Забыть Малфоя

«Когда стихают громы битв, и тени прошлого отступают перед свечой у домашнего очага, наступает время для тихих чудес. И самое великое из них — умение найти арбуз с майонезом в полночь, ибо в этом и есть победа».

      Воздух в Зале Суда Визенгамота был холодным и неподвижным, словно его специально запечатали несколько веков назад, чтобы сохранить в нём лишь запах страха и формальностей. Высокие, уходящие в сумрак сводчатые потолки давили на присутствующих своей гнетущей монументальностью. Стены из отполированного до мрачного блеска тёмного дуба поглощали свет, исходивший от магических факелов в железных бра. Их пламя не колыхалось, застывшее в вечном ожидании приговоров. В центре зала, на возвышении, полукругом стояли массивные резные кресла, в которых восседали члены Визенгамота в своих торжественных пурпурных мантиях. Их лица, освещëнные снизу мерцающим светом, были бесстрастны, как маски. Драко Малфой сидел на жесткой деревянной скамье для свидетелей, выпрямив спину так, что каждый позвонок, казалось, был выточен из мрамора. Он облачился в строгое, идеально сидящее на нём черное одеяние, лишëнное каких-либо украшений. Этот наряд был его доспехами, его униформой для последней битвы с призраками прошлого. Его руки лежали на коленях, пальцы спокойно сцеплены — ни единой дрожи, ни малейшего признака волнения. Его бледное, всё ещё исхудавшее лицо было обращено к судьям, взгляд — ясный и холодный, как озёрная гладь в безветренный день. Он не был здесь жертвой, выпрашивающей снисхождения. Он был живым доказательством, воплощением воли, сумевшей подняться из праха. Аристократом, вернувшим себе право на достоинство. Скамья, где должна была сидеть Гермиона, пустовала. Её физическое отсутствие было красноречивее любого присутствия. Её показания, скреплëнные не только подписью, но и заклятием Истины, что оставляло на пергаменте мягкое золотистое свечение, лежали перед Главным Судьёй — старой, седой ведьмой с пронзительным, как у орлицы, взглядом. Гермиона была их моральным тараном, их совестью, но сегодня еë место было в крепости их дома, оберегающей будущее. И вот его завели. Теодор Нотт. Звук магических кандалов, сковавших его запястья и лодыжки, нарушил торжественную тишину, проскрежетав по каменному полу. Он был бледной, искажëнной пародией на того язвительного, надменного юношу, с которым они когда-то делили учебники в Хогвартсе. Его некогда ухоженные волосы висели грязными прядями, дорогая мантия была заменена на стандартную серую робу Азкабана. Но самое страшное были его глаза. В них не было ни раскаяния, ни даже привычной злобы. Лишь пустота, глубокая и бездонная, как шахта. Лишь изредка, когда прокурор — молодая, амбициозная ведьма с острым подбородком — зачитывала особенно жестокие детали нападения, в его лице проскальзывало нервное подëргивание, слетала маска, обнажая клубок паранойи и сдавленной ярости. Суд шёл своим чередом, неумолимо и методично. Прокурор выстраивала дело, как ювелир, огранщик алмаза, — точно, хладнокровно, блестяще. Были представлены вещественные доказательства: изодранная в клочья окровавленная мантия Драко, протоколы осмотра места преступления, зафиксировавшие следы множественных режущих заклятий, заключение лекаря испанской клиники с леденящим душу перечнем травм. Затем слово дали Драко. — Господин Малфой, — голос Главного Судьи прозвучал, как удар хлыста. — Опишите события вечера семнадцатого июля. Драко медленно поднялся. Его движение было исполнено странной, почти траурной грации. Он не спеша перевёл взгляд с судей на Нотта и обратно. Когда он заговорил, его голос был тихим, но абсолютно чётким, и в гробовой тишине зала каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Деловая встреча завершилась около восьми вечера, — начал он. — Я вышел из здания. На улице было прохладно. Фонари уже горели. Я направился к точке для Аппарации, это занимает не более пяти минут. Я... был погружен в мысли. Он не искал сочувствия, не срывался на эмоции. Он был хроникëром, беспристрастно описывающим чужую трагедию. — Я свернул в короткий переулок, чтобы срезать путь. И именно там... наступила тишина. Городской шум словно выключили. Я почувствовал... присутствие. — Он сделал крошечную паузу. — Первое заклинание пришло сзади. «Диффиндо». Я не видел его. Я лишь ощутил... острую, жгучую боль в