Глава 3: Но самое главное – я умел выживать
9 декабря 2025 г., 22:04
❂⸺⸺ Глава 3: Но самое главное – я умел выживать ⸺⸺❂
Как там бывало в фильмах? Сначала чёрный экран. Потом заставка с логотипом студии. Потом какие-нибудь вступительные кадры. Потом долгие и нудные титры, которые все пролистывали. Потом нудный голос. Потом начинался сам фильм. Я бы предпочёл, чтобы это началось, как в фильме «На игле», когда этот рыжий шнур убегал от погони. Как же там было? Я ведь специально наизусть учил этот отрывок, но не для того, конечно, чтобы дословно процитировать строки, как стишок у доски, а просто, чтобы… ну, просто так! Отлично. Я вспомнил. Выбери жизнь. Выбери работу. Выбери карьеру. Выбери семью. Выбери телевизор с большим экраном. Выбери стиральную машину, музыкальный центр, автомобиль и электрический консервный нож. Выбери здоровый желудок, зубы и медицинскую страховку. Выбери недвижимость и аккуратно выплачивай взносы. Выбери свой первый дом. Выбери друзей. Выбери курорты и шикарные чемоданы. Выбери костюм-тройку в самой лучшей фирме из самой дорогой материи. В свой выходной выбери диван, чтобы развалиться и смотреть отупляющее шоу. Набивай брюхо всякой всячиной. Выбери загнивание, в конце концов, и со стыдом вспомни подонков, которых ты заложил, чтобы выбраться самому. Выбери своё будущее. Выбери жизнь. Но зачем мне всё это? Я не стал выбирать жизнь, я выбрал кое-что другое. Почему? Да ни почему. Какие могут быть «почему», когда есть героин. Но давайте я избавлю вас от всей этой хуйни, и мы промотаем вперёд, на середину фильма, как в порнухе на самое интересное. Я не могу вступить ни с какой пиздатой цитатой, потому что я сам тупой, как осёл, и за моими плечами нулевой жизненный опыт, а словарный запас ещё более скудный. И я готов принять от кого-нибудь голодранца-красавчика струю мочи в рот, если моя жизнь пойдёт в гору. Почему я уверен? Потому что этого никогда не будет. Это истина. Вот я стоял посреди гостиной совершенно голодный и в одних только трусах с машинками, стоял обездоленный, морально выпотрошенный и потрёпанный, как Эдвард Нортон в финале «Бойцовского клуба», когда он стоял перед панорамным окном и смотрел, как весь город взрывался и падал к его ногам. К моим ногам ничего, кроме бычков и прочего дерьма, не падало. Никто в моих ногах не валялся, потому что я был никем. Я – никто, я как Молчаливый Боб, которому во всём фильме выделено только несколько строк. Я не ел уже последние сутки и даже не знал, что делать. Что было с моей мамой? А вот она: она лежала на диване, придавленная каким-то уебаном в приходе. Удивительно, но трусы и юбка были на ней надеты. Почему удивительно? Тут есть чему удивляться. Обычно мне приходилось находить её без белья, потому что, ну, это нормально, когда торчки занимаются этими взрослыми делами, когда они голые. На полу валялось сложенное, как лист картона, тело, оно живое и ещё дышало. Рядом с этим телом лежало ещё одно тело, а за ним ещё и ещё – они лежали, как подбитые костяшки домино. И с какой стороны я ни пытался бы разглядеть фигуру, которая должна была сложиться из упавших фишек, ничего не получалось. Что-то в духе «Что вы видите в этой кляксе?» И ты в этот момент то ли под дозой, то ли под пивом, то ли под жизнью, то ли под бетоном. Иногда, когда я смотрю в свои глаза в отражении зеркала, то мне кажется, в моих глазах можно разглядеть растоптанные цветы. Не такой взгляд должен быть у ребёнка моего возраста. Не такой. И так сильно мне хотелось снова стать маленьким и крошечным, потому что я не готов был отвечать за свою жизнь и за чью-то ещё, но мне приходилось, и меня это пиздецки бесило. Вот прямо пиздецки. Пиздецки невъебенных масштабов, как моя, мать твою, жопа. По возрастным меркам я всё ещё считался ребёнком – из неблагополучной и неполной семьи, – а моей маме было наплевать на меня. Ну ничего, ничего. И в таких семьях дети вырастали такими же неблагополучными, потом они заводили точно такие же семьи и рожали точно таких же неблагополучных людей, так что это был замкнутый круг, как змея, которая поедала саму себя. Так что я уже знал, какая участь мне было заготовлена. Да мне и похуй, я ещё ребёнок, на кой хер мне задумываться о собственном будущем ребёнке, если не факт, что я доживу до совершеннолетия? Но догадайтесь, у кого два выставленных вперёд средних пальца и кому на всё насрать? У Пак Чимина. Если бы моей мамаше не было насрать на собственного сына, то она, как приличная хозяйка, как минимум убирала бы за собой использованные шприцы, а не прятала их по всей квартире таким образом, что в каждой комнате находился мини-клад. Когда я пытался прибраться в доме в последний раз, то мне пришлось буквально выметать кучки шприцов веником. За все годы своей жизни я уже ко многому привык, пытался крутиться и вертеться, но понял, что смысла нет – я запечатан здесь навечно, под её юбкой. И лучше бы она сдохла, чем просыпалась раз за разом и вспоминала, что у неё есть сын, который от голода жрал обои. Может, меня бы кто из жалости и забрал бы из детского дома в новую семью. Я бы приносил неприятности, потому что, ну, я всё же оставался выходцем из неблагополучную семьи, а потом меня вернули бы обратно. Вот. Такие дела. Итак, если бы моя жизнь всё же была сериалом или каким-нибудь фильмом, то это был либо триллер, либо обоссанный артхаус. Что-то такое скучное, нудное и утомительное, что-то, заставляющее схватиться за дробовик на стене, потому что от надвигающегося тотального пиздеца никуда не деться. И все это понимали. И режиссёр понимал, и сосущая у него член ассистентка понимала, и обосравшиеся от тоски зрители понимали, и инвесторы понимали. Если бы кто-то внатуре занимался съёмкой моей жизни, то, наверное, в начальные кадры они вставили бы чью-нибудь жирную, уродливую, намазанную маслом задницу, которую драл какой-нибудь бык на семейной ферме в хлеву. Не знаю, такие вот у меня представления о собственной жизни. А в главной роли я – малолетний дилдо. Дилдо – я выучил это новое слово, когда