Глава 4: Ты уже успел принять тот факт, что тебе нравятся парни?
17 декабря 2025 г., 15:31
❂⸺⸺ Глава 4: Ты уже успел принять тот факт, что тебе нравятся парни? ⸺⸺❂
Удивительным образом Юнги всегда находил мосты или железнодорожные пути. Но, возможно, это просто не необъяснимое притяжение, а обычное знание карты всего города. Закон Юнги. Закон Юнги гласил так: в каком состоянии ни находилось бы тело Юнги (в твёрдом, жидком или газообразном), оно в любой момент могло из точки A, B или C переместиться до ближайшего моста в городе N. Сокджин рассмеялся, когда заметил это вслух, а Юнги ухмыльнулся: — Я не бомж, амиго, но у мостов и железной дороги есть своя эстетика. Если бы под каждым мостом была лавочка, я обязательно садился бы на неё и часами пялился на дорогу. — Почему? — Что «Почему»? — Почему тебе нравятся мосты? — Мосты – это ведь соединение чего-то. — Для тебя это положительный символ? — Типа того. Я люблю и на самом мосту стоять, и под ним. Но чаще всего я под ним нахожусь. Особенно железнодорожные обожаю, чтобы под ним река была, чтобы было где присесть, хоть на земле, и побыть одному. И будет круто потом постоять на этом мосту, на реку поглядеть. Существует много верований, когда вода уносит с собой печаль и тревогу. — Спасаешься, значит? С тобой очень интересно говорить, — искренне признался Сокджин, без налёта иронии. От агрессивного тона Юнги неожиданно перешёл к дружелюбному, когда выяснил для себя две вещи: 1. Сокджин (он и забыл уже его имя, и поэтому ему было неловко здороваться с ним в школе, но Сокджин всё вовремя понял и напомнил) не собирался подсаживать его на свой товар; 2. Сокджин не был заносчивым придурком с богатыми родителями; Сокджин в принципе был спокойным парнем, рассудительным и надёжным. В его глазах, однако, виднелся огонёк азарта и тот оттенок всепоглощающего понимания без намёка на попытки найти что-то предосудительное. Сокджин мог понять абсолютно всё, Юнги именно так и думал с того дня под дождливым мостом, и это мнение укрепилось о нём после прямолинейного вопроса. От чего же пытался убежать Юнги? От всего подряд и, конечно же, от самого себя. Юнги мог выйти из себя, а затем вернуться и не обнаружить внутри самого себя, потому что он сбежал через открытую щель. Так рассуждал Юнги, выпуская самого себя из себя под дозу кетамина. Если он употреблял марки, то потом ещё долго не мог найти себя, поэтому держал дверь закрытой на замок на десять оборотов. На самом деле, Юнги сначала немного растерялся, когда услышал вопрос Сокджина. Ведь это странно: причина, по которой ты убегал с ярмарки, спрашивала тебя, в чём же причина, но потом он понял саму суть. Дело было в его ментальном состоянии. — Я уже забыл, — так ответил на повторно озвученный вопрос Юнги посреди дороги, ведущей к перекрёстку. Когда Сокджин понимающе кивнул, Юнги подумал, что, пожалуй, настал момент для передышки. Сейчас они двигались в сторону очередного моста, до которого им надо было идти пешком примерно полчаса. Ветер уже утих, и Юнги расстегнул свою джинсовую куртку. На нём был пепельный кашемировый свитер и чёрные джинсы. Конечно, он был в найках. Когда Сокджин поглядел на его ноги, он увидел, что поверхность найков расписана маркером. Парочка тёплых слов и незатейливые крошечные рисунки. По дороге Юнги предложил Сокджину закурить, но тот отказался – сегодня он собирался быть полностью трезвым, и где гарантия того, что после сигареты ему не захочется затянуться косяком? Который он, между прочим, с собой не взял. Из соображений безопасности, конечно. Но если Юнги носил его с собой? Юнги шёл и курил, стряхивая пепел себе под ноги, разглядывал проезжающие мимо машины, а потом достал из заднего кармана раскладушку, потому что ему пришло уведомление, улыбнулся, поглядев