Тринити: Гидра

❂⸺⸺ Глава 2: От чего ты пытаешься убежать? ⸺⸺❂

      Второй факт, который необходимо знать о Сокджине: он любил заниматься сексом и с девушками, и с парнями.       Если секс приносил ему удовольствие вне зависимости от пола партнёра, то с чувствами ситуация обстояла немного сложнее. О своей запутанной ориентации Сокджин не сообщал на сеансах, потому что считал, что это никак не может быть связано с его прошлым. Просто в какой-то момент он пришёл к выводу, что его привлекало смотреть на парней в раздевалке в школе. Ему нравилось, когда они касались его, нравилось, когда они смотрели на него, и нравилось, когда они пытались привлечь его внимание к себе, потому что в классе он был довольно популярным из-за своей семьи и внешности. И Сокджин совершенно легко принял этот факт, потому что он не был ограничен нравственными рамками (нравственными, потому что его приёмный отец порицал нетрадиционную сексуальную ориентацию), и в школе ему удалось завести знакомство с двумя геями, которые не афишировали открыто о своих предпочтениях. Они не привлекали его как люди, с которыми он мог бы построить отношения, но ему хотелось проверить на них реакцию своего организма, и чутьё не подвело его: он получил наслаждение от контакта с парнями.       И, конечно, в новом городе эта сторона его жизни стала таким же секретом, как и то, что он – младший брат Чхве Джунджэ, обвинённого в зверском убийстве родителей, и в те годы эта новость потрясла всю страну.       Третий факт о Ким Сокджине: он знал, что от травы возникала зависимость и что она обязательно поведёт его по тропинке до тяжёлых веществ. Сокджин прекрасно всё это понимал и не тешил себя тривиальными и лживыми надеждами о том, что он не потеряется в кулуаре самоконтроля и самообмана, живя от дозы к дозе. Всё было ясно с самого начала: он останется в этой системе потребления до конца.       Но как вообще случилось то, что Сокджин стал употреблять? И можно ли было этого как-то избежать? Ему нужен был второй дом, место, куда он мог бы сбежать в любой момент и найти понимание, которого не находил в приёмной семье.       Однажды он признался кому-то из новых знакомых, с которыми заимел связь после концерта, что страдал от ночных кошмаров, где его убивал старший брат, и что иногда ему казалось, что тот сбежал из-под заключения, чтобы завершить свою мечту. Тогда ему протянули руку со спасительной самокруткой. Сокджин навсегда запомнил ощущения от первой затяжки и первого прихода. Спустя толерантность ему, конечно, уже никогда в своей жизни не удастся больше ни на шаг приблизиться к тем неповторимым и громким ощущениям, которые разносились по его телу, как маленькие вагончики по рельсам в шахтах, но у него отличная память, и он знал, с чем ему сравнивать. Поэтому если он тестировал новый товар, то его качество он определял по тому, насколько близко это вещество подкидывало его, как к солнцу, к той самой первой убаюкивающей затяжке. На карманные деньги Сокджин приобретал траву через своих знакомых, а потом начал распространять её в своей школе, потому что они пообещали ему очень крупную скидку на их товар, если он найдёт для них новых покупателей. И постепенно Сокджин начал втягиваться в наркобизнес, этот этап станет для него очень твёрдой ступенью, благодаря этой стезе в будущем он найдёт идею о порабощении человечества полезной и необходимой.       До трагедии, произошедшей с его родителями, Сокджин старался относиться к Джунджэ как к родному брату, и, если у него было относительно нормальное настроение, они играли в прятки или «догони меня». Наверное, в те годы Джунджэ уже планировал убийство всей своей семьи и, возможно, практиковался с Сокджином, чтобы он мог найти его спустя годы, если его младший братец всё же выживет.       — Кто не спрятался – я не виноват!       Иногда эта фраза, падающая на Сокджина поздней ночью откуда-то с потолка, будила его, как надзиратель в концлагере – безжалостно и агрессивно. И его не покидал неотступающий страх того, что однажды Джунджэ добьётся досрочного освобождения и доберётся до него, эта паранойя следовала за ним попятам, как охотник, следящий за дичью через прицел. Поэтому Сокджин начал притрагиваться к новым веществам, когда трава больше не помогала ему. В те годы он просто пробовал всё, что предлагали его товарищи, которые продавали ему товар с большой скидкой, и Сокджин знал, что у этой скидки есть две причины:

Причина номер один – он приводил к нему новых клиентов; Причина номер два – они давали попробовать Сокджину товар от нового химика, которого они наняли, либо давали новый товар с рынка;

      И за второй причиной сразу следовал четвёртый факт о Сокджине, который упал в его судьбу, вывалившись из брюха бомбардирующего самолёта, и сравнял его прошлые дни с землёй, словно его жизнь была Кёльном во время второй мировой: Сокджин умел варить вещества, и получалось это у него довольно сносно.       Что для Сокджина было всегда удивительно – его приёмные родители никогда не подозревали его в употреблении запрещённых веществ, хоть и запах аммиака невидимыми нитями вплетался в его одежду. От его кожи всегда странно пахло, и Сокджин принюхивался к себе постоянно, чем больше вызывал вопросов, и всем в школе он сказал, что такой странный запах связан с его приёмом лекарств из-за лечения гастрита.       После работы в чужой лаборатории Сокджин заразился идеей о собственной кухне для приготовления веществ.       Спустя годы Сокджин, окружённый своей новой семьёй в гостиной на диване, конечно, задумается и придёт к одному неприятному, но очень колкому и точному заключению: возможно, именно в этом выражалось его скрытое стремление к убийству, раскрытия которого Сокджин боялся с маленького возраста. Своей новой семье он скажет так: «Я просто не хочу калечить чужие жизни, свою жизнь – сколько угодно, а вот чужие трогать не хочу». И кто-то достаточно прямолинейный и скептичный мог уверить Сокджина, что в его суждениях не было логики. И Сокджин охотно спорил с ними: он намеренно пришёл в эту сферу и занял такую позицию, где он сможет легко навредить большому количеству людей и, возможно, убить их во время сознательной ошибки в соотношении и пропорциях.       В выпускном классе старшей школы Сокджин познакомился с одним парнем по имени Мин Юнги, который показался ему таким же одиноким, как и старое пальто, заброшенное несколько лет назад в чулан на самую верхнюю полку, которое не дождалось следующей осени и стало убежищем для моли. Когда Сокджин озвучил своё сравнение вслух, Юнги только скорчил лицо, будто в его незажившую рану на колене ткнули пальцем, и возразил, сказав, что просто устал и хотел побыть в одиночестве. Конечно, он учуял этот знакомый запах и задал свой вопрос вслух:       — Так это ты барыжишь?       — Нет. С чего ты это взял? — Сокджин старался не распространяться лишний раз о своей деятельности, хоть и доверял Юнги, потому что тот выглядел довольно надёжным парнем, который сейчас был просто под кайфом. По крайней мере Юнги сразу же признался Сокджину, что у него в руках самокрутка, а не сигарета. По правилам хорошего тона ему тоже следовало поделиться с ним правдой, но вместо честной руки Сокджин подал ему ложь. И Юнги грубо отверг её.       — Чувак, да у тебя на глазах всё написано.       — На лбу, может быть?       — Может быть. Прости, но у меня щас состояние коматозной мухи.       Сокджин встретил Юнги по пути в магазин с лабораторной посудой, потому что его список покупок состоял из нескольких вещей:       1. Холодильник Либиха       2. Магнитная мешалка       3. Десять CD-дисков       И иногда то, что Сокджин постоянно вёл списки, внушало ему ужас, потому что он боялся, что это передалось ему от брата, в список которого входило убийство Сокджина. Во время расследования он увидел этот список, нашёл там своё имя и впал в глубокий шок. Его хотели убить. И только чудо спасло его.       