Утоли мои печали...

Но стоит ли, право, о прошлом грустить,

Вздыхать над пропавшим сокровищем?

И если не вышло героем прослыть,

Пора обернуться чудовищем.

Алеся Синеглазая

Чуть позже в библиотеке появился мажордом — статный мужчина лет пятидесяти, немногословный и суровый, представившийся как Гавон — и проводил Чонгука в его комнату. По дороге Гавон скупо разъяснил расположение главных помещений в доме и распорядок дня, упомянув о наличии садово-паркового ансамбля с южной стороны поместья и рояля Фациоли в гостиной. — Не думал, что господин Ким так интересуется ландшафтным искусством и музыкой, — растерянно пробормотал Чонгук. — Имение господина Кима содержится в идеальном порядке, — сухо ответил мажордом. — А инструмент привезли из Италии специально для вас. Чонгук робко улыбнулся, отметив про себя, что следует поблагодарить Тэхёна за такой шикарный подарок, и тут его внимание привлекла приоткрытая дверь в одну из комнат. — Это моя комната? — вежливо поинтересовался он, втайне желая поскорее избавиться от Гавона, в обществе которого чувствовал себя неуютно. — Нет, — тот нахмурил брови, впервые, пожалуй, выказав какое-то подобие эмоций. — Для вас приготовлена самая красивая из гостевых комнат. А это ваша супружеская спальня. Прошу прощения, господин Чон, вероятно, служанка после уборки неплотно затворила дверь, вот она и открылась. Я разберусь и накажу виновных. — Что вы, не стоит! — Чонгук махнул рукой. — Но я… хочу посмотреть. — Ваша воля, господин, — Гавон открыл дверь шире и с почтением отступил. Чонгук остановился на пороге, с волнением и интересом оглядывая комнату, которую совсем скоро ему предстояло разделить со своим мужем: огромное брачное ложе размером почти с его маленькую каморку в доме у матери, украшенное резными цветами на боках из чёрного дерева, расписанными пунцовым лаком, и кисейный полог, колыхавшийся от малейшего дуновения. Их постель… В которой они будут лежать голые… Чонгук потупил взгляд и поспешно отступил назад, пока лёгкое томление в паху не превратилось во что-то более серьёзное. — Пройдёмте чуть дальше, господин Чон, — бесстрастно сказал Гавон, закрывая дверь. В гостевой всё было аккуратно, но безжизненно: мебель из тёмного дерева, тяжёлые портьеры, которые, казалось, никогда не пропускали солнца, и огромный персидский ковер, винно-бордового цвета с золотыми узорами, выглядевший как запутанная, древняя карта. — Господин Ким распорядился, чтобы ужин подали сюда, — голос мажордома был лишён интонаций. — В удобное для вас время. Просто позвоните в колокольчик. — А он уже поужинал? — Чонгук досадливо прикусил губу. Всё же он хотел провести ещё хоть немного времени вместе. — Он работает с бумагами, — Гавон уважительно поклонился. — Если вы больше ничего не желаете, я вас оставлю. Чонгук со вздохом принялся раскладывать свои немногочисленные вещи: туалетные принадлежности, пару смен белья, несколько любимых книг, шкатулка с дорогими его сердцу безделушками. Попросит ли — или прикажет? — Тэхён избавиться от этого старья? Или позволит оставить? Чонгук в который раз задумался — по сути, он почти ничего не знал о своём женихе. Красив, безбожно богат, вежлив. Спросить о таинственном проклятье Чонгук пока не решался, но они обязательно поговорят об этом! А пока юный Чон был так влюблён, так искренне верил, что после свадьбы супруг раскроет свою душу, подпустит ближе, скажет наконец те слова, которые Чонгук мечтает услышать от него с первой их встречи… На кровати лежала ночная рубашка нежного персикового цвета — ещё один подарок Тэхёна. Чонгук с замиранием сердца огладил дорогую ткань и посмотрел на отражение в зеркале: атлас струился