Утоли мои печали...

К слову о закончившемся лете…

Смысла нет в надуманной печали.

Улыбайтесь,

время счастье встретить.

Осень — идеальное начало.

Алеся Синеглазая

Золотые ступени привели их прямо в гостевую спальню, а потом лестница исчезла, остались только витиеватые узоры на бордовом ковре, и путь в скорбный мир был закрыт, к счастью, навсегда. — Мой свет, мы дома, — Тэхён бережно обнял Чонгука. Тот, уставший и счастливый, прижался к нему. — Очень хочется спать, — Чонгук сладко зевнул, прикрывая рот ладошкой. Тэхён подхватил свою драгоценность на руки и уложил в постель. — Как-то, право, неловко, — пробормотал Чонгук, тем не менее с удовольствием принимая помощь. Уже укутавшись в одеяло и засыпая, он вздохнул: — Матушка, должно быть, волнуется. — Я всё улажу, — пообещал Тэхён, поправив одеяло, и сложил снятые вещи. — Ты такой хороший, — Чонгук, не открывая глаз, протянул руку и тотчас почувствовал лёгкий поцелуй на ладони. — И ты пел. — Я пел для тебя, любовь моя. И буду петь, говорить, кричать... обо всём, что скрывал. А теперь отдыхай.

***

Они тихо поженились тем же вечером. Никакой пышной церемонии, лишь старый священник, букет тёмно-бордовых роз на рояле и белая кошка, свернувшаяся калачиком возле камина. Произнося клятву, Тэхён не скупился на слова, и каждое слово сияло, как драгоценный камень: — Чонгук, раньше я мог предложить тебе только своё золото и свою холодную защиту. Но ты, ты принёс в мой мир музыку сердца. Я пел, чтобы спасти тебя, и в этой песне я спасся сам. Я клянусь любить тебя всей душой, каждым словом и каждой нотой. Я буду твоей тихой гаванью и твоим громким голосом. Беру тебя в мужья не вопреки судьбе, но потому что ты — моя единственно верная судьба. Навсегда.