в экран, и, зажав сигарету между пальцами, отправил ответное сообщение, затем захлопнул телефон и убрал обратно в карман. — Так ты, говоришь, барыжишь всяким дерьмом? — вытянул из себя вопрос Юнги. Он не совсем понимал, что можно ожидать от Сокджина, поэтому не знал, о чём с ним говорить. Внезапно в конце вопроса он потерял смысл. Он вообще не понимал, зачем он куда-то шёл с ним, зачем заговаривал, зачем предлагал сигарету (которых у него осталось всего 8 штук) и зачем вёл под мост? Он ни с кем не хотел разговаривать, он никого не хотел видеть. И на ярмарку он выбрался потому, что там его никто не стал бы замечать в этой толпе интересующихся безделушками людей. — Я не барыжу. И тем более не дерьмом, — поправил подростка Сокджин. Он всё ещё пытался спрятать от Юнги пакет. — Я продаю. Я создаю его. Я уверен в своём товаре. — Нет, погоди, ты тогда не шутил? — опешил Юнги и, прицелившись, отправил бычок в крошечную урну при входе в продуктовый, мимо которого они проходили. — Ты реально варишь наркоту? Сокджин, ухмыльнувшись, самодовольно кивнул головой и получил в ответ одобрительный оскал. — И как это? — Пойдёт. Меня всё устраивает. Я, конечно, рискую, ведь мне могут дать максимум 5 лет, а мне не дадут больше 5 лет, потому что у нас есть свои адвокаты, но это ведь так необычно. Никто из моих хороших школьных друзей не знает о том, что они дружат с главным распространителем веществ в этой школе. Возможно, даже в этом районе. — Чувство власти вскружило голову? — Какое чувство власти? — с недоумением уточнил Сокджин. — Ну вот что от тебя зависит состояние человека, его жизнь. — Совсем нет. — Ой, да хорош в уши ссать, у меня и так уже рот в говне, пожалей хотя бы мои уши. Все наркобарыги – чсвшные, эксентричные и нарциссичные. Да у вас, как у хирургов, синдром бога. — Я с этим не согласен, — возразил Сокджин. Он поднял глаза вверх. Погода была пасмурной, а облака будто были покрыты пеплом после гигантского пожара, который проглотил целый лес, небо было грязным, солнце было размазано обрывками пепельных облаков. В телефоне Юнги снова раздалось уведомление, и он взялся за него. — Почему? — не отвлекаясь от сообщения, задал вопрос Юнги. — У тебя денег много, в достатке. Друзья тоже есть. Что тебе ещё надо? — Мне просто предложили, а я просто согласился. — Не, не, я же просил, у меня уши уже до краёв залиты, — Юнги покрутил двумя указательными пальцами возле своих ушей. — Я не знаю. — А вот это уже чуть более правдиво, — и раскладушка отправилась в задний карман. Когда они наконец дошли до моста, Юнги сказал, что здесь он часто бывал, но он не повёл его на сам мост, а пригласил под него. Был небольшой склон, который они осторожно преодолели, тропинка почти не проглядывалась под травой, и Сокджин просто копировал шаги Юнги. Мост был каменным, с отметками из непонятных чисел, на одной из стен было граффити. Юнги выкатил из травы небольшой пенёк, на котором они смогли уместиться вдвоём. Объявили приближение поезда. Сокджин был здесь впервые. Он в принципе подобные места не посещал, и ему стало приятно, что Юнги знакомил его со своим привычным образом жизни. Значит, начал доверять. Сокджин огляделся и увидел здесь пару пластиковых бутылок из-под пива, разорванную пачку презервативов, разбросанные осколки и ещё какой-то мусор, но в целом здесь было чисто, и Юнги прокомментировал замечание Сокджина: — Угу, я ведь здесь бываю время от времени, и иногда убираюсь, потому что остальные свиньи этого делать не умеют, а я люблю думать и не цепляться взглядом за всякий мусор, — Юнги заметил, на что смотрел Сокджин, встал, убрал это всё в сторону и вернулся. — Неужели кто-то здесь занимается сексом? — с отвращением на лице удивился Сокджин, он уселся поудобнее, но понял, что не сможет