по плечам, узкой талии, длинным ногам, словно волна, и дразняще ласкал, бесстыдно и вкрадчиво, оттого что Чонгук беспрестанно вертелся, разглядывая себя со всех сторон. Неужели и правда красив? Неужели желанен? Неужели он тут не ради забавы, а как возлюбленный? Напряжение и незнакомая атмосфера не давали Чонгуку уснуть. За окном вовсю неиствовствовала буря, а он словно попал в капкан чужой тоски, и только далеко за полночь провалился в тяжёлый сон. Это было как погружение. Чонгук очутился в холодной тьме, где по кромке леса шло существо, которое он тотчас безошибочно узнал — Скрюченный Человек, Хранитель Порога. Его костюм висел на измождённом теле, а на лице была вся скорбь мира. Он не выглядел злым, но внушал глубокое отвращение к жизни. — Вы здесь… наконец, — прошептал Человек. Его голос звучал как шорох песка в песочных часах. — Мы ждём. Невеста ждёт. Добро пожаловать! Все приветствуют жениха! Вы обретёте истинный покой. Чонгук попытался возразить, с трудом проглотив ставший в горле ком. — Вы ошибаетесь. Послезавтра я сочетаюсь браком с Тэхёном и обрету… любовь, — выдавил он из себя. Скрюченный Человек едко усмехнулся и издал звук, похожий на скрежет сухих ветвей. — Любовь? В этом доме, где слова умирают на губах, даже не родившись? Вы ошибаетесь. Вы — музыкант, чьё сердце загубит родовое проклятье Кимов. Здесь вам никогда не быть по-настоящему желанным. Вы всего лишь занятная зверушка, которую легко заменить или просто выбросить, когда надоест. Чонгук упрямо качнул головой: — Можете сколь угодно насмехаться, называя моё положение унизительным и недостойным, но я верю Тэхёну. Он не такой! Скрюченный Человек с грустью вздохнул. — Их мир — мир золота и обмана. А в нашем мире богатство не имеет значения и нет нужды притворяться. Ваше место там, внизу. Там, где ваша печаль наконец найдёт себе идеальный резонанс. Чонгук посмотрел ему в глаза и с ужасом понял, что в пустых глазницах клубится мрак. — Здесь вы лишь тень, — проскрипел Человек. — Здесь вас никогда не примут по-настоящему. Чонгук попытался закричать, но звук застрял в горле. Попытался двинуться, но тело не слушалось. Скрюченный Человек медленно, с сухим треском, повернулся и… исчез. Чонгук проснулся в холодном поту, сердце ухало в груди, как паровой молот. Комната была пуста. Он встал, подошёл к окну и распахнул портьеры. Яростная непогода ушла прочь вместе с ночью, и мягкое осеннее солнце обещало спокойный день. — Просто дурной сон, просто сон, — прошептал Чонгук, выдыхая. Он спустился к завтраку, полный решимости рассказать всё Тэхёну и потребовать, наконец, объяснений касательно родового проклятия Кимов, но оказалось, что тот отбыл по делам и собирался вернуться только к ужину. Чонгук мог обижаться и сердиться, сколько его душе было угодно, но это не отменяло того, что он был очень голоден. Все пережитые волнения, к счастью, не лишили его аппетита, а повара в поместье действительно знали своё дело в совершенстве. Чонгуку казалось, что он должен изнывать от скуки в ожидании Тэхёна, но на самом деле время прошло незаметно: он полдня потратил на исследование парка и оранжереи, заглянул на конюшню, поиграл с дворовыми собаками, а после устроился в библиотеке с книгой в руках, чувствуя себя полностью довольным и счастливым. Ночной сон казался теперь совсем далёким и несущественным, и Чонгук усмехнулся, подумав о своём стремлении поговорить об этом с Тэхёном. Как же хорошо, что обстоятельства уберегли от того, чтобы он выставил себя перед женихом в таком глупом свете! Тэхён вернулся затемно, когда в зале уже горели свечи в канделябрах и весело потрескивали дрова в камине. Он молча стал у двери и слушал, как