левом плече. Потом второе. И третье. Они сыпались градом. Со спины, сбоку. Я попытался развернуться, чтобы увидеть нападавшего, инстинктивно потянулся за палочкой... но не успел. Он описывал своё падение на холодную брусчатку, ощущение тёплой, липкой крови, растекающейся по спине под одеждой, нарастающую, звенящую слабость, в которой он услышал лишь один звук — маниакальный, сдавленный, торжествующий смех. И последнюю мысль, пронзительную и ясную, перед тем, как сознание поглотила тьма: мысль о ней. О Гермионе. О том, что он её больше не увидит. Когда адвокат защиты, похожий на уставшую сову, попытался намекнуть на их «сложное общее прошлое» и «возможные личные обиды, которые могли привести к конфликту», Драко парировал не словом, а сначала — взглядом. Взглядом, холодным и острым, как отточенный клинок, который заставил адвоката на мгновение замереть. — Наше прошлое, — произнес Драко, и каждое слово было отчеканено из льда, — осталось в стенах Хогвартса. Оно было похоронено в тот день, когда Война закончилась. То, что произошло в Мадриде, не было сведением личных счетов. Это было трусливое, подлое нападение на гражданина магического сообщества, совершëнное с одной целью — убийство. И мотивы здесь, как бы ни пыталась защита их романтизировать, не имеют ровно никакого значения. Имеют значение лишь факты. А факты, — он кивнул в сторону стола с доказательствами, — говорят сами за себя. Затем он посмотрел прямо на Нотта. Не с ненавистью, не с жаждой мести, не с триумфом победителя. Он смотрел на него с тем самым ледяным, всеобъемлющим отрешением, о котором говорил Гермионе в их саду. Он смотрел на него, как смотрят на опасный, но уже обезвреженный экспонат в музее — может быть, в какой-то мере интересный, но абсолютно не имеющий отношения к твоей настоящей, настоящей жизни. Когда Нотту дали последнее слово, тот поднялся. Его речь была не связной речью, а бессвязным, полным параноидальной ярости монологом. Он выкрикивал что-то о «предателях крови», о «загрязнении древних родов», о «его возлюбленной», его глаза бешено бегали по залу, словно он видел не реальных людей, а какие-то собственные кошмарные видения. Но его слова уже ничего не значили. Они разбивались о каменные стены зала, о бесстрастные лица судей, о спокойную, непоколебимую стену уверенности, которую Драко выстроил вокруг себя. Это был не голос обвиняемого, а лепет сумасшедшего, доносящийся из глубины канализационного колодца. Судьи удалились на совещание. Оно длилось недолго. Возвращение их в зал было обставлено со всей возможной торжественностью. Главная Судья поднялась. Зал замер. — Подсудимый Теодор Нотт, суд признал вас виновным по всем пунктам обвинения в покушении на убийство с особой жестокостью, — её голос был лишён всякой эмоции, он был просто инструментом правосудия. — Принимая во внимание тяжесть преступления, отсутствие раскаяния и потенциальную опасность, которую вы представляете для общества, суд приговаривает вас к пожизненному заключению в крепости Азкабан. Слово «пожизненному» прозвучало с окончательностью захлопывающейся железной двери. Нотта, не оказывая сопротивления, словно пустая оболочка, поволокли прочь. Его кандалы снова проскребли по полу, и этот звук стал его последним «прощай». Драко не шелохнулся. Он не вздохнул с облегчением, не сжал кулаков. Он медленно, с тем же ледяным достоинством, поднялся со своего места. Он встретился взглядом с Главной Судьёй и совершил едва заметный, почтительный кивок — не благодарность, а признание свершившегося акта. Затем он развернулся и ровным, твердым шагом направился к выходу. Он не оглянулся на опустевшую скамью подсудимых. Он не оглянулся на своё прошлое. Массивная дубовая дверь за его спиной с глухим стуком закрылась, отсекая тот мир холода, формальностей и безумия. Он оказался на широких мраморных ступенях Министерства Магии. Его встретил слепящий солнечный свет и свежий, резкий ветер, пахнущий рекой и городом. Драко остановился на мгновение, закрыл глаза и сделал глубокий, полногрудый вдох, первый по-настоящему свободный вдох за многие недели. Он чувствовал, как огромная, давившая на него всё это время глыба — глыба страха, боли, ожидания — наконец-то сдвинулась с места, рассыпалась в прах и была унесена тем самым ветром. Глава закрыта. Страница перевëрнута. Навсегда. Впереди была только жизнь.