После небольшой драки в домашней лаборатории им пришлось позаботиться о приобретении холодильника и мешалки, и Сокджин – совсем не являясь участником драки – вызвался пройтись по городу и попытаться в разных точках за наличные купить что-нибудь из этого. Они ожидали, когда курьер привезёт прекурсоры, и не было известно, в какой день и в какую локацию он доставит сырьё, поэтому Сокджин решил не торопиться и прошёлся под железнодорожным мостом, где и встретил Юнги, который стоял прижавшись к стене и выглядел так, будто его сейчас стошнит. Юнги в тот раз так и не стошнило, хотя ему стало бы значительно легче.       — Так как ты понял?       — А я тебя узнал просто. Мы с тобой в одной школе, — пояснил Юнги.       — Ну... да, есть такое. Ты что-то приобретал у меня?       — Вроде... да. Слушай, не задавай таких сложных вопросов. Иначе я на тебя сблюю.       По прогнозу погоду тогда обещали дождь в два часа дня, и он пошёл с опозданием на полчаса. У Сокджина в рюкзаке был зонт, но он не сказал об этом Юнги и сам не стал уходить. Ему не хотелось куда-то идти, а Юнги выглядел хорошим человеком, хоть тот в будущем он и будет утверждать обратное вплоть до конца своей жизни. Перешагнув через небольшой диалог, Сокджин вспомнил, что уже видел пару раз Юнги на школьном стадионе в какой-то компании людей, Юнги всегда был окружён разными людьми, поэтому его одиночество под мостом выглядело непривычно, вызывающе и захватывающе. Но вот он совершенно не мог припомнить, чтобы продавал ему что-то из своего или чужого товара, когда только помогал знакомым расширять свою клиентскую базу.       — Не, меня бесполезно об этом расспрашивать. Я стольких людей знаю, что уже не помню, кто, что и когда. Я не помню, как знакомлюсь с людьми. В моей жизни слишком… дохуища имён.       — Это интересное дело. Значит, ты употребляешь, верно?       — Sei un genio! — воскликнул Юнги, вскинув руками. На нём была чёрная футболка, поверх накинута расстёгнутая рубашка в бордово-чёрную клетку, серые джинсы с рваными краями и найки. Волосы у него были небрежно растрёпаны (либо под ветром, либо под приходом). Юнги пытался покрасить локоны в серый цвет, но у него это не вышло. А ещё он шепелявил, поэтому старался говорить тихо, потому что стеснялся своего дефекта. — Я так понимаю, капитан очевидность умер и переродился в теле долговязого школьника, который снабжает всю школу веществами. Или ты чё, хочешь мне товар свой пихнуть? Я на мели, амиго.       — Совершенно нет. В целях осторожности я не ношу товар при себе без необходимости.       — А ты нюхаешь то, что делаешь сам?       — Да. Но редко.       — Вот как. А я пытался в систему, о которой все так говорят, но у меня мало что выходит.       Дождь всё усиливался, и ветер пробирал до костей, Юнги сжался и закурил, прикрывая шею воротником рубашки.       Они поговорили ещё недолго, а потом, когда дождь стих, разошлись в разные стороны: Юнги поднялся по склону и вернулся на железную дорогу, а Сокджин прошёл под мостом и по распечатанной карте пытался найти тот магазин с лабораторной посудой. Он, конечно же, нашёл и купил там холодильник Либиха, а через день отправил туда другого человека за магнитной мешалкой. CD-диски он купит в следующий раз, просмотр записанного «Леона» потерпит.       После того дня они иногда сталкивались в школе и здоровались, и их встречи стали происходить гораздо чаще, чем прежде, но Сокджин объяснил это для себя тем, что теперь они просто знали друг друга лично и теперь легко замечали в толпе между занятиями. И казалось, что они больше не будут разговаривать так же, как и в тот день под мостом, но было несколько случаев, после которых Сокджин пришёл к выводу, что судьба намеренно их сталкивала для какой-то общей цели. Они теперь могли встретиться на улице вне школы. Пару раз было в разных точках города, и вот в один из таких моментов Сокджин, заряженный амфетамином, возвращался домой с дополнительных занятий, он планировал сразу же сесть за учебники, чтобы подготовиться к поступлению, поэтому амфетамин был просто чертовски необходим – он себя старательно заверял, что амфетамин ему нужен, иначе без него он просто умрёт от нехватки сна и перенагрузки.       