играет Чонгук. Тот сразу почувствовал знакомый взгляд; на щеках его трепетно расцвели розы, дыхание участилось, но он продолжал играть, не отрывая глаз от клавиш, пока пальцы не начали дрожать от этого тяжёлого, испепеляющего внимания. Тэхён подошёл ближе, так близко, что Чонгук чувствовал исходящее от него тепло, видел игру золотистых бликов в тёмных глазах, но тот по-прежнему не сделал попытки прикоснуться. — Вы сбились с темпа, — голос его был ровным, без упрёка. — Вам не нравится, как я играю? — с вызовом спросил Чонгук, чувствуя, как внутри закипает обида. Тэхён наклонил голову, его взгляд скользнул по губам Чонгука, по дрожащим рукам. — Мне не нравится, что вы боитесь, Чонгук. Вам не стоит меня бояться. Разве мог Чонгук признаться, что боится вовсе не его, а себя — той тёмной, сладостной волны покорности, что накатывает на него каждый раз под взглядом Тэхёна, того, как собственное тело отзывается на греховные мысли о своём пока не муже? — А мне не нравится, что вы меня избегаете, — тихо сказал Чонгук, и глаза его предательски увлажнились. — Я не понимаю вас, Тэхён… Мучительная гримаса на миг исказила красивое холодное лицо, и господин Ким разбито прошептал: — Я бы всё отдал, лишь бы вы были… Закончит фразу он не смог, но Чонгуку было достаточно и этого. — Мне не нужно многого, довольно знать, что вы меня… любите, — Чонгук робко улыбнулся и потянулся ладонью к лицу Тэхёна, впервые сам, смущённый, но такой храбрый от своей любви. Мгновение слабости прошло так же быстро, как и появилось. Тэхён отступил на шаг, не дозволив прикосновения, церемонно поклонился и ледяным тоном произнёс: — Венчание завтра в девять. Идите отдыхать, Чонгук, вам нужно выспаться. Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив Чонгука наедине с его уязвлёнными чувствами и готовыми пролиться слезами. Закусив губу, Чонгук нарочито медленно закрыл клап и встал из-за рояля. Что ж, у него тоже есть достоинство, какая-никакая гордость и… И любовь, ах, сколько же в нём любви! А любовь ведь всегда преодолевает преграды, решает проблемы, приносит счастье — разве не так пишут в книгах? Чонгук всхлипнул, вытер горячие дорожки пролившихся всё-таки слёз и торопливо оглянулся: не увидел ли ненароком кто из слуг, как молодой господин устроил тут драму? В доме стояла привычная тоскливая тишина; Чонгук поднялся в свою комнату, ни с кем не столкнувшись по пути. Обескураженный и расстроенный, он позволил себе улечься на кровать и немного поплакать в подушку… А когда проснулся, в незашторенные окна заглядывала полная луна, заливая комнату мертвенным серебристым светом. Взгляд Чонгука упал на ковёр, и он широко раскрыл глаза, сдавленно охнув: золотые нити орнамента медленно, как живые змейки, приподнимались, сплетаясь и формируя ступени. Лестница уходила вниз, в тёмную прорву, зияющую на месте пола. Оттуда веяло странной смесью запахов — сырость и розы. Не ложись на край, не смотри за край. Что тебе в бездне той? Забывай, забывай! Мысли прочь гони, повернись спиной, Да и уши заткни, чтоб не слышать вой… Был в этом зове гипнотический, неодолимый магнетизм. Воля, страх, воспоминания — всё это будто отступало на второй план, уступая место глухому, безличному смирению. Чонгук встал с кровати. Ноги сами собой ступили на первую золотую ступень, и он стал спускаться вниз, в неизвестность. С каждым шагом в его сознании что-то угасало: лицо Тэхёна, звуки рояля, улыбка матери — превращались в невесомый туман и уносились куда-то вдаль. Он забыл почти всё, а то, что помнил, здесь не имело значения. Он был просто пустой оболочкой, движимой чужим зовом. Лестница превратилась в тропу, которая убегала