***

      Спустя несколько дней, когда последние отголоски судебного заседания окончательно рассеялись, словно дым после затушенной свечи, в их дом прилетело приглашение. Оно было не официальным пергаментом с министерской печатью, а простой, тёплой запиской, доставленной личной совой Поттеров. Короткое послание от Джинни гласило: «Ребята, заходите завтра к ужину. Ничего особенного, просто посидим. Гарри нажарил полный холодильник стейков. Ждём». И вот они стояли на пороге того самого знаменитого дома в Годриковой Впадине, того самого, где когда-то нашли своё последнее пристанище и свою гибель родители Гарри. Но теперь это место было наполнено жизнью, шумной, яркой и победоносной. Едва Драко поднял руку, чтобы постучать, дверь распахнулась, и их встретила волна густого, насыщенного тепла, смешанного с ароматами жареного мяса, свежеиспечëнного хлеба и чего-то сладкого, вероятно, яблочного пирога. На пороге стоял Гарри Поттер. Но не Аврор в строгой форме, не «Мальчик-Который-Выжил» с грузом мира на плечах, а просто Гарри — в растянутом тёмном свитере, с заляпанным пятнами муки и какого-то соуса кухонным фартуком, и с самой что ни на есть обыкновенной, широкой и непринуждëнной улыбкой на лице. — Входите, входите, не стойте на пороге! — бросил он, отступая и жестом приглашая их внутрь. — Только осторожнее, под ногами может валяться игрушечный дракон или кусок пазла. Их ноги действительно чуть не споткнулись о ярко-оранжевого плюшевого виперта, валявшегося в прихожей. Дом был именно таким, каким Драко его себе и представлял, и одновременно — абсолютно противоположным. Это был настоящий семейный арсенал, крепость, каждый квадратный сантиметр которой был завоëван жизнью, радостью и лёгким, творческим хаосом. Стены были увешаны не только портретами предков Поттеров, но и детскими рисунками, выполненными явно рукой Джеймса, на которых палочковые человечки с молниями на лбу сражались с зелёными каракулями, подписанными «ДРАКОН». Повсюду горками лежали книги: серьёзные фолианты по магическому праву, соседствующие с раскрытыми детскими сказками о Бодливых Болтливых Бочках. Воздух гудел от наложенных друг на друга звуков: откуда-то сверху доносился звонкий смех ребенка, на кухне шипело что-то на сковороде, а из гостиной — голоса. Из глубины дома к ним вышла Джинни. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, с которого выбивались пряди, а лицо сияло тем особым, спокойным счастьем, что присуще женщинам на сносях. Не говоря ни слова, она сначала обняла Гермиону, крепко и по-сестрински, потом, не задумываясь, повернулась к Драко и обняла его тоже. Это было быстро, легко, но в этом жесте не было ни капли сомнения или вынужденности. Драко на мгновение застыл, его тело инстинктивно напряглось от неожиданности, но затем он мягко, почти неслышно выдохнул и позволил этому случиться. Это было проще, чем он думал. — Рада вас видеть, — просто сказала Джинни, и в её глазах светилось искреннее тепло. — Проходите в гостиную, все уже здесь. Джеймс, нет, не бросай это в кота! — крикнула она куда-то наверх и скрылась на кухне, оставив за собой шлейф энергии. В гостиной, у огромного камина, в котором весело потрескивали поленья, действительно собрались все. Рон Уизли и Эмма сидели на диване, и Рон что-то оживлëнно рассказывал, размахивая руками, а Эмма, улыбаясь, смотрела на него. В кресле, с элегантной небрежностью развалившись, сидел Блейз Забини, а рядом с ним, на подлокотнике, устроилась привлекательная темноволосая ведьма с умными, живыми глазами — Флора, как они вскоре узнали. Атмосфера была на удивление лёгкой, почти невесомой. Не было тех неловких пауз, которые Драко мысленно репетировал, не было натянутых