У него было недостаточно опыта и мыслей, чтобы понять, что зависимость уже давно штурмом взяла его целиком. Он всячески переубеждал себя до тех пор, пока не потерял контроль над своей системой употребления и не оказался сначала под кетамином, а потом под психоделиками и стимуляторами. И рядом с ним оказался Юнги, который тоже был под каким-то веществом, потому что выглядел отчуждённым и опасливо-настороженным. Особенно его выдавал взгляд, Сокджин ненавидел этот факт: любого зависимого обязательно выдавали глаза, и не только какая-то отдельная часть глаза, а всё целиком. Поэтому самая основная и главная защита любого человека, регулярно употребляющего вещества, – что-то, что может прикрыть глаза.       С этой мыслью Сокджин прорвался сквозь толпу в вагоне, подал Юнги солнцезащитные очки и сказал, чтобы он носил их, чтобы не выдавать свой блуждающий взгляд.       — Нихуёвый ты рыцарь в доспехах, так я тебе скажу, — огрызнулся Юнги и пихнул очки Сокджину обратно в его руки. — С моими глазами всё ок. Я просто боюсь забитого городского транспорта. А если меня кто-то за хуй потрогает?       — И людей.       — Чё людей?       — Людей боишься.       — Отъебись, братан, пока я тебе не въебал, — и Юнги совсем не выглядел как человек, который хотел, чтобы от него «отъебались». Он был растерян, напуган, но вместе с этим агрессивен и напряжён, чтобы быть в моменте, когда придётся обороняться. Сокджин знал для себя: это признак человека, который привык защищаться в одиночестве уже долгое время. Он понимал, что Юнги не хотел принимать чью-то помощь, потому что привык полагаться на себя самого, и не хотел знать, что в этом мире есть человек, который способен выручить его, ведь в таком случае он станет уязвимым.       — Я вот под амфетамином, — вполголоса произнёс Сокджин, и его голос, разрезаемый шумом трамвая и лязгом путем, добрался до уха Юнги, вжавшегося в плечи, словно промокшая птица.       — Держи в курсе, как мочу в ресурсе. Я не нюхал, я вообще ничего не употреблял, — грозно шептал Юнги, но его пальцы, словно обличая во лжи уверенный голос, впились в бока, сжимая кожаную куртку. — Иди по своим делам, парень, если ты не отстанешь от меня, я могу что-нибудь и выкинуть. И сам нацепи на себя эти ущербные очки, у тебя глаза стеклянные.       Сокджин в последний раз взглянул на него сверху вниз. Какая между ними разница в росте? У него уже тогда был рост метр восемьдесят. А у Юнги? Примерно метр шестьдесят?       Объявили станцию. И Юнги неожиданно оказался за дверьми трамвая. Он переместился туда настолько быстро, что Сокджин даже не успел его заметить и хотя бы попрощаться с ним. Солнцезащитные очки остались сжаты в кулаке. Сокджин не воспринял его слова как грубость или попытку задеть – Юнги действовал так намеренно, потому что не хотел, чтобы в его жизни задерживались люди.       После этого столкновения в метро Сокджин ещё не раз замечал Юнги, и, как обычно, тот был окружён компанией людей. Он всегда был самым громким, на него смотрели с улыбкой, за него цеплялись в приступе смеха, его по-дружески пихали локтями, его помещали в центр компании, а девушки безостановочно флиртовали с ним. Они точно знали, что он употреблял, и, возможно, это было той вещью, которая по-особенному объединяла их. Сокджин начал расспрашивать учителей, одноклассников и школьных друзей о Юнги. Учителя отзывались о нём как об очень шумном и проблемном мальчике, который, если не учитывать его непоседливость и стремление выделиться, был крайне любознательным и мог бы подавать отличные надежды.       Но остальные отзывались о нём как о добром парне, весёлом и общительном. И всё же с ним было что-то не так, Сокджин всегда чувствовал в людях их личную трагедию, и, как обычно, эту трагедию выдавали глаза. Да, глаза были виной всему – виной нескончаемых подозрений. Если Юнги был трезвым, а его глаза были чистыми, то они по-особенному выглядели под солнцем. Этот блеск от длительных рыданий и личных клятв в чём-нибудь. У таких людей, которые часто плакали или, возможно, запретили себе вообще когда-либо плакать, были незаметно для остальных людей опущены уголки глаз. И в моменты, когда Юнги, окружённый толпой, прекращал говорить, его лицо выражало какую-то тоску с налётом усталости от самого себя. Ему словно было тяжело держать это лицо на своей голове, и, возможно, если у него была бы возможность, он стянул бы с себя его и выкинул в урну.       