так меня назвал какой-то торчок, который приковылял вместе с моей мамашей. Я не знал, что такое дилдо, но ещё я это слово видел на коробке под кроватью мамы. «Суперреалистичный дилдо»! И шрифт такой авантюрный. Я аккуратно отодвинул деревянной палкой руку какой-то старой тупой пизды, потому что она мешала подобраться к телевизору, потом я нашёл пульт, включил его, переключил несколько каналов и остановился на фильме «Касабланка». И мне было глубоко насрать, громко я слушаю телик или нет: они все равно не проснутся в ближайший час, а мне надо было чем-то занять себя, потому что на улице по утрам ещё ужасно холодно. Пока шла реклама, я зашёл на кухню, прекрасно понимая, что я не найду ни крошку нормальной еды ни на полках, ни в холодильнике, но вот я заглядывал в пустое брюхо холодильника и осматривал каждый уголок. Нихера не менялось. Пахло в доме просто отвратительно. Это пыль, это грязь, это блевотина, это открытые бутылки с алкоголем, это загаженный туалет с засором, это немытая посуда, это потные тела, это нестиранная одежда, это не выбитые коврики, это не выброшенный мусор, это сто окурков в пепельнице, это заплесневелые стены, это – мой дом. Мой дом всегда вонял, но я никак не мог к этому привыкнуть. И чтобы моя одежда не воняла моим же домом, я всегда оставлял её висеть на заднем дворе до тех пор, пока не использую её всю, а потом стирал и снова вывешивал там. Я всё ещё пахну моим домом, и мне немного стрёмно обниматься с друзьями и одноклассниками, когда я встречаюсь с ними. В одном продуктовом магазине я украл духи, чтобы перебивать вонь, но они держались максимум полчаса. Я не люблю себя жалеть, в каком-то смысле мне абсолютно похуй на себя и на то, к чему скатилась моя жизнь, потому что я совершенно не был в этом виноват. Но иногда хотелось, чтобы кто-то приласкал меня. Я что, брал билет до живота моей матери? Нет, меня просто грубо и беспардонно выкинули на перроне пиздеца, а все мои вещи остались в поезде, уносящемся куда-то вперёд, в счастливую и светлую жизнь. Я ещё раз открыл холодильник – кажется, в двадцатый раз за сегодняшнее утро, – но еда там так и не материализовалась. Я выпотрошил кошелёк своей мамаши, но там не было ни одной купюры, а только дозы, дозы, дозы и моя фотография. Фу. Пошарившись по карманам других торчков, я нашёл 20 000 вон. Это было охуительно много для моего желудка в данный момент. Проснувшись, они даже не обнаружат, что их обчистил малец, которого они не заметили, и решат, что спустили всё на наркоту и алкоголь, а я просто взимал с них плату за ночлег и тепло, а потом сверху ещё взял за моральную компенсацию – это ведь мне придётся отмывать ванну от блевотины. Эта блевотина, размазанная по стенкам ванны, выглядела так, словно кто-то хотел нарисовать ею картину и передать свой внутренний мир, но потом отключился в процессе – не фортануло. Ну, до Ван Гога ещё далеко, но шансы имелись. Я вышел на задниц двор в одних трусах с машинками и резиновых тапках, это были мои последние чистые трусы, поэтому я отложил пару тысяч на стиральный порошок, стянул джинсы с сушильных канатов, натянул, застегнул, стянул футболку, натянул, стянул ветровку, натянул, вернулся в дом, опомнился, вернулся за носками, стянул и натянул, взял из шкафа куртку, вполз в кроссовки, взял мобильник из спальни и вышел. В своём возрасте я умел делать по жизни гораздо больше полезных вещей, чем мои сверстники. Мне похуй, если кому-то казалось, что я хвастаюсь. Поебать вообще. Кристаллически похуй. Алмазно поебать. Обсидианово насрать. До фени. До лампочки. Ветер бил по моему лицу так сильно, словно я был потаскухой, которая за особую плату терпела избиения старика, у которого не вставал член просто на вагину. Ненавижу утро, утром всегда холодно! И мои яйца тоже ненавидели утро! Так вот. Я умел многое. Я умел заботиться о себе, а это уже очень сильное преимущество. Я умел готовить, причём готовить из говна и палок. Просто дайте мне лапшу, помидоры, специи и лук – и я получу мишленовскую звезду. Я умел оплачивать счета, если были деньги. Я умел разбираться с дикими собаками, которые могли бежать за мной до самого дома. Я умел бить ебало тупорылым людям, которые приставали ко мне или не понимали меня. Я умел откачивать людей после передоза и буквально вытаскивать их с того света. Я умел чинить розетки и прочищать раковину. Я умел находить дозы, чтобы не застрелиться от реальности. Я умел минимизировать вред от МДМА (к примеру, надо было употреблять на голодный желудок, не мешать с алкоголем, закинуться магнием, витамином С, ренни, грейпфрутовым соком или мелатонином, более того, я мог бы подробно расписать все дозировки). Я умел отличать муку от кристаллов по чистоте. И я умел танцевать в дуэте с Альфой-ПВП. Но самое главное – я умел выживать. Я был тараканом, которые, суки, такие доисторические твари, способны выдерживать любые климатические изменения и привыкать даже к самым сильным химикатам. Я мог бы сдаться и умереть, и так было бы гораздо проще, но почему-то я жил назло судьбе. Я понимал, что дальше будет только хуже, но я не собирался сдаваться. Проиграть жизни? Да ну нахуй! Если бы я помер, то моя мама точно всплакнула бы, а потом выпросила бы у кого-нибудь дозу. Я умру, а планета продолжит крутиться, и никто не сделает выводы, ничья жизнь от этого не поменяется, все продолжат жить. Это как на поминках, когда в честь умершего тебя, лежащего в гробу в гостиной перед столом, забитым до отказа родственниками, поднимали рюмку с водкой. Но в честь меня вся свита моей мамаши подняла бы заряженные дозами шприцы, как ебучие волшебники поднимали свои палочки к небу, и втыкали бы их в себя. Вот такие у них были обычаи. Я умру, но никто так и не задумается, что рожать ребёнка, когда ты наглухо отбитая пизда, у которой не всё в порядке с головой, – это охуеть какая дерьмовая идея. Ноль из десяти. Ох, да. Всё это время я говорил не впустую. Я бы предпочёл, чтобы моим музыкальным сопровождением была «Лакримоза» Моцарта, но это было бы слишком