улыбок или скрытых подтекстов в разговорах. Когда они вошли, Рон прервал свой рассказ, посмотрел на Драко, затем на стоявший на журнальном столике кувшин со сливочным пивом, и просто протянул ему полную кружку. — Держи, — буркнул он, но в его голосе не было старой вражды, лишь простая, мужская констатация факта. — Похоже, заслужил. Драко взял кружку, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Никакой магии, никаких разрядов. Просто жест. — Спасибо, Уизли, — кивнул он. Блейз, наблюдавший за этой сценой с привычным полупрезрительным интересом, на этот раз не отпустил язвительного замечания. Вместо этого он оценивающе кивнул Драко, и в его взгляде читалось некое подобие уважения. — Рад видеть тебя на ногах, Малфой, — произнёс он своим бархатным голосом. — Выглядишь куда презентабельнее, чем в последний раз, когда я тебя видел. Надеюсь, вкус у тебя на напитки тоже улучшился. — И он едва заметно улыбнулся. Разговор подхватился с новой силой и потëк легко и непринуждённо, как ручей после дождя. Гарри, вернувшись с кухни с новой порцией закусок, и Рон принялись вспоминать нелепые случаи из своей работы в Авроратском управлении — какого-то незадачливого тёмного волшебника, который пытался скрыться, превратившись в розовый куст, но выдал себя чихом во время аллергии на пыльцу. Джинни и Гермиона, устроившись в углу дивана, с головой ушли в обсуждение прелестей и тягот беременности, обмениваясь советами и смеясь над странными капризами своих организмов. Блейз и Флора, в свою очередь, рассказывали захватывающие истории о своих последних раскопках в Египте, о проклятых амулетах, чуть не наславших на всю экспедицию вечный сон, и о хитроумных ловушках в древних гробницах. Драко, сначала чувствуя себя немного не в своей тарелке, словно актер, забывший свою роль в чужой пьесе, постепенно начал оттаивать. Он вставлял в разговор колкие, но беззлобные реплики, слушал рассказы и даже ввязался в жаркий, но абсолютно дружеский спор с Гарри о сравнительных преимуществах моделей «Молнии» и «Семицветной Вспышки», доказывая, что элегантность и контроль важнее чистой скорости. В какой-то момент, когда женщины, смеясь, устроились на диване, составляя список самых нелепых, по их мнению, детских имён, а мужчины собрались у камина с новыми порциями напитков, возникла естественная пауза. Гарри поднял свою кружку со сливочным пивом. Его взгляд, зелёный и ясный, встретился с взглядом Драко. — Знаете, — тихо сказал Гарри, но в тишине его было слышно всем. — Я думаю, стоит выпить. За закрытые главы. Рон тут же подхватил свою кружку. — Ага. Чтобы старые кости мирно провалились сквозь землю. За новые начала. Блейз, немного помедлив, тоже поднял свой бокал с вином. — За то, чтобы наконец-то перестать тащить за собой хвост из призраков. Все взгляды обратились к Драко. Он почувствовал, как в груди что-то сжимается — не боль, а нечто тёплое и незнакомое. Он медленно поднял свою кружку. Его пальцы крепко сжали гладкое стекло. — За то, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть хрипло, но твердо, — чтобы наше будущее было... светлее нашего прошлого. С тихим, но звонким стуком их кружки и бокалы встретились в центре маленького круга. Этот звук был красноречивее любых клятв и договоров. В этот момент, стоя у камина в доме Поттера, в окружении бывших врагов и старых соперников, Драко Малфой с непреложной ясностью осознал одну простую вещь. Он не был здесь просто «терпим». Он не был объектом снисходительного любопытства или вежливой формальности. Нет. Он сидел, спорил, смеялся и пил с ними на равных. Он был своим. Он был другом. И это осознание было таким же согревающим и пьянящим, как и сливочное пиво в его руке.