долго просидеть на таком месте. Под мостом ветер был сильнее, и он поправил шарф на шее. Над ними ехал поезд, сотрясая мост и ударяя воздух тяжёлыми звуками колёс. Сокджин опасливо косился на рельсы над головой, и Юнги обнадёжил его: — Слушай, этому мосту уже дохрена лет. Ни разу на меня не падал ведь, а если упадёт, то мы сразу же умрём с тобой, ты вообще знаешь, сколько поезда весят и рельсы? Грузовой поезд примерно шесть тысяч тонн. Ты при желании никак не выживешь. А про мост скажу тебе так: иногда тут бывает романтично, я и сам тут шалил с несколькими девчонками. Со славными девочками, и они сами кайфовали от острых ощущений. И всё же, — Юнги вернулся к их прежнему разговору, — я уверен, что ты просто наслаждаешься чувством власти. Я не говорю, что ты говнюк, у каждого свои тараканы. Вот я, к примеру, трахаюсь под железнодорожным мостом и получаю удовольствие от страха того, что на нас либо упадёт поезд, либо нас кто-нибудь поймает здесь. А ты варишь вещества и получаешь удовольствие от того, что от тебя кто-то зависит. Конечно, те люди зависят от веществ в первую очередь, но ты – связующее звено. Не будет тебя – не будет веществ. Они пойдут искать нового поставщика, но ведь ты – самый любимый, самый надёжный, самый выгодный, самый дружелюбный. Я уверен, что ты не выкидываешь какое-то экстремальное дерьмо, не ходишь со своей личной охраной, не борзеешь. Ты такой добрый сосед, у которого всегда в долг найдётся хлеб, яйца, соль, рис, кимчи и так, чисто случайно, парочка марочек. И ты понимаешь, что вот состояние этого кореша, с которым ты на вечеринке в четверг шпилил какую-нибудь Юн Чиён с такими гигантскими сиськами и сочной пухлой пиздой, зависит от тебя и твоей дури. И что если он наедет на тебя, обидит или не выручит, то ты не поможешь ему после очередного кумара. И этот твой кореш этот тоже отлично понимает, поэтому общается с тобой, как с вождём, как с королём. — Может быть, ты и прав. Я всё ещё пытаюсь разобраться в себе. — Ну ты главное побыстрее разберись, путаться в себе – это очень надоедливое дело. Проще рыболовные снасти и сети распутать. Но знаешь, не буду лукавить, мне тоже нравится вся эта вещь. У меня нет своей лаборатории, не работаю ни на кого. Я обычный наркопотребитель, но идея с варкой лично мне кажется привлекательной. — Почему? — А может, мне тоже нравится, чтобы от меня кто-то зависел? Хочется, чтобы меня замечали и чтобы во мне нуждались? Может, меня вдохновляет прерогатива варщика? Хотя по большей части меня привлекает количество денег, которое я могу вынести оттуда. А ты разбираешься в химии? — Да. Иногда я помогаю преподавателям в подготовке практических занятий. Они доверяют мне. И некоторые реагенты в первое время я брал у них. — И они ничего не заметили? — Я неглупый парень. — Это да. А ты не думал над тем, чтобы уйти в свободное плаванье? — Думал, конечно же, — согласился Сокджин и скривился, потому что его таз стал болезненно отзываться на кусок дерева, на котором они сидели. Над ними проехал ещё один поезд. «А если упадёт, то мы сразу же умрём с тобой». — Я планировал заняться этим после окончания школы. — Хочешь совмещать это с учёбой в университете? — Я не уверен, что куда-то стану поступать. Мой папа хочет, чтобы я поскорее принялся за дело в его ресторане. — Ага, слышал. — А маме, если честно, без разницы, стану ли я куда-то поступать. Мне привлекает программа по искусству. — А что конкретно? — Не знаю. Всё подряд. Мне нравится что-то создавать. — О, это я уже понял, — пошутил Юнги и отвернулся, чтобы посмотреть на реку. Река тоже была грязной: и то ли дело в пепельном небе, висящем сверху, как расправленная старая половая тряпка, то ли дело в том, насколько старая река, и в мусоре, погребённом на дне или пытавшемся