном жесте, и так же бесшумно, как и появилась, выплыла из палаты, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогих духов и чувство, что незримые силы, стоящие за семьёй Малфой, наконец-то склонились на их сторону. Визит тени из прошлого и света надежды на будущее завершился, и в воздухе осталась лишь тихая уверенность в том, что ничто больше не угрожает их хрупкому, но такому сильному союзу.

***

      Ещё несколько дней пролетели в странном, почти что идиллическом ритме, столь контрастировавшем с кошмаром предыдущих недель. Каждое утро Гермиона просыпалась на узкой койке, которую по её настоянию приставили к стене в палате Драко, и первым делом встречалась с его взглядом. Он уже ждал её, бодрствующий, и в его глазах не было прежней пустоты или боли, а лишь спокойное, усталое ожидание нового дня. Эти минуты тихого, безмолвного общения, когда они просто смотрели друг на друга, наполняли её такой глубокой благодарностью, что ей казалось, сердце вот-вот разорвётся от счастья. Силы возвращались к нему с упрямой, почти что малфоевской настойчивостью. Он уже мог сидеть в кровати без посторонней помощи, его руки больше не дрожали, когда он подносил ко рту чашку с бульоном или стакан воды. Голос окреп, из хриплого шёпота превратившись в тихий, но внятный говор. Лекари, регулярно навещавшие его, разводили руками в почтительном изумлении. «Железная воля, сеньор Малфой, — говорил дон Рамирес, — и прекрасный уход». Его взгляд при этом мягко скользил в сторону Гермионы. Однажды вечером, когда за окном зажигались огни Валенсии, окрашивая небо в теплые, лиловые тона, они сидели вместе. Гермиона устроилась на краю его кровати, а его рука, уже не холодная и безжизненная, а тёплая и живая, лежала на её талии, мягко прижимая к себе. Её голова покоилась на его плече, и она слушала ровный, чуть усиленный после травмы стук его сердца. Это был самый прекрасный звук на свете. — Я хочу домой, — тихо произнёс Драко, нарушая тишину. Его голос прозвучал не как просьба, а как констатация факта. Гермиона подняла голову, чтобы взглянуть на него. — Домой? В апартаменты? — уточнила она, хотя сердце уже подсказывало ответ. Он покачал головой, и в его глазах вспыхнула та самая решимость, что когда-то помогала ему выживать в Хогвартсе, а потом — строить новую жизнь. — Нет. Не в апартаменты. Они безликие. Как... как склеп. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я хочу в наш дом. В тот, который мы с тобой выбрали. До всего этого кошмара они успели просмотреть множество каталогов. Смеялись над ужасными замками с привидениями, спорили о достоинствах сельских коттеджей и загородных вилл. И почти сошлись во мнении, остановив свой выбор на старом, но уютном особняке в спокойном, зелёном пригороде Лондона. Он не был ни слишком большим, ни слишком помпезным. В нём был характер. Высокие окна, увитый плющом фасад, большой, слегка запущенный сад и — что стало решающим аргументом для Драко — просторный подвал с хорошей вентиляцией. Услышав это, Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то расцветает, как будто бутон надежды, который она так лелеяла, наконец распустился. — Мы купим его, — сказала она уверенно, как будто речь шла не о приобретении недвижимости, а о самом естественном ходе вещей. — Как только вернёмся. Первым же делом. Она устроилась поудобнее и начала рисовать словами, как художник кистью. Её голос был тихим, мелодичным, полным тепла. — Мы обустроим там всё для нашего малыша. На втором этаже, в самой светлой комнате, с окнами на восток. Чтобы утреннее солнце его будило. Мы покрасим стены в тёплый цвет... может быть, песочный. И повесим полки, полные книг. И мобиль с летающими дракончиками, как те, что были на нашей свадьбе. Драко слушал её, и уголки его губ начали медленно ползти вверх. Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство, словно видел эту комнату своими глазами. — И для тебя, — продолжила она. — Там будет кабинет. С большим дубовым столом, чтобы ты мог разбираться со своими контрактами. И с кожаным креслом, в котором так удобно читать. И гостиная... огромная, с большим камином. Чтобы зимними вечерами мы могли сидеть там втроём, смотреть на огонь и... — ...и ты могла бы засыпать у меня на плече, утомившись от чтения скучных законодательных актов, — закончил он её мысль, и его голос прозвучал почти нормально, лишь с лёгкой, едва уловимой хрипотцей. Она рассмеялась, и смех этот был легким и свободным, как давно забытое чувство. — Именно. И огромная кухня. Чтобы я могла экспериментировать с магловскими рецептами и отравлять тебя своей стряпней. — Я буду мужественно терпеть, — с притворной серьёзностью пообещал он. И тогда он произнёс то, чего она ждала. То, что стало их внутренней шуткой, символом их союза и принятия друг друга со всеми странностями. — И подвал, — сказал Драко, и на его лице наконец-то появилась та самая, настоящая, не вымученная болью, а искренняя улыбка. Она была слабой, уставшей, но в ней была вся его сущность — и прежняя, и новая. — Мне нужен подвал для моих зелий. С хорошим замком и предупреждающими знаками. Гермиона смотрела на его улыбку, и ей казалось, что она видит, как последние остатки льда в его душе тают под её теплом. — И подвал для твоих зелий, — с полной готовностью согласилась она, смеясь сквозь навернувшиеся слёзы радости. — Самый лучший и самый безопасный подвал во всей Англии. Они замолчали, и тишина снова опустилась на палату, но на этот раз она была сладкой и многообещающей. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в окно на темнеющее небо Испании, но уже видели перед собой зелёные лужайки Англии, фасад своего дома, своё будущее. Оно не будет лёгким. Впереди был долгий и мучительный процесс реабилитации — и физической, чтобы вернуть ему полный контроль над телом, и магической, чтобы исцелить его ядро, потревоженное травмой. Впереди был суд над Теодором Ноттом, который снова вытащит на свет все старые, грязные истории. Впереди были страхи и сомнения, неизбежные для любых родителей. Но оно будет их. Наполненное этой новой, зрелой любовью, прошедшей через ад и обратно. Наполненное взаимопониманием, которое не требовало лишних слов. Наполненное тихим ожиданием их малыша, который уже сейчас, не рождённый, делал их сильнее. На следующее утро они подали официальное прошение о выписке и переводе в специализированное магическое лечебное заведение в Лондоне. Драко, уже способный сидеть прямо и самостоятельно подписывать документы, смотрел на Гермиону, на её руку, инстинктивно лежащую на животе, и чувствовал не боль и не страх, а спокойную, железную решимость, подобную той, что когда-то двигала им в самые тёмные дни. Он сделает всё. Всё, что в его силах. Ради неё. Ради их ребёнка. Ради этой новой жизни, которую они с таким трудом отвоевали у прошлого. Его тёмное рыцарство, пройдя через горнило предательства, боли и прощения, обрело новый, самый главный и самый светлый смысл. Они сделали свой первый, самый трудный шаг — из тьмы комы и отчаяния обратно к свету сознания и надежды. И теперь их путь, их общий путь, лежал домой.