***

      Возвращение домой из Годриковой Впадины было похоже на плавное, медленное погружение в тихую, тёплую воду после шумного праздника. Они шли по тёмной, усыпанной звёздами деревенской улице, держась за руки, и их пальцы были сплетены так естественно и прочно, словно срослись. Внутри них обоих витало то особенное, глубокое и мирное удовлетворение, что приходит после душевного, искреннего вечера, когда стены окончательно рушатся, а на их месте вырастают мосты. Они не говорили ни слова. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, наполненной отзвуками смеха, общими воспоминаниями и безмолвным согласием по поводу всего произошедшего. Драко чувствовал, как остатки многолетнего напряжения, та самая стальная пружина, что была сжата внутри него с самого детства, наконец-то полностью расслабилась. Он смотрел на тёмный силуэт их дома с подсвеченными луной окнами и думал, что это, наверное, и есть счастье. Простое, немудреное, состоящее из вкусного ужина, дружеских шуток и тёплой руки в его руке. Идиллию нарушила Гермиона. Они только-только переступили порог, и Драко потянулся к выключателю, чтобы зажечь свет в прихожей, как она внезапно остановилась посреди комнаты, абсолютно неподвижно, словно её поразило Импедимента. Её пальцы разжали его ладонь. Он обернулся и увидел её лицо, освещëнное призрачным светом луны, падавшим из окна. Её глаза, широко раскрытые, были устремлены в невидимую точку в пространстве, а губы были слегка приоткрыты. Всё еë существо выражало такую интенсивную, такую всепоглощающую концентрацию, что у Драко похолодело внутри. — Драко, — произнесла Гермиона. Её голос был не громким, но в нём звучала та самая нота, которую он начал узнавать и одновременно опасаться — нота безоговорочной, почти истеричной потребности, не терпящей ни малейшей отсрочки. — Мне срочно нужен арбуз. Драко, всё ещë пребывавший в благодушной полудрëме, улыбнулся ей с нежностью. — Арбуз? Сейчас, дорогая? — он кивнул на тёмное окно. — Милая, посмотри на время. Магазины закрыты. Я куплю тебе самый большой и спелый арбуз завтра утром, как только откроется рынок. Первым делом. — Нет! — это слово вырвалось у неё не криком, а каким-то сдавленным, отчаянным воплем, в котором смешались физическая тоска и психологическая необходимость. — Мне нужен он прямо сейчас. Сию секунду. И... — она сделала глубокий вдох, и следующая фраза прозвучала как приговор, — ...майонез. Драко отшатнулся, будто она плеснула ему в лицо ледяной водой. Его мозг, воспитанный на изысканной кухне Малфоев, на блюдах, где каждый ингредиент был выверен до миллиграмма, на сочетаниях, от которых пели вкусовые рецепторы, просто отказался обрабатывать эту информацию. — Майонез? — переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное, физиологическое отвращение. — С арбузом? Гермиона, ты в своём уме? Это же... это чудовищно! Это гастрономический кошмар! Это против законов природы, магии и простого здравого смысла! Он видел эти странные причуды беременности у Джинни, слышал о них в анекдотах, но столкнуться с этим лицом к лицу, да ещё в такой чудовищной форме, было совершенно иным делом. Однако его протесты разбились о взгляд жены. В её карих глазах, обычно таких умных и собранных, сейчас стояла такая неподдельная, почти животная тоска, такая бездонная потребность, что все его логические доводы, все его эстетические чувства мгновенно испарились. Он увидел не капризничающую жену, а беременную женщину, чьё тело диктовало ей свою, не поддающуюся анализу волю. Спорить с этим было так же бесполезно, как спорить с ураганом. Он замер на мгновение, проводя рукой по лицу. Потом сдался. Полностью и безоговорочно. — Хорошо, — произнёс он, и в его голосе звучала решимость человека, отправляющегося на верную смерть. — Хорошо. Арбуз и майонез. Прямо сейчас. Он бережно помог ей снять пальто, усадил в большое кресло в гостиной, заботливо укутал пледом, хотя в доме было и так тепло, и нежно поцеловал в лоб. — Сиди тут. Не двигайся. Я вернусь, — сказал он тоном, каким, вероятно, рыцари говорили своим дамам сердца перед битвой с драконом. Выйдя в прихожую, он с отчаянием посмотрел на свою изящную, платиновую палочку. Она была бесполезна. «Акцио арбуз» не работал, если не знаешь точного местоположения объекта. Он мог бы попробовать трансфигурировать что-то, но мысль о том, чтобы создавать еду, да ещё и для беременной Гермионы, показалась ему кощунственной. Это должен был быть настоящий, самый что ни на есть магловский арбуз. Его взгляд упал на небольшой, изящный коммуникационный