выплыть наружу и не захлебнуться. Юнги всё понимал, и его не смущала река, он не планировал в ней купаться, но хотел бы связать свои мысли крепкой верёвкой, залить им ноги жидким бетоном и сбросить вниз. Он незаметно для себя вздохнул, прикусив ногти левой руки, в правой руке он щёлкал железной зажигалкой. Сокджин увидел его смущение и понял: Юнги смущался своей улыбки, особенно самой широкой и самой открытой. За всё время, что они вообще когда-либо общались, Юнги ни разу не улыбнулся (когда он тогда отвечал на сообщение, это было всего лишь лёгким намёком на улыбку, зигзаг из губ), и если он смеялся в своей компании, то прикрывал рот рукой или поджимал губы. Юнги был полон комплексов, и Сокджин убедился, что это одна из вещей, которая привлекала его в нём. Они принялись обсуждать друг с другом всё подряд, и в процессе разговора Сокджин узнал, что Юнги мечтал стать режиссёром или научиться писать музыку, но понимал, что ему этого никогда не добиться. Ещё Сокджин узнал, что они оба потеряли родителей, что они любили одни и те же вещества, что Юнги целовался с парнем один раз, что он любил собирать велосипеды и гулять по железным дорогам. Тогда Сокджин поделился с ним по секрету, что имел опыт в постели с парнями и сказал, что этого не стоило стыдиться, потому что Юнги точно нуждался в этом подбадривании. Он нервничал, когда рассказывал, что у него иногда могла не появиться эрекция во время секса с девушкой, и грыз ногти. Тогда Юнги поделился своей историей.❂ ❂ ❂
Сколько-то месяцев назад (точно уже не сможет вспомнить, возможно, это было даже год назад или больше) он был на вечеринке у какого-то парня из университета, которого вообще не знал (даже как он выглядел), потому что его с собой привели друзья, которые на тот момент курили только траву, они все, конечно, хотели попробовать что-то потяжелее, чтобы разнообразить свой опыт, но не знали, с чего начать. И именно на этой вечеринке парень по имени Такамаса (Юнги дружил с ним дольше всех и доверял ему) предложил всем употребить экстази, которое он купил у какого-то знакомого вне школы. Юнги решил, что экстази – это что-то вроде ксанакса, который он видел в аптечке и который пил его отец, или другого вида транквилизатор, но понимал, что вряд ли кто-то на вечеринке решил употребить сильнейшее успокоительное. Особенно Такамаса – он был жутким заводилой в их компании и постоянно предлагал какие-то безумные идеи (одно из его последних предложений – развести какую-нибудь одноклассницу на секс на кладбище). На ладони Юнги оказалась светло-жёлтая таблетка (Сокджин сказал, что этот товар точно не от него, потому что его таблетки были совершенно белыми), которая на вид напоминала обычную таблетку обезболивающего или жаропонижающего; обычная на вид желтоватая таблетка, разделённая полосой по середине. Юнги разломал её на две части по совету Такамасы (и Сокджин сказал, что это была очень хорошая мысль), запил и почувствовал лёгкий привкус аптечной горечи, которую не смогло перебить даже пиво. И это ощущение немного испортило первое впечатление от экстази. Прошло чуть меньше часа с момента употребления экстази, на кого-то оно подействовало быстрее, но на остальных в основном подействовало одновременно, они разбрелись по разным точкам дома, но всё равно поняли, что эффект настиг их вместе. Юнги болтал с кем-то из университета и пытался узнать у них стоимость поступления на их курс, потому что они были на факультете фотографии и режиссуры, когда ему начало печь спину, словно всё это время он стоял, прислонившись к печи, которую постепенно закармливали дровами, а потом ему резко стало зябко. Но несмотря на всё это, он чувствовал, как улучшалось его состояние, как выравнивался эмоциональный фон, как у него покрывались разноцветными