величественно и помпезно. Я бы предпочёл, чтобы моим музыкальным сопровождением был «Вальс» Шостаковича, но моя жизнь не была праздником. Я бы предпочёл, чтобы моим музыкальным сопровождением была «I know» Placebo, но в моей жизни не было любви. И мне вообще ничего не шло из музыки, но я шёл с плеером в кармане и с «Alone again» Гилберта О’Салливана в ушах. Перед тем, как выйти из дома, я умылся и почистил зубы, потому что боялся проблем с зубами, как у моей мамы. И вот когда я посмотрел на себя в отражении с пеной во рту, я понял, что выгляжу, как ребёнок, который только что слез с героина. Мои волосы уже сильно отрасли, и их надо было стричь, поэтому перед выходом я запихнул ножницы с карман куртки. Для меня жизнь не была ни дерьмом, ни благодатью, ни испытанием, ни кармой. Мне ещё было слишком мало лет, чтобы я мог рассуждать о таких моментах. Я бы хотел жить счастливой жизнью, которую проживали мои одноклассники, но почему-то мне решили подарить жизненный опыт. Ну и нахуй их тогда. Им было интересно, что делал здесь мальчуган в шесть утра и жрал лапшу быстрого приготовления, а не просыпался в своей кровати и не готовился к школе. Мне на их месте тоже было бы интересно. И вообще – у меня слишком много мыслей, только выложить начистоту некуда. Вот встретился бы мне какой-нибудь полицейский и спросил бы: «Мальчик, что с тобой?» И я отвёл бы его на квартиру и сказал бы: «Со мной случилась мама. Вот что со мной». Ну и чего уж скрывать: со мной ещё случились вещества, потому что невозможно сопротивляться этому, когда у тебя буквально на каждом шагу в доме по наркоте, эти их заначки на тот случай, если придётся снимать утреннюю ломку или догнаться во время марафона. Я не кололся, неа. Рано пока ещё. Зато мой друг умел колоться. Если я нюхал по всем заповедям и правилам, то сразу же терял связь с миром. Это было хорошо или плохо? И это был тот вопрос, с которым мальчик моего возраста не мог обратиться к старшим дяденькам и тётенькам. Например, я часто начинаю делать какую-то непонятную херню, которую позже уже никак не мог вспомнить, и хожу из угла в угол, параллельно с этим роняя всё подряд и обязательно что-то разбивая. Ещё я могу преследовать людей вплоть до подъезда, чтобы попасть в заветное логово, потому что мы с моим другом любили подъездную романтику, в такие моменты я выглядел просто жутко – мне так рассказывали. Как ебанистическая волосатая херотень из японских легенд о какой-нибудь тупой пизде, которая глубокой ночью в мини-юбке по самую вагину сбегала от насильника и попала под поезд, а потом она вернулась призраком в этот мир, чтобы мстить тупорылым мужикам. Если я употреблял дома, то мне могло казаться, что я случайно рассыпал всё на пол, а потом я буду подметаться каждые пять минут. Пару раз я видел, как время шло назад, а потом внезапно ускорялось. Поэтому у меня есть две вытоптанных дорожки: либо я перенюхаю и буду крайне агрессивным и жутким, либо перекроюсь, а потом мне будет мерещиться, что я щас сдохну. Бывало, что в меня уже не лезло, а я продолжал в себя запихивать, словно я был забитой до отказа мусоркой под раковиной. Я посмотрел на время. 7:78 Прищурился. 7:48 Отлично. Ещё не сошёл с ума. Долбоёб, блин. Я дожёвывал лапшу, то и дело оглядываясь по сторонам от скуки. Я не боялся, что кто-то следил за мной или что я буду вызывать вопросы. Как я и говорил раньше: мне абсолютно похуй. И, возможно, уже всем вокруг меня стало похуй на то, что же я здесь забыл. Мамаша за мной не придёт, полицию вызывать никто не станет, врагов у меня не было. Хотя это только я так считал, что у меня их не было. Мой друган говорил, что иногда я жестил. Он нёс бред, особенно под дозой. Иногда его просто невыносимо слушать. А ещё я не понимаю, чё за хуйню несу я. Я допиваю бульон, вытираю рот запястьем, подхожу к мусорке, выбрасываю, заглядываю, вижу там пустые бутылки из-под пива и вскрытые упаковки чипсов. Есть уже не хотелось. Я весил, ну, почти что достаточно для своего возраста и роста, рост у меня, сука, небольшой, но у меня ещё всё впереди, а врачихи на осмотре говорили, что я должен питаться больше. Они вообще думали о том, что несли своими дряблыми сосалками? Какое «больше»?! Я и так был на грани выживания! Я накинул куртку и пошёл в сторону дома друга. Наверняка этот чмырь ещё валялся в позе богомола кверху лапками. К себе возвращаться я не планировал больше до конца дня, в школу мы пойдём вместе и что-нибудь придумаем, пока я просто завалюсь к нему, и он пострижёт меня максимально коротко. Пока я чопал до своего товарища, я мог бы распиздеться ещё о чём-нибудь. Ну… к примеру, о том, как давно я начал употреблять всякое дерьмо. Но с памятью у меня плохо, и точными датами я поделиться не смогу. Но это точно было лето. Как же я был ещё молод! Я и сейчас молодой, но сколько же лет мне было тогда?! Я благодарен веществам в каком-то плане, хоть я их и ненавижу за то, что они отобрали у меня счастливое детство, нормальную жизнь и мать. Да. Это дерьмо отобрало у меня всё, что я когда-либо ценил или мог бы иметь в будущем. Но вещества перечеркнули моё бессмысленное существование и подарили мне новые эмоции, чувство счастья и новую дружбу. Это напоминало тот момент, когда ты лежишь в кризисном центре или в какой-нибудь дурке. Они давали тебе лекарства, которые позволяли тебе окончательно не поехать кукухой и не откинуть копыта. Но это было всего лишь временным решением, и лечиться всё равно придётся. С веществами такая же херня. Это было всё только временным решением. Но что я мог поделать? Правильно, продолжать ебашить. Это не просто вещества. Это царь-пушка. Царь-порох! Я обзавёлся большим количеством связей и людей, которые могли выслушать меня и как-то помочь, моя жизнь в какой-то период превратилась в сплошной бесконечный праздник, но ведь и праздники когда-то надоедали, да? Это когда в детстве желаешь, чтобы день рождения был каждый день, а потом потихоньку сходишь с ума. Ага. Иногда вещества спасали меня от голода, когда моему организму