Его мысли были тяжкими, обжигающими и бесполезными – он видел в них только один смысл: когда-нибудь дойти до кипящего осознания того, что в нём самого нет никакого смысла, и вмазаться грязной лужей в асфальт с маршрутом до канализации. От этого его глаза почти всегда были опущены к земле, его веки почти всегда были полуприкрыты, его губы почти всегда напоминали лопнувшую струну, а его руки, когда он обнимал себя (Юнги не имел привычки скрещивать руки на груди, поэтому клал их на бок, незаметно приобнимая себя), были пронизаны жадностью по какому-нибудь душевному теплу. И все эти метаморфозы Сокджин подмечал в моменты молчания Юнги в толпе либо в те моменты, когда тот в одиночестве занимал какое-нибудь скромное и незаметное место в школе. К примеру, на подоконнике уборной на пятом этаже, куда почти никто не заходил, на крыше школы, на спортивной площадке под трибунами или за занавесом школьной сцены. Он будто бы боялся остаться один насовсем и одновременно с этим желал потеряться для всего мира.       Когда Сокджин смотрел на него, в его голове неизменно раздавался электрогитарный риф «Sweet Dreams» Мэрлина Мэнсона или одинокие пауэр-аккорды, звучащие мрачным стоном в подвале. И сам он целиком ассоциировался с «Бойцовским клубом», «Бешенными псами» или «Сукой любовью». Юнги стал для Сокджина интересной находкой, и он понимал, что им определённо стоило объединиться. Помимо его характера, Сокджин узнал ещё что-то интересное: о том, что очень невоспитанные и глупые люди без инстинкта самосохранения называли Юнги «Крематорием», о том, что о его пристрастии к веществам знали только те люди, которые сами приобретали товар у Сокджина и которые на этой почве не пожалели для него такой личной информации, о том, что он лишился родителей, и о том, что он умел играть на клавишных и мечтал стать режиссёром, музыкантом или татуировщиком.       Сокджина интересовали и какие-то мелкие детали из жизни Юнги: что-то в духе «Он никогда не попадал в полицию, но очень часто посещает директорский кабинет», «Он встречался с одной девчонкой на класс старше где-то неделю, и они расстались, но я знаю, что это потому, что у него не встал на неё и он трахнул её резиновым членом», «У него идеальный музыкальный слух», «Он состоял в баскетбольной команде, но ушёл оттуда, когда вещества стали слишком сильно влиять на него» (в этот момент Сокджин вспомнил фильм «Дневник баскетболиста») или «Он очень странный: ненавидит сыр и помидоры, но ест их в пицце, ненавидит лук, но ест его в супе». Почему-то Сокджин знал, что им по пути, но он не старался намеренно сближаться с ним, потому что судьба их и так время от времени сталкивала.       Вторым случаем после столкновения в трамвае стала встреча на городской ярмарке. Стояла поздняя осень. На Сокджине были тёплые перчатки (он часто носил перчатки, потому что не любил, когда у него мёрзли руки, и делал это даже ранней весной), светло-коричневое кашемировое пальто, чёрные классические брюки, лакированные ботинки и чёрный шарф из шерсти. Когда Сокджин был трезвый, он всегда выглядел идеально, конечно, под веществами он старался соответствовать тем же критериям, но у него не всегда это получалось. Сначала, когда он только начал употреблять, у него путались волосы (от нетерпеливой руки), потом у него начали постоянно расстёгиваться пуговицы и шнурки, а затем он начал выправлять из-под ремня рубашки и кофты. И теперь, если он вмазывался хорошей дозой, он напоминал офисного клерка в вечер пятницы, который вывалился из местного кабака с галстуком на голове, потому что не смог стянуть его с себя. Сейчас Сокджин был трезвый, потому что у него был выходной, и он не видел необходимости в веществах.       Но что же он ещё нашёл в Юнги такого необходимого?       