Химия наших сердец

Глава 8: Теория неразделённости Варвара Николаевна, или просто Варя, была темненькой мышкой в безвкусных мешковатых свитерах и очках с толстыми линзами. Ее длинные коричневые волосы всегда были собраны в небрежный хвост, словно ей было жалко тратить время на себя. Вся ее жизнь была одним сплошным поиском доказательства — доказательства того, что она может быть кому-то нужна. Объектом ее болезненной фиксации стал Максим. Он ходил в засаленной ушанке круглый год, рисовал в тетрадях дурацкие комиксы, где монстры разрывали друг друга в клочья, и носил с собой скейт, на котором, кажется, ни разу не уехал дальше угла общежития. Но для Вари он был воплощением бунтарства и крутости. Она бегала за ним, как преданный щенок. Покупала ему энергетики, которые он брал не глядя. Слушала его бесконечные рассуждения о «продакшне» и «зашкварах», кивая с наигранным пониманием. Пыталась шутить, но шутки выходили неуклюжими, и Максим лишь кривил губу. — Макс, а хочешь, я… я помогу тебе с комиксом? Тексты придумаю? — робко предложила она как-то раз. Максим, не отрываясь от телефона, где он переписывался со своей девушкой, популярной спортсменкой Катей, буркнул: — Варь, отстань. Не детсадовские сказки мне нужны, а крутой контент. Ее отшивали. Грубо, без церемоний. А она снова и снова возвращалась, надеясь, что однажды он увидит за ее очками и нелепой одеждой что-то стоящее. И всегда, в трех шагах от нее, была Юля. Полненькая, веснушчатая, в таких же, как у Вари, немодных очках, но с совершенно иным выражением лица — спокойным и бесконечно терпеливым. Юля была подругой. Той, кто держал запасной зонт, когда Варя мчалась под дождем к Максиму. Той, кто выслушивала ее ночные рыдания в подушку. Той, кто молча протягивал ей кусок пиццы, когда та забывала поесть, помешанная на своей «любви». — Юль, почему он такой? — всхлипывала Варя, размазывая слезы по лицу. — Что со мной не так? — С тобой все так, — тихо отвечала Юля, подавая ей салфетку. Ее сердце в такие моменты сжималось, словно в тисках. — Он просто дурак. Не тот человек. Юля никогда не говорила главного. Не говорила, что каждый вздох Вари был для нее важнее воздуха. Что ее собственное сердце замирало не от чужой грубости, а от простой Вариной улыбки, обращенной к ней. Она прятала свою любовь так глубоко, как только могла, превращая ее в безусловную поддержку. Ее любовь была тихой гаванью, в которую Варя даже не думала заходить, гоняясь за бурным и недружелюбным океаном по имени Максим. Перелом наступил в дождливый четверг. Варя, купив два стаканчика кофе, как обычно, подкараулила Максима у выхода. Но он вышел не один. Его рука была обвита вокруг талии Кати. Они смеялись, и он снял свою дурацкую ушанку и надел ей на голову. И Катя, смеясь, не оттолкнула ее, а прижалась к нему. Варя застыла с двумя стаканчиками в руках, наблюдая, как они уходят. И вдруг ее осенило. Дело было не в ней. Не в ее очках или свитерах. Дело было в том, что он любил другую. И на ее фоне все ее попытки выглядели не просто жалко, а нелепо. Это был не трагический роман, а дурацкий фарс. Она развернулась и пошла прочь, не зная куда. Ноги сами принесли ее в их общую комнату в общаге. Юля сидела на кровати и читала книгу. Увидев мокрую, поникшую Варю, она молча отложила книгу и раскрыла объятия. Варя рухнула в них и разрыдалась. — Все, Юль, всё… Капец. Какой же я была идиоткой. — Ничего, — Юля гладила ее по мокрым волосам, и ее пальцы слегка дрожали. — Просто теперь ты это поняла. Варя отодвинулась, вытерла слезы и посмотрела на Юлю. По-настоящему посмотрела. На ее спокойные глаза за стеклами очков, на рыжие веснушки, на мягкую, надежную улыбку. И вдруг поняла, что это чувство — ощущение полного принятия и покоя — и есть то, что она так безуспешно искала в Максиме все это время. — Юль… — голос Вари сорвался. — А… а мы с тобой пойдем завтра в кино? Только… только вдвоем? Юля замерла. Потом ее лицо озарилось такой яркой, такой счастливой улыбкой, что все веснушки на нем словно заплясали. — Да, — прошептала она. — Конечно, пойдем. И Варя, впервые за долгие месяцы, улыбнулась в ответ — не наигранно, не для кого-то, а потому что ей действительно стало легче. Она наконец-то перестала смотреть на того, кто ее не видел, и обернулась к тому, кто был рядом все это время.