достаточно было только перекусить бананом или залить пустой желудок йогуртом. Мы ходили по городу по ночам, мы громили спортивные площадки, мы врывались в клуб «анонимных самоубийц», мы уходили в походы на несколько суток в лес, мы слушали разную музыку. И что я могу сказать? Мефедрон – это не залупа. Мефедрон – это заебись! Это заебись, но это только временно. И я ни о чём не жалел. Всё это употребление было оправданным. Я узнал многое. У меня было многое из того, что мог бы испытать и чем мог бы обзавестись зависимый человечишка, но у меня, сука, не было абсолютно никакого понимания очень важных вещей, которые мне никто не мог истолковать. Ёб твою мать! Я наступил на чей-то мусор! Какой-то гандон не донёс этот ссаный пакет с мусором до бака, и я вляпался, как в дерьмо, в упаковку из-под йогурта, и теперь мой кроссовок был в остатках, и это выглядело так, будто какой-то очень озабоченный мужик подрочил и кончил мне на ногу! Сраные футфетишисты! И нахуй вообще коммунистов, пусть они все сдохнут! Ладно. Похуй. Я вытер кроссовок о траву и двинул дальше. Не плакать же, чёрт возьми. Помимо того, что я что-то приобрёл, я ещё и успел что-то потерять в своём юном возрасте. И у меня складывалось ощущение, что в будущем я останусь совершенно один, как бабка у разбитого корыта с жёстким, тяжёлым и удушающим чувством вины, которое мучало меня уже долгое время. И это такой пиздец – ощущать, что ты уже успел что-то проебать по жизни, хотя ты ведь только-только начал жить! Твою мать. Только один человек оставался рядом со мной, и вот его я проебать боялся больше всего. Страшно. Очень страшно. Так вот к чему я это? К тому, что мефедрон – это не так уж и плохо, пока он продолжал отвлекать и вдохновлять. Но когда марафон превращался в загоны, надрывы, грусть, депрессию и всё прочее, то это был уже тотальный пиздец, который повторялся из раза в раз. Я ещё не до конца понял, всё же мефедрон это для меня плохо или хорошо. Он просто был и продолжал существовать. Складывалось ощущение, что он больше не приносил мне былой радости, никакого позитива или вдохновения, он только высасывал из меня всю душу, но было ли мне это надо? Мне и без того тошно. Короче, не нужен мне никакой этот фуфелдрон ваш. Точка. А вот и залупенская берлога моего братишки. Приехали. Итак. Для некоторых моя жизнь – это ебучий сериал, и все ожидали его конца. Хочу признаться: он разочарует. Да. Определённо. Кто-то верил в счастливую концовку, а кто-то ждал моего падения. Я ничего не ждал. Я просто был точно таким же наблюдателем, который сидел где-то позади и никак не отсвечивал. И вообще – я пульт проебал.❂⸺⸺⸺⸺❂
— Слушайте все! Эй, слышите, говнюки?! Онью и Йерим в моём новом супер-блокбастере «Похотливые девственники-дрочуны»! — громко объявил на весь класс Чимин, как в рупор, в скрученную тетрадь. — Эй, валенки, вы главные герои, покажите страсть! Все обернулись на него, и кабинет заполнил хохот школьников, они косились в сторону Онью и Йерим, которые, до того, как Чимин обратил на них внимание, на пониженных тонах разговаривали друг с другом, близко наклонившись. Они только начали сближаться, но их попытки завязать отношения регулярно поднимали на смех. Как только Онью услышал своё имя, он тут же подскочил на стуле, громко скрипнув партой, и, наполненный раздражением, вывалил: — Сука, блять, — за одну несколько секунд он переместился со своего места до Чимина и направил на него кулак, но Тэхён, сидевший на краю его парты, быстро перехватил Онью и толкнул его в грудь. — Ты чё? Сел, сел, слышь, ты, — Тэхён говорил это с глумливой ухмылкой, с издёвкой на лице, — дятел тупорылый, — это он уже кинул в спину Онью, который, сжимая и разжимая кулаки от напряжения, вернулся на свой стул. Он кинул мрачный взгляд в сторону Чимина. — А чё такое? Боишься, не вытянешь роль секс-гиганта, которую я тебе расписал на одну страницу? Сорян, больше придумать ничего не смог для тебя. — Чимин загоготал, его ноги были закинуты на парту, он балансировал, сидя на стуле, и кто-то из девчонок позади слабо пихал его в сторону. — Эй, дуры, аккуратнее! — они рассмеялись. — Сегодня после школы планы есть? — поинтересовался Тэхён у Чимина, а затем обернулся, отобрал у одного из одноклассников тетрадь для записей, скомкал страницы в один плотный шар и кинул его в голову Онью, тот обернулся, уже готовый снова накинуться, но кто-то из одноклассников осадил его. — Конечно. В 16:30 я планировал поплевать в потолок, в 16:47 я планировал пойти помыть попу, в 17:13 я планировал побрить налысо собаку, в 17:33 я планировал ненавидеть себя, в 17:53 я пла… — Братан, я не про то, — Тэхён закатил глаза, а Чимин только рассмеялся. — Давай сгоняем к Шишке на квартиру и дунем у него что-нибудь? — Дунем шишек у Шишки? — перефразировал Чимин, не переставая широко улыбаться. Он отвлёкся от разглядывания Тэхёна, когда в кабинет зашёл их одноклассник. — О! Моя принцесса пришла! Чонгук-и, сладкий, ты сегодня тоже меня не замечаешь? — Чимин, возвращая себе устойчивое положение на стуле, встал на ноги и потянулся навстречу Чонгуку, который резко отпрыгнул от него и переметнулся в угол – за свою парту. — Эй, а я ведь ради тебя тут душусь, волосы причёсываю, девкам отказываю, письку брею. Сиськи у тебя вообще зачёт. Тэхён, заинтригованный, присоединился к нему и склонился над партой Чонгука, который сам в этот момент продолжал рыться в своей наплечной сумке и делал вид, что он что-то искал там. Его уши горели. Они уже давно пытались заговорить с ним, вывести его на диалог, но он ни в какую не шёл с ними на контакт, он будто был нелюдимым, и никто в классе о нём почти ничего не знал. А Чимина это раздразнивало, провоцировало и возбуждало. Чимин не любил, когда он быстро добивался чьего-то внимания, и Чонгук был неприступным. Он как-то сказал, что в Чонгуке было что-то особенное и что он ему определённо нравился. И как человек, и как парень, с которым он хотел бы как-нибудь поцеловаться. Чимин был необычным, и его тянуло на всё точно такое же