Сокджин страдал от завышенных требований приёмной матери по отношению к своему родному сыну, и ему было стыдно не пытаться равняться на него, поэтому он усердно занимался и добивался высоких результатов, но всё это было без толку, потому что ей всегда были важные собственные дети. Приёмную мать звали Ким Аоки, она была японкой, и родители назвали её в честь актрисы из 20-го века. Возможно, от неё Сокджин перенял привычку достойно держаться на людях, выглядеть опрятно и элегантно, она никогда не вступала в скандалы и вела себя как и подобает леди (как на публике, так и в домашней обстановке). Она была идеальной домохозяйкой, у которой состоялись такие же идеальные светские приёмы гостей, которая всегда доброжелательно и тепло встречала новых соседей, у которой была восхитительная еда на столе и которая держала дом в чистоте и порядке. Только её брак и его плоды не были такими идеальными, особенно ситуация обострилась после того, как её муж, Ким Рёджин, решил взять в свою семью сына своего убитого брата. Аоки искренне считала, что этот выживший мальчик, являясь братом убийцы, однажды тоже сможет напасть на них, даже если они будут хорошо относиться к нему. Она говорила, что гены убийцы обязательно возьмут верх, поэтому была против решения своего мужа. Но Сокджин оказался на пороге их дома, и она была вынуждена принять его, хоть и опасалась его все эти годы.       Сокджин, конечно, чувствовал её страх, который проявлялся в каких-нибудь незначительных моментах. Когда, к примеру, она не переносила оставаться наедине с ним долгое время в одной комнате. Когда шёпотом на кухне озабоченно обсуждала его со своими подругами, но никогда не называла его вслух братом убийцы, потому что она считала себя воспитанной леди, соблюдающей правила этикета. Когда она настороженно наблюдала за Сокджином, когда он игрался с животными (всё пыталась разглядеть в нём садистские наклонности). Когда прятала от него подальше деньги или ценные вещи, которые никогда не стала бы прятать при своём родном сыне, который, между прочим, несколько раз на глазах Сокджина воровал из кошелька Аоки деньги. Или когда она пренебрегала упоминанием о том, что в их семье был приёмный мальчик, и ограничивалась обсуждением своего родного сына. Они, конечно, делали одинаковые подарки для них, делали одинаковые по стоимости ремонты в спальне, выделяли одинаковое количество денег на карманные расходы и занятия, но Сокджин чувствовал, как приёмная мать отвергала его. Он испытывал и чувство вины за то, что помешал их жизни, и не переставал осуждать себя за это.       Поскольку Ким Рёджин, приёмный отец, часто отсутствовал дома, он не мог выделять достаточно времени Сокджину, но видел в нём зачатки управленца и иногда говорил ему, что будет рад видеть его в качестве своего наследника. Это понемногу обнадёживало Сокджина, но он всё равно не переставал испытывать перед ним вину за то, что он связан кровными узами с убийцей родного брата Рёджина – Ходжона, хоть тот и никогда не упоминал ту трагедию вслух. И, пожалуй, это стало ещё одной проблемой: они отправляли его к психологу, но никак не могли или не пытались помочь ему в качестве семьи.       Ну и?       Сокджин ещё не знал ответа, но спустя годы он, конечно, сможет ответить себе на вопрос о том, почему ему так приглянулся Мин Юнги. Сейчас у него нет слов на руках, поэтому он полагался на свою интуицию.       Он встретил Юнги возле лавки с кольцами и напульсниками. Юнги стоял, склонившись над столиком с напульсниками с названиями рок-групп и, водя пальцем по стеклу, изучал их стоимость. Кажется, ему не хватало денег. Или он просто сомневался. Но в чём? Он выбирал между несколькими напульсниками, и если у него было бы достаточно денег, то он просто купил бы себе всё то, что ему понравилось. Сокджин наблюдал за ним со стороны, стоя возле лавки с токпокки. Юнги попросил примерить себе два кольца и три напульсника. Они, конечно, подошли ему, но он сделал вид, что всё ещё сомневался, поблагодарил и перешёл к следующей лавке.       — Что выбрал себе только что этот парень? — спросил Сокджин у продавца, когда Юнги отошёл от них на несколько метров и остановился возле лавки с пластинками и CD-дисками. — Да, два кольца и три напульсника. Посчитайте, пожалуйста.       