амулет, который Гарри дал ему на случай «чрезвычайных ситуаций». Он сжал его в ладони. Звонить Рону? Нет, ни в коем случае. Уизли бы просто лопнул от смеха, и эта история стала бы главным анекдотом на все следующие пятьдесят лет. Блейзу? Тот, скорее всего, поднял бы бровь и вежливо посоветовал бы обратиться к целителю. Оставался один человек. Один, кто поймёт. Он активировал амулет, вложив в него толику магии. Прошло несколько томительных секунд, наполненных тиканьем часов в прихожей и его собственным тяжёлым дыханием. Затем в воздухе перед ним возникло полупрозрачное, мерцающее изображение лица Гарри Поттера. Он выглядел уставшим, его волосы были всклокочены, а на щеке красовалось маленькое пятно — вероятно, от поцелуя Джеймса с остатками шоколада. — Драко? — голос Гарри звучал настороженно, но без раздражения. — Что случилось? Всё в порядке? Драко закрыл глаза на секунду, собираясь с духом. — Поттер, — начал он, чувствуя, как горит всё его лицо, и ему было стыдно так, как не было даже на суде. — Мне нужна помощь. Срочно. Где в этом проклятом магловском Лондоне в это время можно найти арбуз? И... — он заглатывал воздух, как рыба, выброшенная на берег, — ...майонез. Он ждал смеха. Ожидал шутки, насмешки, хотя бы удивленного возгласа. Но ничего этого не последовало. На лице Гарри не было ни тени иронии. Лишь глубокая, почти братская солидарность и понимание, достойное ветерана затяжной войны с беременной женой. Он тяжело, с чувством, вздохнул, и этот вздох говорил: «Я там был. Я знаю». — Понимаю, — просто сказал Гарри. Его голос стал деловым, собранным. — Джинни на прошлой неделе среди ночи требовала селедку, политую растопленным шоколадом. Слушай внимательно. И пошли подробные, спасительные, как манна небесная, инструкции. Гарри назвал адрес большого круглосуточного супермаркета на одной из окраин Лондона, описал тёмный, грязный переулок за ним, куда можно безопасно переместиться, не привлекая внимания. Он объяснил, как выглядит «майонез» («Белая пластиковая банка или стеклянная, с синей или красной этикеткой, ищи слово «Hellmann's», он, по-моему, нормальный»), посоветовал, как выбрать арбуз («Постучи по нему, должен быть глухой звук, и посмотри на пятно на боку — оно должно быть жëлтым, а не белым»). — И, Драко, — добавил Гарри на прощание, и Драко услышал в его голосе сдержанную улыбку, — просто купи. Не смотри на это. Не думай о том, что ты делаешь. Не пытайся понять. Просто выполни миссию. И удачи. Изображение погасло. Драко стоял один в тишине прихожей, чувствуя себя агентом под прикрытием, которого только что бросили на самою абсурдную и унизительную операцию в его жизни. Он вздохнул, поправил воротник своей безупречной рубашки, всё ещё пахнущей дымом от камина Поттеров, и с решимостью обречëнного сконцетрировался. Мир сжался и разорвался, и через мгновение его действительно выбросило в тёмный, пропахший мочой и помоями переулок где-то в Лондоне. Перед ним, ярко освещëнный, словно Ноев Ковчег после потопа, стоял магловский супермаркет. Это было одно из самых сюрреалистических зрелищ в его жизни. Яркий, неестественный свет, гулкие залы, заставленные бесконечными стеллажами с товарами, громкая, назойливая музыка и толпы людей, которые в этот час выглядели как лунатики. Путешествие по этому храму магловского потребления стало для Драко испытанием на прочность. Он чувствовал себя первооткрывателем в чужой, враждебной и странно организованной цивилизации. Он блуждал между стеллажами, потрясëнный обилием и разнообразием всего. Наконец, он нашёл отдел с фруктами. И там, горделиво возвышаясь на полке, лежали они — огромные, зелёные, полосатые арбузы. Он, сжав кулаки, подошёл и начал их тормошить, прикладывая ухо, как учил Гарри, вызывая недоуменные взгляды других покупателей. Наконец, он нашёл тот, что издал нужный «глухой» звук, и с трудом взвалил его на себя. С майонезом было проще. Он нашел охлаждающие витрины с соусами и, следуя описанию, схватил первую попавшуюся банку «Hellmann's». Держа в охапке гигантский арбуз и сжимая в другой руке банку с отвратительным белым веществом, он, краснея от стыда и чувствуя себя полнейшим идиотом, прошёл к кассе. Магловская кассирша, щëлкая жевательной резинкой, пробила его товары, даже не подняв бровь. «Ночь, — вероятно, подумала она. — У всех свои причуды». Он сунул ей несколько купюр, не считая сдачу, и почти выбежал из этого царства абсурда. Ещё один щелчок аппарации — и он снова стоял в своей тихой, тёмной прихожей, тяжело дыша, с арбузом в охапке и майонезом в кармане. Миссия была выполнена.