необычное. Тэхён же был к Чонгуку равнодушен, потому что он ничем для него не выделялся, потому что он был всегда только тенью, но не личностью. — Давай хоть сегодня с тобой вместе прогуляемся, а? Я даже этого солевого сомелье сбрею от себя ради тебя, пойдёт? — Э, — Тэхён возмутился, а потом засмеялся своим бархатным смехом. И его смех словно искрился под утренним солнцем, бьющемся, как муха, в стекло. — Блять, солевой сомелье, ну ты выдал. Ладно, ладно, красавицы, я дам вам время покурлыкать только двоим. Только если вдруг вздумаете потрахаться – позовите меня. — Ах ты сукин сын, я в деле, — похотливо улыбаясь, засмеялся Чимин и бросил в Тэхёна блудливый взгляд. — Эй, ты, Чон-гондон, ты вообще разговаривать умеешь? — выкрикнул кто-то с передних парт, и все остальные засмеялись, кроме Чимина и Тэхёна, которые обводили весь класс взглядом. — К тебе люди обращаются! — Чимин, пойдём с нами в карты рубиться, можем даже на деньги! — Какой утырок щас эту хуйню сказал? Я не понял что-то, — Чимин, оторвавшись от спинки стула Чонгука, выпрямился, запихнул руки в карманы школьных штанов и с вызовом посмотрел на Дэсона. Кажется, это был он. — А чё он вечно молчит? Даже сказать в ответ ничё не может. Пацан, вынь хуй изо рта и отвечай, когда с тобой разговаривают! По классу снова прошлась волна из смеха, но через несколько секунд в Дэсона полетел стул, который в него кинул Чимин. Стул, правда, не долетел – он врезался в чью-то парту и грохнулся на пол, кто-то из одноклассниц закричал от испуга, и весь класс затих. — Ты дикий, что ли?! Придурок, а если бы ты в меня попал?! — Ну и славно, я в твою рожу и целился! Нехуй рот раскрывать, когда не просят! Чё тебе от него надо, а? Дэсон вышел из-за парты и подошёл к Чимину, который был полностью готов к нападению. Но Дэсон, казалось, просто хотел взять его на слабо, потому что драться ему было запрещено, но если бы он просто спровоцировал Чимина, то у него были бы свидетели. Он неоднозначно относился к Чимину, который никогда не принимал ничью сторону в классе. До их с Тэхёном перевода у них была установлена определённая иерархия, были определённые правила, и эти правила заключались в том, что нельзя было держать нейтралитет, выяснять отношения с Дэсоном или Хичолем или идти против этой же системы. Большая часть класса всегда выступала за Дэсона, в какой-то степени они его боялись и просто старались не возникать, а меньшая часть класса – такие, как Чонгук, – всегда просто терпела нападки и всё прочее. В классе всегда были те, над кем насмехались, и те, кто насмехался. Точно как и в жизни. Но когда появились Чимин и Тэхён, в их системе произошёл сбой: они вступали в дискуссии и драки только тогда, когда сами этого хотели, они никого не боялись и постоянно бросали кому-то вызов, они могли поддержать чью-то идею, а могли открыто её раскритиковать, могли защищать жертву, а могли и сами выбрать её целью издевательств. И это определённо раздражало Дэсона, который чувствовал, как кто-то перетаскивал на себя внимание. Почему-то это становилось нормой. И чёткая граница между нападающими и жертвами со временем стиралась. — Давай выйдем, а? Только ты без своей свиты. — А давай, — легко согласился Чимин, проходя между рядов из парт. Они уже почти столкнулись друг с другом, когда в кабинет зашёл преподаватель и сразу же рассадил их по местам. Они ещё переглядывались друг с другом несколько секунд, а потом отвлеклись на что-то своё. Тэхён, чтобы преподаватель не поймал их за разговорами, написал всё, что думал, на листке и передал его Чимину. Он ухмыльнулся, на листке было написано кривым подчерком: «Этот любитель дилдо на шуруповёрте нарывается на неприятности. Давай что-нибудь придумаем». Ниже Чимин дописал: «Я уже придумал» и вернул листок Тэхёну, потом он взглянул на Чонгука, который лежал на парте, уложив голову на вытянутую руку, и смотрел в окно. Он не знал и не понимал, почему его так заинтересовал Чонгук. Наверное, потому, что он ни на кого не ровнялся, ни к кому не подлизывался и не был стадом. Он был отдельным барашком, который просто щипал траву где-то в поле и со скучающим выражением морды смотрел на происходящий вокруг него хаос. Если этот хаос постепенно подбирался к нему, как огонь, то он просто переходил на другой участок поля и продолжал жевать траву. Он был сам по себе и никому не приносил вреда, и Чимин, время от времени страдающий от импульсивного чувства справедливости, хотел как-то отгородить его от этих нападок. Были люди, которых Чимин и сам хотел унижать. Потому что… ну просто потому что. Вели себя они бесчестно. Они были двуличными, у них не было принципов, они постоянно меняли своё мнение, не имели головы на плечах и могли спокойно принять сторону «нападающих», цепляясь за точно таких же «жертв». В них тоже не было совершенно никакого смысла. Вот это, наверное, и было существенной причиной того, по которой Чимин хотел общаться с Чонгуком. Тэхён его не совсем мог понять и говорил так: «Чимин, он типичный нормис и конформист. А на лицо все признаки маргинала, не понимаю, почему тебе он так интересен».❂⸺⸺⸺⸺❂
В школьной гардеробной на крючках для верхней одежды висело написанное от руки на десятках листов из тетради объявление: «Завтра в 4 часа дня состоятся похороны ученика средней школы Чоль Дэсона, вход свободный». У Дэсона покраснело от злости лицо, скривив мину, он оглядывался по сторонам и выискивал Чимина с Тэхёном, потому что знал, что это точно было их рук дело. Скомканный листок тлел в кулаке, все остальные объявления он либо сдирал с крючков, либо вырывал из чужих рук, получая в ответ насмешки. По пути до автобусной остановки Дэсон заприметил идущего вдалеке Чонгука, который шёл и что-то ел, через минуту он уже оказался возле него и со всей силы толкнул его в спину. Раздались вскрик и звук падения тела на землю, рядом были только точно такие же школьники, разделённые на «нападающих» и «жертв», так что никто не собирался ввязываться в очередную передрягу. Здесь не было взрослых, которые вступились бы. — Хватит приносить другим людям проблемы! Сиди тихо и продолжай помалкивать, понял? — он наступил на него кроссовкой, а потом двинулся в сторону остановки.❂⸺⸺⸺⸺❂