***

Супружеская спальня была наполнена светом свечей, мягким ароматом жасмина, и главное — ожиданием. Тэхён тихо закрыл дверь. Проклятие больше не стояло между ними, и знаменитая холодность господина Кима растаяла, обнажив бездонную нежность. — Я боюсь прикоснуться к тебе, — признался он шёпотом, не отрывая от Чонгука взгляда, от которого у того подкашивались колени. — Боюсь, что это сон. Или что мои руки осквернят такую чистоту. Чонгук, трепеща, подошёл к нему. Тэхён нежно взял его руки, поднес к губам и поцеловал кончики пальцев — тех самых, что касались клавиш и несли свет в его мир. Чонгук взял его ладонь и прижал к своей щеке. — Они спасли меня. Эти самые благородные руки в мире. Твой голос. Твоя песня. Ощути меня, Тэ. Я здесь, и я твой. Получив разрешение, пальцы Тэхёна, дрожа, начали своё путешествие. — Ты моя самая прекрасная песня, — прошептал Тэхён. — Моё спасение. Сегодня... сегодня я хочу, чтобы ты знал, как сильно я тебя желаю и как трепетно я тебя обожаю. Он медленно начал расстегивать пуговицы на свадебном пиджаке Чонгука — не поспешное влечение, а ритуал поклонения, исполнить который он так долго жаждал. Затем спустил шёлковую рубашку с плеч Чонгука. Глаза задержались на тонкой, изящной талии. — Ты... ты совершенство, — выдохнул Тэхён первое из бесчисленных слов, которые он так хотел говорить своему мужу. Провел ладонью по линии ключиц, где кожа была тонкой и горячей. Чонгук задрожал от этого простого, но исполненного чувства прикосновения. — Не бойся, — прошептал Тэхён, целуя его в уголок губ. — Я буду нежным и медленным, так, как ты захочешь. И буду обожать каждый изгиб твоего тела, каждый твой вздох. Губами касался тонкой кожи на запястье, чувствуя под ней учащённый пульс. Шептал на ушко: — Твоя кожа подобна шёлку в лунном сиянии. Каждая твоя родинка — как нота в нашей общей симфонии. Чонгук, смущённый, но доверяющий, сам потянулся и расстегнул галстук Тэхёна, стянул с него пиджак и рубашку. Он хотел видеть, чувствовать, осязать мужа — живого, горячего. А потом они оказались в постели, обнажённые и желающие... Кисейный полог колыхнулся, отгораживая их от всего остального, и Тэхён склонился над Чонгуком. Поцелуи, неторопливые, трепетные, скользили по коже, пробуждая неиспытанные раньше чувства. Поцелуй в висок: «За то, что ты не испугался». Поцелуй в плечо: «За то, что ты принес в мой мир музыку». Поцелуй в сердце: «За то, что ты здесь». — Я люблю, как ты дышишь, — шептал Тэхён. Он почти довёл до исступления их обоих, трогая, целуя и лаская ладони Чонгука, и Чонгук извивался под ним, вжимался в него, а Тэхён ненасытно касался, касался и целовал. Губы, волосы, пальцы, локти, колени, запястья, уши, глаза и бёдра. Снова глаза, и вновь — бёдра. Чонгук откинул голову и, распластанный под мужем, позволял ему всё, тонул в этом потоке нежности. Он чувствовал, как каждый мускул, каждый нерв, каждая клеточка тела, ещё недавно скованные ледяным дыханием Нижнего мира, плавились под жаром губ и рук Тэхёна. В ответ он сам учил его языку любви — нежным касанием к напряжённому животу, смелым поцелуем в уголок строгого рта, тихим стоном одобрения. Они рассказывали о своей любви самым древним и самым верным способом — прикосновениями. — Сделай меня полностью своим, — попросил Чонгук, и в его голосе не было стыда, только доверие. — Чтобы я всегда помнил, чей я. Где мой дом. Когда Тэхён вошёл в него, Чонгук не почувствовал боли. Он почувствовал завершение. Они не спешили, отыскивая ритм, который принадлежал бы только им. Это не было битвой или покорением — это был танец. Медленный, полный доверия и бесконечного взаимного внимания. Тэхён смотрел в глаза Чонгуку, не отрываясь, словно боясь пропустить малейшую тень эмоции на его лице, и шептал его имя — как молитву, как единственную истину, имеющую значение для него. — Чонгук… мой Чонгук… — его голос срывался, и в нём слышалось столько чувств, что их хватило бы на десятерых. Каждое движение, каждый вздох Тэхёна говорили краше любых слов: «Ты желанен. Ты любим. Ты — мой». Тэхён склонился к его уху, шепча хрипло и низко: — Ты видишь? Ты чувствуешь? — он двигался с почти невыносимой нежностью. — Это не сон. Это — жизнь. Наша жизнь. Волна экстаза накатила на Чонгука с протяжным стоном. Он зажмурился, вцепившись пальцами в плечи мужа, и полностью растворился в ощущении, как Тэхён пульсирует и изливается в нём, и Чонгук был с ним до самой последней капли. Тэхён замер, прижавшись лбом к его плечу, прерывисто дыша. Он не отстранился сразу, а остался, обнимая и целуя, целуя, целуя… А после они лежали, всё равно слившись воедино, кожа к коже, дыхание с дыханием. — Я научусь говорить о любви каждый день. И никогда не отпущу тебя, — пообещал Тэхён, перебирая тёмные волосы супруга. — Ни в этом мире, ни в любом другом. Чонгук, уже на грани сна, улыбнулся. Его рука лежала на груди Тэхёна, чувствуя спокойный, ровный ритм под ладонью. — …да прилепится к мужу своему, и будут два одна плоть, — он засопел и тихонько рассмеялся. — Я не силён по части цитирования Библии. Просто люблю тебя.

***

Утолив печали, они наконец смогли жить, любить и говорить о своей любви. Дом Кимов, наконец, стал домом.

Нужно верить сердцем —счастье сбудется,

По прогнозу — время волшебства.

Обнимайте тех, кого вы любите,

Говорите тёплые слова.

В грозы и в любую непогоду

Пейте чай, укутываясь в плед,

Осень — золотое время года,

Дом, который радостью согрет.