кляксами мысли – он ощущал себя так же хорошо, как и в свои десять лет, когда он с родителями отправился в развлекательный парк, где отец прокатил его на пони. В голове пульсировали приятные вибрации, которые распространялись рябью по всему телу, мышцы становились мягкими, как тёплый пластилин, голова была опустошена от всех слов и картинок, а глаза накрыл лёгкий голубоватый блюр, когда Юнги осматривал пространство вокруг себя. И затем онемело его лицо, он не мог нормально стоять без опоры, поэтому без слов выдрал своё тело из разговора и под удивлённый взгляд двух студентов опустил его на жёлтое кресло. Его челюсти всё это время сами по себе сжимались и разжимались, как тиски, в доме был приглушённый свет и шум, голоса были размазаны музыкой, но каждый жест, каждый взгляд, вдох или выдох и луч света доставляли Юнги какие-то новые ощущения. В этот момент его нашёл Такамаса, который уже смог привыкнуть к этому приходу, и попытался заговорить с Юнги, он что-то говорил ему о том, что на него положила взгляд знакомая его подруги и она не прочь была, чтобы её приласкали. — Давай, вставай, воин, сестричка Джинри тебя ждёт. У экстази очень эротический эффект, — заверил его Такамаса, и Юнги был согласен. Ведь он трогал себя за открытые части рук, за плечи, за шеи, за бёдра – и это приносило ему удовольствие, это было божественно, это было закручивающе до восторга. Прошло ещё чуть больше получаса, когда до Юнги, наконец, дошёл смысл слов Такамасы – он ведь говорил о какой-то девчушке, которая хотела с ним переспать, и он говорил о том, что она будет ждать его на втором этаже в комнате возле лестницы. На первом этаже играло что-то из японской поп-музыки, и это стало основной причиной, по которой Юнги оттолкнулся от кресла и поднялся на второй этаж, он нашёл наушники в кармане и кассетный плеер, включил, и там, кажется, была «Dream On» Aerosmith. В этой песне он всем телом ощущал каждое нажатие клавиши, каждый удар по барабану и любую другую ноту из песни – всё это проходило сквозь него, музыка пропитывала его мышцы, и он по-настоящему чувствовал себя счастливым, вдохновлённым, умиротворённым и до бесконечности свободным. Уже в комнате, которая была возле лестницы, Юнги нащупал кровать, пробубнил что-то, нашёл там тело и, довольно улыбаясь, начал оглаживать его, пальцы наткнулись на лицо, очертили губы, чтобы было куда целовать, и прикоснулся к ним своими губами. Они целовались несколько минут, Юнги оказался на кровати, над ним нависли, и неожиданно включился прикроватный светильник, перед Юнги был парень, который очень удивлённо смотрел на него и не понимал, что тот здесь делал. — Ты ещё кто такой? — удивился парень. — Не знаю. А ты? — Юнги отвечал с долгой задержкой, и всё это время он, не поднимая головы с подушки, пытался глазами отыскать плеер, хотя по звуку он позже понял, что обронил его под кровать. Парень смотрел на Юнги, не зная, что ответить, встал с кровати, собравшись на выход, но уже остановился возле дверей, задумчивый, и снова оглянулся на подростка, раскинувшего руки на постели. — Я где-то видел тебя. — Я тоже видел себя. — Ты из соседней школы. Моя сестра показывала фотографии с тобой. Юнги никак не реагировал, потому что всё это время трогал себя, пытаясь насладиться прикосновениями и остывающими ощущениями от чужих губ. И его совершенно не удивляло то, что парень, стоявший возле дверей, не злился и не вёл себя агрессивно – ведь именно так поступил бы парень, которого поцеловал другой парень. На следующий день Юнги, конечно же, всё понял, но его он больше уже никогда не видел. Парень одумался, спросил ещё о чём-то, но не получил ответа, закрыл дверь на защёлку и вернулся на кровать, навис и завис над Юнги, а потом вернулся к нему с поцелуями, они