***

      Вернувшись из магловского супермаркета, Драко на мгновение застыл в прихожей, опираясь спиной о прохладную древесину двери, словно солдат, вернувшийся с поля боя, на котором он оставил частичку своего прежнего «я». В руках он сжимал свой трофей — прохладный, тяжёлый арбуз, чья зелёная корка была усыпана мелкими каплями влаги, и пластиковую банку с белëсым, до отвращения гладким содержимым, которое он теперь знал под названием «майонез». Воздух вокруг него пах пылью большого города, чужими людьми и легким ароматом самой банки — маслянистым и кисловатым. Он сделал глубокий вдох, пытаясь привести в порядок свои разгорячëнные нервы и смыть с себя ощущение сюрреалистичного кошмара. Он прошёл в гостиную. Гермиона всё так же сидела в большом кресле, закутанная в плед, но теперь её поза выражала не просто ожидание, а напряжëнное, почти молитвенное предвкушение. Еë глаза, огромные и блестящие в полумгле комнаты, уставились на него с таким немым вопросом и такой надеждой, что все его внутренние сомнения и брезгливость мгновенно испарились, уступив место странному, отеческому чувству ответственности. Он был добытчиком. Он выполнил свою миссию. С торжественным, почти церемониальным видом, который мог бы показаться комичным, не будь он исполнен такой искренней серьёзности, Драко направился на кухню. Он чувствовал себя алхимиком в своей лаборатории, готовящим эликсир невероятной силы. Он достал из шкафа большую фарфоровую тарелку с изящным синим узором — ту самую, что когда-то принадлежала его матери и была бережно упакована для их нового дома. Затем он извлëк из блока самый острый нож с деревянной ручкой. Арбуз, помещëнный на разделочную доску, казался ему невинным и доверчивым созданием, не ведающим о том кощунстве, которое ему предстоит совершить. Драко на мгновение задержал взгляд на его полосатой корке, чувствуя легкий укол стыда за своё предательство. Но долг был выше гастрономических предрассудков. Он с силой вонзил нож в плод. Раздался громкий, сочный хруст, и арбуз раскололся на две идеальные половинки, обнажив свою алую, искрящуюся соком плоть, испускающую свежий, сладкий аромат, напоминающий о жарком лете. Он аккуратно вырезал сердцевину, самый спелый и бессемянный кусок, и перенёс его на тарелку. Алый треугольник на белоснежном фарфоре выглядел как произведение искусства. И вот настал самый страшный момент. Он взял в руки банку с майонезом. Пластик был холодным и скользким. Он с отвращением рассмотрел этикетку, прочитал состав — масло, яйца, уксус. По отдельности — приемлемо. Вместе, и в таком виде — отвратительно. Сделав ещё один глубокий вдох, он направил носик банки на невинный кусок арбуза. Его рука на мгновение дрогнула. Это было хуже, чем произносить заклинание Круциатус в лицо врагу. Он нажал. Из банки с тихим, влажным звуком выползла толстая, белая, неестественно гладкая полоса. Она легла на ярко-красную плоть плода, контрастируя с ней так резко и безобразно, что у Драко похолодело внутри. Он выдавил ещё немного, создав небольшой, отвратительный сугроб на самом краю тарелки. Затем он поднëс нож к своему творению, отрезал небольшой кусочек, уже «украшенный» майонезом, и наколол его на кончик лезвия. Он должен был попробовать это первым. Он не мог позволить Гермионе съесть нечто потенциально опасное, не проверив. Он зажмурился и отправил кусок в рот. Ожидаемый рвотный рефлекс не последовал. Вкус был... невыразимо странным. Сначала — холодная, жирная, чуть кисловатая плёнка майонеза, обволакивающая язык. А затем, сквозь неё, прорывался взрыв ледяной, хрустальной сладости и свежести арбуза. Это было абсолютно несочетаемо. Это было противоестественно. Но, к его величайшему изумлению, это не было отвратительно. Это было просто... очень, очень странно. Убедившись, что его не разорвало, он с тем же торжественным видом поднëс тарелку к Гермионе. Он поставил её перед ней на