вглубь мёртвых, спокойных сумерек. Где-то бормотала невидимая река, и казалось, что если закрыть глаза и простоять на месте достаточно долго, то можно понять, на что она жалуется. Сочащийся влагой камень обдавал характерным запахом то ли дождя, то ли прохладной глубины леса, куда не проникают солнечные лучи. Неожиданно налетел ветер, толкая его в спину, как приказ идти вперёд. Тропа привела его в странный город, но он не хотел думать о том, что именно тут странно. Безымянный мальчик брёл по узкой улице, под синюшным небом, с которого смотрело не Солнце, не Луна, а огромный драконий глаз зеленовато-жёлтого, желчного цвета, рассечённый узким зрачком. Справа в переулке белела груда костей, а слева разлилась огромная, такая, что не обойти, чёрная лужа, в которой что-то копошилось, булькало, кашляло и подхихикивало. Из недр очередного пустого дома доносилось чавканье, сменяющееся приглушённым рычанием, а он всё шёл, шёл и шёл. А потом обнаружил себя в Саду Вечного Ожидания — откуда он это знал? Не имело значения — под сумеречным фиолетом беззвёздного неба, и серебристо-голубоватые листья обвисли на смирных ветвях призрачных, полупрозрачных деревьев. Под ногами лежал серый, похожий на пепел мох. Стояла оглушительная тишина, которую не нарушал ни ветер, ни пение птиц, ни стрёкот сверчков. И тут он увидел её. Она шла к нему по пепельной поляне, и воздух замерцал едва видимым маревом, как в знойный день. Безымянная Невеста. Платье, некогда белое, нежное, из тончайшего шёлка и паутинного кружева, теперь стало серым. Фата скрывала лицо, но оно угадывалось сквозь неё — мёртвое, воскового цвета, впалый нос, посиневший рот. За Невестой тянулся шлейф увядших роз, и запах их, землистый, кисловатый, устремлял к безымянному мальчику свои тонкие языки, сплетая сеть, из которой не вырваться. Она протянула ему руку — бледную, почти прозрачную, с чёрными ногтями на изящных косточках фаланг — и поманила к себе. — Добро пожаловать. Тот, из-за кого ты здесь, не может говорить о любви. Но со мной твоё сердце не будет больше страдать от холода. Тебе не о чем больше помнить. Тебе нечего больше чувствовать. Иди со мной. И он, безвольный и опустошённый, положил свою руку на её холодные кости. И пошёл за ней, как марионетка. Они блуждали по Саду, просто так, без всякой цели. Когда Невеста касалась цветка, тот рассыпался прахом. Когда бабочка садилась на краешек её платья, то обращалась пеплом. Невеста была воплощённой скорбью, вечной жертвой, и в своём забвении безымянный мальчик чувствовал с ней странное родство. Но глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, что-то шевельнулось. Не память, не мысль — смутное ощущение, далёкий, едва слышный стук. Оно не принадлежало этому мёртвому миру, тянуло куда-то, звало назад. И от этого зова в его парализованной душе возник первый крошечный осколок непокорности. Ему здесь не нравилось. — Завтра в полночь мы поженимся, — Невеста наклонилась к его уху, и он почувствовал, как вуаль фаты чуть царапает кожу. — Когда время истечёт, никто не сможет разлучить нас. Всё вокруг застыло.

***

Слуга, принёсший завтрак для Чонгука, обнаружил пустую комнату. На кровати лежали смятые простыни, на полу у изголовья — брошенное кольцо с опалом. Когда об этом доложили господину Киму, его безупречное спокойствие разлетелось на осколки. Тэхён, великий Ким Тэхён, который всегда всё контролировал, рухнул на колени посреди комнаты, сжимая в кулаке проклятое кольцо. И впервые за долгие годы по его щеке скатилась слеза. Одинокая, яростная, бессильная слеза. Проклятие забрало его единственный свет. И теперь ему предстояло спуститься во тьму, чтобы забрать его назад.