Нет, в родном доме Чимина никогда не пахло кашей. Детским счастьем – уж подавно. Он даже не помнил, каково это – плакать из-за детских, пустяковых обид. Когда он в последний раз плакал? Давно это было. Давно. Вот только прямо сейчас он нагло заливал. Конечно, он плакал. Он плакал как трезвым, так и под дозой, мог плакать в любом состоянии, и для слёз всегда находились причины. Причины, как он считал, были весомыми, но ближе к концу это всё сводилось к тому, что он жалел себя, в такие моменты, когда Тэхён оказывался рядом, он утешал его и говорил: «В нашем возрасте так не должно быть. О нас никто не может позаботиться, и мы можем только сами себя пожалеть». Откуда он достал такие мысли, можно было только догадываться, но, наверное, он цитировал свою старшую сестру, которая заботилась о нём после того, как от них ушла мать. Если бы не Тэхён, то Чимин даже не представлял, что с ним было бы, и точно такой же мысли придерживался и сам Тэхён: если бы не Чимин, он уже покончил бы с собой. Они употребляли вещества и до знакомства друг с другом, но уже вместе они решили перейти на что-то серьёзное. Чимина никто, как Тэхён, не понимал, а он и не хотел им больше раскрываться, не хотел быть понятым ими, зачем это было нужно, если они все позабудут о нём после одного укола или одной дорожки? Всё равно если бы на твою личную выставку зашёл бы какой-нибудь пьяный бомж и попытался бы сделать какие-нибудь комментарии. С собственной историей были такие же ощущения. Тэхён его ни за что нигде не оставлял, таскал всегда с собой повсюду и не выпускал его ладонь из своей. Они продвигались по этой жизни, рассчитывая только на друг друга, они ни в ком больше не искали поддержки, поэтому считали, что были созданы в этой вселенной, чтобы вот так однажды столкнуться и никогда больше не расставаться. Тэхён был в курсе того, что у Чимина далеко не образцовая мать, знал, что она пила, употребляла, не ухаживала за домом и сыном, устраивала у себя притоны, несколько раз бывала в полиции и портила окружающим людям жизнь – в особенности Чимину. Лично он её не знал, точнее, не был знаком в привычном понимании этого слова. Он частенько видел её в различных состояниях, но никогда не в трезвом. Нападать Тэхён на неё не планировал никогда – это было не его дело, а ещё он был слишком юн для таких взрослых вещей. Но если бы Чимин только попросил о такой помощи, вот тогда он уже задумался бы. Дом Чимина был обычным. Кстати, а куда делся его отец? Чимин и сам не особо знал, более того – он даже не совсем помнил его внешность. Только однажды бабушка показывала ему его фотографии, и на этом всё. Так вот. Самый обычный дом, если смотреть на него снаружи издалека, но чем ближе, тем страшнее. Неухоженная лужайка, потрёпанная кровля, замызганные стёкла окон, обветшалый забор, помеченная выкинутыми бычками дорожка до крыльца, сорванная с петель калитка, пустая собачья будка, покрытая грязью и пылью, а на заднем дворе… полный мрак. Это место уже ничто не спасёт. Никакая газонокосилка и никакой опытный ландшафтный дизайнер. Там только всё сносить, перерывать и заново отстраивать. И то не факт, что там приживутся растения. Помимо канатов для сушки белья, натянутых на ржавые стержни, там было что-то вроде небольшого деревянного сарая, в котором обычно хранили садовые принадлежности. Каково было удивление Тэхёна, когда, открыв дверь, он увидел там всякий хлам, который спокойно можно было выбрасывать. Это был буквально какой-то мусор, и воняло так, будто кто-то высрал там целую корову. Ещё там были разбросаны старые дырявые шины, которые были когда-то развлечением для маленького Чимина, деревянные ящики из-под фруктов, пустые железные баки, в которых скапливалась стоячая вода, мешки со строительным мусором, старые игрушки в полиэтиленовых пакетах и что-то очень непривлекательное и воняющее – к этому Тэхён притрагиваться не стал. Чимин сказал: «И не вздумай». Была ещё одна вещь, которая привлекла внимание Тэхёна, но о чём он не стал интересоваться, – сделанный вручную крест из двух деревянных палок разной длины, который был воткнут в горку из земли. Эта кучка находилась в самом дальнем углу заднего двора под высохшим деревом. Чимин тоже об этом не заговаривал, ну и ладно. Сам дом был двухэтажным. Наверное, до того, как отец Чимина ушёл из семьи, этот дом выглядел более радужно. Фасад должен был быть белоснежным, в качестве примера, конечно. На первом этаже было четыре комнаты: кухня с небольшой обеденной зоной, гостиная, ванная с туалетом и хламовник – как называл эту комнату Чимин, позже добавив, что раньше там была библиотека папы. На втором этаже была спальня Чимина, родительская спальня, две ванных комнаты и ещё одна комната, которую Чимин назвал «ещё одним хламовником», но на самом деле это была вторая гостевая спальня. Раньше они жили шикарно, это можно было сказать наверняка. А судя по тому, что при входе в дом была небольшая зона, выделенная для машины, то жить себе раньше они могли позволить на широкую ногу. Чимин сказал, что в том возрасте он мало чего понимал, он почти ничего не запомнил, поэтому потерю роскошной жизни не ощутил – не успел к ней привыкнуть. Что конкретно произошло и что привело к причинам, которые разрушили их семью и его будущее, Чимин не знал. Ответов ему никто не давал. Его просто однажды поставили перед фактом – папа ушёл и больше не вернётся, теперь о Чимине будет заботиться только его мама и бабушка. Как оказалось, это было ложью, потому что о Чимине заботился только сам Чимин, а позже – ещё и Тэхён. Спрашивать маму о папе было бесполезно и опасно, потому что она могла разозлиться, но со временем Чимин перестал её бояться, когда уже подрос и стал ощущать себя увереннее. Он не стал бы поднимать на неё руку, но напал бы на неё как-нибудь словесно, хотя и она никогда на него не нападала, а могла только