20 000 вон – столько стоило сомнение Юнги. Сокджин поблагодарил мужчину и двинулся в сторону Юнги, который в палатке болтал с продавцом дисков и что-то обсуждал с ним, улыбаясь и дирижируя руками, будто управляя ими тоном своего голоса.       — Конечно, их яйца, говорят, сжаты в тисках продюсеров, но даже в таком случае им удалось выйти за рамки и выдать просто сумасшедшую музыку! Очень громкий дебют, да? Есть в них что-то первородно-безумное, — с восхищением говорил Юнги. Он стоял в палатке и прислонялся спиной к музыкальному проигрывателю. — Slipknot этим альбомом просто заряжают агрессией. Лучший ню-метал. А Кори Тейлор? У него богатый вокал. В их песнях ни секунды на передышку. Так и хочется воткнуть наушники и говорить каждому встречному в лицо: «Да пошёл ты к чёрту!» Какие-то безумные скороговорки, отличный гроул, чистый и напряжённый вокал. Только я не понял, что за суматоха с их двумя песнями? «Purity» и «Frail Limb Nursery»? — Юнги шепелявил, однако ему не удавалось контролировать громкость своего голоса в моменты, когда он был чем-то увлечён. — У меня просто отвратительный английский.       — Хм. Очень интересная история, — из-под кассы раздался мягкий мужской голос. Он выпрямился, и тогда Сокджин смог получше разглядеть его: длинные распущенные волосы, небольшая растительность на лице, овальное лицо, прямые короткие брови, длинный нос и три пирсинга: в брови, в переносице носа и мочке уха. На нём была чёрная майка с изображением мужской группы, а поверх накинута чёрная джинсовая куртка. — Парни были вынуждены удалить две этих песни, потому что боялись, что их продажи могли встать или что их альбом могут вообще запретить к продаже.       — Почему? — заинтересованно спросил Юнги и переместился к другой коробке под жанром рок, принявшись изучать диски.       — Две этих песни были вдохновлены одной историей из интернета. Историей о девочке, которая была заживо похоронена. Это была выдумка, как считают многие, но Кори тогда сказал, что он искренне верит в эту историю, что она перевернула их мир, когда они прочитали её.       — Чёрт! Жаль. Надо будет как-нибудь разузнать все детали. А что за история о девушке, похороненной заживо?       Мужчина с тремя пирсингами только пожал плечами.       — У вас такой здоровский магазин! — Юнги восхвалял магазин мужчины, ему нравилось здесь находиться, и он не хотел уходить отсюда. Особенно с пустыми руками, но помимо пустых рук у него были и пустые карманы. Зачем же он пошёл сюда, если знал, что ничего не станет покупать? Почему-то вчера вечером под марихуаной он решил, что сможет что-нибудь украсть отсюда, но, когда только пришёл на ярмарку, понял, что не сможет этого сделать, поэтому просто решил пройтись по всем палаткам – ему больше некуда было идти, а к себе в вагон возвращаться не хотелось. — Тут редко где вообще можно найти что-то подобное. Корейцы не любят тяжёлую музыку, а в магазинах полно попсы и баллад. У вас тут не магазин, а целый музей музыки! Извините, но я без билета!       — Вход бесплатный, парень, — мужчина выдал радушную улыбку, сложив руки на груди. — Я рад это слышать.       — Так у вас где-то находится магазин в городе? Я обязательно зашёл бы к вам как-нибудь!       После этих слов мужчина протянул Юнги визитку с названием магазина, номером и адресом. На визитке было написано его имя – Стив Аоки.       — Стив? Вы иностранец? — заинтересованно уточнил Юнги.       — Мои родители японцы, а я родился в Корее.       — Ого. Японцы в Корее в такое-то время? Чума!       — Как будет восемнадцать, жду тебя у себя, если ты будешь искать работу. Ты хороший парень. Поэтому я могу предложить тебе какой-нибудь альбом на выбор с приличной скидкой.       — Да нет, спасибо, не стоит. Не люблю, когда кто-то так поступает, мне стыдно, будто я навязался вам, — и Юнги посмеялся, неловко почесав затылок. На самом деле, он очень хотел бы заполучить себе диск или кассету с Korn или Slipknot, потому что их музыку он мог слушать только на школьном компьютере. В его полке с личными вещами лежал CD-плеер, но он не мог использовать его, потому что у него не было денег на диски. Недавно дядя отдал ему свой музыкальный проигрыватель и вместе с ним кассеты, однако для Юнги они показались неинтересными – там были голоса сестёр Ким. Его дядя любил их слушать, потому что ему нравился жанр трот, и ему не было дело до того, что этот жанр появился только благодаря тому, что вдохновился Японией.       — Всё в порядке. Выбирай любой.       Юнги поджал губы и, застеснявшись, сунул руки в карманы кожаной куртки. Нет, ему очень нужны были Korn, он хотел послушать хотя бы один их альбом полноценно. И в этот момент в палатку зашёл Сокджин, у него в руке был пакет с напульсниками и кольцами для Юнги. Всё это время он подслушивал их разговор, незаметно спрятавшись за стойкой с солнцезащитными очками. Юнги сразу же оглянулся и, узнав Сокджина, закатил глаза. Конечно же, он заметил его, он заметил его ещё, когда стоял возле лавки с электронными игрушками. Он увидел Сокджина, отложил тамагочи в сторону (он мечтал себе купить это) и ушёл подальше, потому что ему было неловко с ним здороваться после столкновения в трамвае. Но теперь они снова были вынуждены поздороваться.       — Здравствуйте. Если вам потребуется консультация, пожалуйста, обращайтесь ко мне. А ты, парень, — мужчина обратился к Юнги и будто своим голосом подбадривающе толкнул его в спину, — выбирай, не стесняйся.       — Привет, Юнги.       — Ага.       Сокджин подошёл к нему, убрав руки за спину (Юнги ведь не должен догадаться, что этот пакет для него), и посмотрел на коробку с дисками. Юнги как раз в тот момент, когда Сокджин зашёл в палатку, остановился на Korn, там было три диска с альбомом Issues – альбомом, по которому мечтали его уши. Впервые он услышал в третьем сезоне «Южного парка» о группе Korn, и ему настолько понравилась их песня из той серии, что он пробовал найти её по памяти в интернете. «Falling Away from Me» – она отпечаталась в его сознании, и на перерывах между уроками он оставлял своих друзей и шёл в компьютерный класс, снова прослушивал её и запоминал, чтобы проигрывать в голове перед сном. Сокджин будто прочитал в этих немых глазах, опущенных на Korn, его небольшую мечту и попросил мужчину этот диск. Он не слушал подобную музыку, но понимал: никак и не могло быть иначе. Полноценный пазл не сложился бы, если Юнги слушал бы, допустим, кантри или R&B. Ему, конечно же, ещё подходил американский хип-хоп с начала 90-х, но вот тяжёлая музыка была завершением его образа.       — Сколько с меня?       Диск обошёлся Сокджину всего в 5 000 вон. И это та сумма, которая оказалась Юнги не по карману, и это та сумма, которую он не услышал, потому что, коротко махнув мужчине и спрятав его визитку в задний карман джинсов, вышел из палатки и пошёл на выход с ярмарки. Он прошёл несколько метров, прежде чем Сокджин снова нагнал его.       — Куда ты идёшь?       — Куда надо. — Юнги ускорил свой шаг и, оглядываясь, думал, как ему незаметно ускользнуть от Сокджина. Может, стоило вскарабкаться по этому бетонному забору? Он пытался отыскать глазами своих знакомых. Но Сокджин не отставал от него. Конечно. Ведь он был выше него, и ноги у него были длиннее.       — У меня есть свободное время.       — Ну иди, значит, не знаю... повыращивай кустики с марихуаной во дворе дома бабки с инсультом! — крикнул Юнги и перешёл на бег.       Он выбежал с ярмарки, огляделся, увидел вдалеке перекрёсток, повернулся в его сторону, и – твою мать! – кто-то обхватил его плечо. И этот жест заставил Юнги разозлиться окончательно. Чего добивается этот утырок?! Он замер, заглянул себе за плечо, сначала увидел руку в чёрной перчатке, затем длинное продолжение руки, а в конце – бесстрастное выражение лица.       — Ты на драку нарываешься? Парень, иди своей дорогой, отстань от меня! Я тебе сейчас реально черепушку с корнями снесу, не смотри, что я такой мелкий! Драться я отлично умею!       — Но от чего ты пытаешься убежать? — рассеянно спросил Сокджин, его рука соскользнула с плеча Юнги. Он хотел его понять.       Юнги, удивлённый, смотрел Сокджину в лицо, пытаясь найти на нём причину его вопроса. Он его совершенно не понимал.