низкий столик с таким благоговением, словно это была не тарелка с едой, а священная реликвия. — Вот, моя леди, — произнёс он, и его голос звучал чуть хрипло от пережитого потрясения. — Ваш... деликатес. Гермиона взглянула на это творение, и её лицо озарилось. Это было не просто удовольствие, это было чистейшее, беспримесное блаженство. Её глаза закрылись от наслаждения, а губы растянулись в самой блаженной, самой счастливой улыбке, которую он когда-либо видел. Она схватила ложку, с жадностью отломила большой кусок арбуза, щедро вымазала его в белой массе, словно художник, наносящий последний мазок на шедевр, и отправила в рот. Она зажмурилась ещё сильнее, и по её лицу разлилось выражение такого глубочайшего, почти экстатического удовлетворения, что Драко почувствовал, как в его собственной груди что-то тает. Она издала долгий, счастливый вздох, среднее между стоном и смехом, и её плечи расслабились, будто с них сняли многопудовую тяжесть. — Идеально, — прошептала она, и в голосе звучали слёзы счастья. — Именно этого я и хотела. Именно так. О, Драко, спасибо. Она доела свой кусок, а затем, с внезапной порывистостью, протянула ему ложку с ещё одним щедро смазанным майонезом куском. — Попробуешь? — спросила она, и в её глазах плясали озорные искорки, смешанные с надеждой, что он разделит с ней это странное таинство. Драко снова посмотрел на бело-красную массу. Но на этот раз его взгляд был иным. Он видел не абсурдное сочетание продуктов, а ключ к её счастью. И вид этого счастья был сильнее любых предрассудков. Он уже не зажмуривался. Он взял ложку, медленно поднëс её ко рту и съел предложенное, тщательно пережевывая и пытаясь понять этот вкус. — Ну? — с надеждой спросила Гермиона, наблюдая за малейшим изменением его выражения. Драко прожевал, проглотил и на несколько секунд задумался, подбирая слова. — Это... — начал он, заставляя себя быть абсолютно честным, — самый ужасный и, в то же время, самый прекрасный вкус, который я когда-либо пробовал в своей жизни. — Он посмотрел на неё, и в его глазах читалась полная капитуляция перед могуществом её капризов. — Ужасный — потому что мой вкус и разум восстают против этого кощунства. А прекрасный... — он улыбнулся, и эта улыбка была мягкой и беззащитной, — ...потому что я вижу, как он делает тебя счастливой. И это меняет всё. Она рассмеялась, её смех был звонким и очищающим, словно горный ручей. Она доела свою порцию до последнего кусочка, а потом, с лёгким стоном насыщения, потянулась к нему. Она обвила его шею руками, от которых всё ещё сладко пахло арбузом, и притянула его к себе. — Спасибо, — снова прошептала она, прижимаясь щекой к его груди, и он чувствовал, как сквозь ткань его рубашки проступает тепло её кожи. — Ты мой герой. Самый настоящий. Он обнял её, одной рукой прижимая к себе, а другую положив ей на живот, под лëгкую ткань платья. Он чувствовал под ладонью твёрдую, тёплую округлость, и в этот самый момент, словно в ответ на его прикосновение, изнутри последовал резкий, мощный, не оставляющий сомнений толчок. Это был не просто лёгкий шёпот, а настоящий удар, полный энергии и жизни, будто маленький человечек внутри кричал: «Эй, а что это было такое вкусное? Давайте еще!» Драко фыркнул от смеха, не в силах сдержать переполнявшие его эмоции. Он смотрел на пустую тарелку с остатками майонеза, на смеющуюся жену, прижавшуюся к нему, чувствовал под рукой шевеление их будущего. Он прошëл через суд, через ненависть, через боль. Он обрёл друзей и закрыл прошлое. И теперь он стоял здесь, в своём доме, с женой, требовавшей невозможных сочетаний еды, и с будущим, которое было таким же ярким, сладким, непредсказуемым и абсурдным, как этот проклятый арбуз с майонезом. И он понимал — это и есть та самая, настоящая, мирная жизнь. Со всеми её странностями, нелепостями и неожиданными поворотами. И она была прекрасна. Абсолютно, безумно, до слёз прекрасна.