пригрозить своим толстым кулаком. На первом этаже было страшно находиться, потому что там постоянно кто-то находился. У них в доме регулярно появлялись новые лица, с которыми Чимин тоже не видел смысла знакомиться. В их доме уже не осталось ничего ценного, а если и появлялось что-то такое, то мама сдавала же первым делом. На двери Чимина висел замок, но и в нём тоже не было смысла – за дверью была пустота. Там были одноместная кровать, на которой, на удивление, ещё помещался Чимин, шкаф с небольшим количеством одежды, рабочий стол, тумбочка, где раньше были телевизор и приставка, полый ящик из-под игрушек, несколько комиксов, пара настольных ламп и всё. В остальном Чимин не видел смысла. Замок был для красоты и для поддержания того ощущения, что у него, как у любого ребёнка, было личное какое-то пространство. Он прекрасно понимал, что этот замок можно оторвать одним ломом. Наверное, он этот замок повесил ещё и для того, чтобы это быдло в нетрезвом состоянии не заваливалось к нему в комнату, когда Чимина не было дома. Да, такие прецеденты бывали, и спустя время Чимин уже умел вытаскивать чужие тела в коридор. Мама его никак не защищала, потому что сама валялась где-то в отключке. Откуда она доставала деньги на какое-то минимальное количество пищи, оплату счетов и дозы, Чимин не знал. Подозревал, конечно, что она трахалась с этими дружками, которых приводила, но он предпочитал думать, что какие-то сумасшедшие в этом городе из жалости позволяли ей где-то у себя подрабатывать. Ну и похуй. Чимин считал, что он не маленький, не переживал из-за этого, орган, ответственный за чувство гордости, у него уже давно атрофировался, и сильнее, чем жизнь, его уже никто не сможет обидеть. Он и сам мог себе спокойно позволить окунуться лицом в грязь. Корону не носил, потолок ей не царапал. Он считал, что мама была сама виновата в своём несчастье, и, глядя на неё, думал, что у него-то жизнь точно не сложится таким образом. Вещества были всего лишь трамплином, ступенькой, чтобы он мог взобраться повыше. Они ему не особо и были нужны. Они просто были. — Ты дверь закрыл? — уточнил Тэхён, стягивая с себя кофту на молнии. От неё пахло сигаретами, но это не потому, что он курил, а потому, что стащил её с пьяного отца. — Вроде да, — Чимин проверил, надёжно ли была закрыта дверь, толкнувшись в неё плечом, и показал большой палец. — Ты смог что-нибудь стащить у них? — Обижаешь, — он блеснул своей улыбкой и продемонстрировал скомканный кулёк, набитый порошком. — А это чё? — Хезе. — А если передознемся? — Ну и похуй. — Да ну? — Тэхён скептично приподнял бровь. Он остался стоять в водолазке с изображением «Чёрного плаща» и принялся расстёгивать ремень на джинсах, а потом и молнию. — Да бля, не знаю, не грузи, я чё, у этого еблана так и спросил бы: «Эй, а вот это дерьмо, что я у тебя из кармана стащил, это чё? А, кокаин? Да, понял. А по сколько граммов расчерчивать? Ага, понял, спасибо, услышал, родной». Так, что ли? — Стрёмно просто, — Тэхён шмыгнул носом, потёр его запястьем, откинул джинсы в сторону и сел к Чимину на кровать. Его спальня была единственным местом, где ничем не пахло. Вообще ничем. Просто обычная комната, не относящаяся к этой цитадели разврата и разложения. Чимин говорил, что всё дело в том, что он регулярно проветривал её и протирал стены и пол уксусом. — Понимаю, но я реально не шарю, что это может быть. Давай по чуть-чуть, да? — Давай. Чимин раскрутил кулёк, положил его на учебник, уселся поудобнее, смочил палец слюной, легонько прижал кончик к серому порошку, задумался, потянулся к десне, а потом передумал и занюхнул, прикрыв вторую ноздрю свободной рукой. Ему сначала показалось, что порошок был ядрёным, нет, это даже не порошок был, а порох. Его нос был пороховницей. Да. Точно. Порох в пороховнице. Он с полминуты молчал, закатывая глаза и двигая мышцами носа, прощупывал ощущения, а потом дал знать Тэхёну, что всё нормально. Тэхён повторил за ним, но не дёргался, а прямо смотрел на Чимина. — Ну как? — Не знаю. Не кроет пока. — Давай подождём, — предложил Тэхён. — А скока? — Ну… полчаса, может быть? — Ладно. Чимин чувствовал себя неловко, видя Тэхёна в одних трусах и водолазке. Через несколько минут он разделся и сам, оставаясь в нижнем белье и серой майке, они опустили на пол книгу с порошком, чтобы не свернуть случайно, а потом приблизились друг к другу и слились в поцелуе. Они ещё не успели изучить друг друга и определить, как правильно надо было целоваться и что делать со своим телом. У них двоих это был первый опыт, черпать новый им было неоткуда, поэтому просто иногда продолжали баловаться и проявлять инициативу. По большей части этим занимался Тэхён – инициативой. Он просто чувствовал более острую нужду в том, чтобы обнимать Чимина, трогать его бёдра, талию, шею и грудь. Было что-то приятное в том, чтобы трогать Чимина и ласкать его. То, какие звуки он издавал… вроде, ему было приятно. Они оба возбуждались, когда долго целовались, а потом просто мастурбировали друг другу, не переставая смотреть в глаза. Они считали, что это нормальный дружеский жест, точнее, на эти мысли их подбил именно Тэхён, когда Чимин всерьёз задумался над этим и засомневался, правильно ли они поступали. Они просто помогали друг другу и подготавливали ко взрослой жизни. Никто из них не планировал предложить заняться сексом, потому что совершенно не имели представления, как это делалось между двумя парнями. Они видели только гетеросексуальную порнуху на кассетах, поэтому просто были уверены, что между парнями могли быть только поцелуи и дрочка. И им этого вполне хватало. Позже Тэхён научился целоваться с языком, когда смотрел какие-то фильмы, найденные у сестры. Это были обычные романтические фильмы, но в них целовались так волнующе и глубоко, что Тэхён не мог не вдохновиться. Он хотел бы показать эти фильмы и Чимину, но смотреть было негде. Дома у Чимина видеопроигрывателя не было, поэтому Тэхён просто объяснил на словах, а потом попытался повторить и сам. — Знаешь, да, с языком прикольнее, — согласился Чимин, пытаясь отдышаться после долгого поцелуя. — Только не надо так настырно, ты мне иначе в глотку залезешь. — Ладно. Учту. — А тебе понравилось? — Очень. — И давай чуть помедленнее. — Медленнее? — Угу. — Я делаю это слишком быстро? — Ну… да. Ты как будто мне рот торопишься вылизать. — Бля, понял, ладно, ты любишь медленнее и нежнее. — А тебе? Тебе, видимо, нравится что-то агрессивное. — Да не сказал бы, я решил, что тебе именно так понравится. Они вернулись к поцелую, Чимин завёл руку в длинные волосы Тэхёна, которые доходили ему до лопаток. На уроках Тэхён всегда носил резинку, но когда они оставались вдвоём и медленно, тягуче целовались, соприкасаясь губами, то волосы Тэхёна были распущены. Они всё ещё учились трогать друг друга, и Тэхён однажды сказал, что ему нравилось, когда Чимин слегка оттягивал корни волос или наматывал на кулак. Они удобнее уселись вплотную так, чтобы Чимин сидел сверху на бёдрах Тэхёна, чавкающие звуки возбуждали так, что под нижним бельём всё начинало чесаться, они полностью оголились, и Тэхён, прижав друг к другу их члены, начал двигать по ним рукой. Ладонь, смоченная слюной, двигалась неровно и иногда сбивалась, но когда Чимин начинал не стесняясь стонать, то Тэхён всегда собирался и водил ладонью так, словно был правильно настроенной машиной. Чимин прижался в нему грудью, двигая тазом, опустился к его шее, приоткрыл рот, заглушил стон острыми ключицами, а потом мягко впился зубами в кожу, слюнявя и обсасывая. Его волосы пахли приятно. Это был обычный шампунь с берёзой – так сказал Тэхён, но пахло спокойствием, семьёй и надёжностью. Чимин завёл руки Тэхёну за шею, вытянул их в локтях, сцепил пальцы, зарылся носом в волосы, шевелящиеся от усиленных попыток Тэхёна довести до оргазма, и прикусил их, шумно дыша ему в ухо. — Да, да, да, да, да, — безостановочно тараторил Чимин, второй свободной рукой Тэхён приобнял его за талию и вжал в себя, словно кисть в холст. Они оба кончили, обнюхивая друг друга. Они не ощущали запаха веществ. Ничего такого не было. Потому что они сидели с закрытыми глазами и мастурбировали, стараясь избавиться хотя бы на несколько минут в согревающих объятиях от этой ужасающей картины настоящего, где их не любили. Они наверняка хотели, чтобы их дети не рождались. Сами дети придерживались такого же мнения. Они без одежды дошли до ванной на втором этаже, находящейся за соседней дверью. Вода была едва тёплая, и они терпели, отмывая руки и члены от спермы и пота. А ещё они хихикали, глядя друг на друга через отражение в зеркале. Когда они возвращались в комнату и одевались, то либо разговаривали, либо употребляли, либо играли в настольные игры, либо пытались делать уроки (или просто делали вид, чтобы ощутить себя простыми школьниками), либо читали комиксы. Сейчас ничего совершенно не хотелось. — Ты с этими короткими волосами странный, — заметил Тэхён, глядя на неровно постриженные им же самим волосы Чимина. Такой неаккуратный чёрный ёжик. Он провёл по ним волосам и забавно сморщился. — Потому что у тебя у самого волосы, как у девки. Тебя не путают на улице случайно? — Да пусть рискнут только сунуться ко мне, я их выебу. — Ага. — Смотри. На этих словах Тэхён зацепил с пола свой рюкзак, достал оттуда машинку и включил, следом он достал джойстик и, управляя машинкой, подвёз её к ногам Чимина. — Охуеть! Это что такое? Машинка на управлении? Ебать! — Ну. Прикинь. Сестра подогнала. — Да еби тебя десять китайцев! — от радости Чимин взвизгнул и начал бегать по комнате, убегая от преследовавшей его машинки. — Я такое только в рекламе видел в журнале! Чимин, забывшись на несколько минут, начал играться с машинкой, когда Тэхён передал ему джойстик управления, он издавал забавные звуки и носился из угла в угол, иногда машинка влетала в стенку или другую мешающую мебель, но Тэхён даже не возмущался – в ответ только блестела его квадратная улыбка. Но позже до Чимина постепенно начало доходить осознание. — Ты её украл. — Это была констатация факта, не вопрос. Чимин знал это. Улыбки померкли. Тэхён стыдливо посмотрел в пол, на котором он сидел, и ткнул пальцем между досок. Доски были ледяными. Как Чимин выживал тут зимой? — Ну и что? — Бля, Тэхён, не надо воровать. Это плохо. — А пиздить своих детей – это хорошо?! — Тэхён возмутился, вскинул голову и предупреждающе глянул на Чимина – если он нападёт словами на него, то не выдержит, обидится. — Это их дело. Это их грехи. Где ты её украл? Тэхён долго молчал. Он не хотел, чтобы Чимин знал, что машинка была краденой, он просто хотел, чтобы они вдвоём повеселились, и вот зачем надо было портить этот трогательный момент? Чимин подошёл к машинке, поднял её, отключил, затем отключил и джойстик, заглянул в рюкзак Тэхёна, но не нашёл там коробки. Конечно, наверняка он её выкинул уже давным-давно. Но сама машинка была новой. — Не надо, Тэхён. — Да что такого?! — рявкнул Тэхён и исказил лицо в гримасе непонимания. — Потом ты начнёшь воровать что-то серьёзное, и тебя поймают. Бог всё видит. — Да к чёрту этого бога, нихуя он не видит, — с досадой промямлил Тэхён. Этого он тоже принять не мог: то, как часто Чимин говорил о боге. Почему он всегда говорил эту фразу? «Бог всё видит». «Это бог нас наказывает». «Бог в конце отблагодарит тебя». Он как будто сошёл с ума, и это единственное, за что Тэхён всегда был готов его осуждать, но понял, что это бесполезно, потому что в такие моменты Чимин не слушал его мнение. — Пожалуйста. — Ладно, — сдавшись, ответил Тэхён и взял из рук Чимина машинку, он уже хотел убрать это всё обратно, но его остановили. — Да поздно уже возвращать её, только проблемы будут. Давай просто поиграем в нём, — Чимин накрыл ладонь Тэхёна своей как бы говоря: «Всё хорошо. Мы с тобой вместе. Мы справимся». Да, это был один из их совместных редких моментов, когда они могли ощущать себя детьми, которым не нужно было переживать за своё будущее и за то, выживет ли их мама после передозировки и выйдет ли однажды их отец из запоя.