целовались где-то около получаса, и оба были возбуждены до предела, до того предела, когда их отделяли считанные миллиметры от того, чтобы стянуть друг с друга одежду и сделать минет. У Юнги крепко стоял член, и он тёрся им о парня. Он мало что помнил о том вечере, но они тогда не переспали. Ну, вроде как не переспали. Примерно ещё через час эйфория начала отходить от берегов рассудка Юнги. Напоследок у него остались ездящая челюсть, музыка под кроватью и воспоминания о поцелуе. Когда он постепенно начал приходить в себя, Такамаса нашёл его в кровати и протянул ему самокрутку. — Та девчонка ждала тебя, парень, — возмущённо предъявил ему Такамаса и пихнул подростка в плечо. — Ты пока ловил солнечных зайцев в кровати здесь, она ловила чей-то другой член своей щекой. Юнги закурил косяк и понял, что ему ужасно сильно понравилось целоваться с тем парнем, так сильно, что у него даже встал член (а это не всегда происходило у него в постели с девушками). Такамаса был примерно в таком же состоянии, но он быстрее пришёл в себя, потому что быстрее спасся самокрутками, которые, между прочим, всегда крутил Юнги и раздавал своим друзьям, и он был лучшим в этом деле. Они лежали на кровати под включённым светильником и смотрели на стену напротив, перебрасываясь мелкими фразами или просто не разговаривая. Иногда к ним в комнату кто-то заходил, но те только опьянённо смеялись и выталкивали друг друга из дверей обратно. Ещё через час они почувствовали, как на их тело бетонной плитой налегла усталость, они обменялись этой мыслью и, согласившись, решили разойтись по домам. Юнги сильно хотел спать и держался до самого последнего, когда он вернулся к себе – сразу же упал лицом в подушку под флёром лёгкой апатии, которая напала на него в дороге. Проснулся он после обеда с такой же неотступной апатией, которая сопровождала его вплоть до самой постели. Такамаса ещё не проснулся и не отвечал на звонки. Юнги пробовал почитать журналы, но мысли растекались по страницам. Его не отпускала та сцена, где он целовался с парнем. Спустя один выкуренный косяк ему стало ещё полегче, тогда уже с ним связался Такамаса и позвал его к себе на район, чтобы зайти в лапшичную и хорошенько наесться – за его счёт, конечно.❂ ❂ ❂
— Ты уже успел принять тот факт, что тебе нравятся парни? — Я поцеловался только с одним шнуром, это ничего не значит. Я всё так же натягиваю на свой член всякий дивчин. — Вот ты обвинял меня в том, что я отказываюсь признаваться, что получаю наслаждение от того, что имею какое-то влияние на людей, но сам не лучше меня. Юнги задумчиво посмотрел на гладь реки, подумал о том, что хотел бы закурить, но передумал – у него всё ещё осталось 8 сигарет, и даже если он будет заглядывать в пачку так же часто, как в холодильник, они не материализуются там волшебным образом. Он уже это выяснил под очередным приходом. — Что ж, хочу сказать, что по твоим впечатлениям я понял, что это был не самый лучший опыт. Он хороший, но не самый лучший. Под экстази и вправду хорошо спать с кем-то. — Ты уже пробовал? — Нет. Я не особо часто сплю с кем-то. У меня небольшой опыт. — Чё так? — Не вижу в этом особой нужды. Я больше сконцентрирован на приготовлении веществ и учёбе. — Дрочишь просто? — Ага. — А под наркотой дрочил? — Ага. Но так я дольше не могу кончить, знаешь, как будто ты принимаешь антидепрессанты – всё либидо пропадает. — Да, понимаю. Так что, мы договорились? Когда ты будешь готов организовать свою личную лабораторию, возьмёшь меня к себе? — Определённо. Но начни откладывать деньги. — Чёрт. Постараюсь. Я щас подыскиваю работу. — Ты крутой, да? — коротко улыбнувшись, спросил Сокджин, а потом наконец-то вспомнил про пакет. — Это тебе, — и, достав его из-за спины, протянул Юнги. — Это что? — удивился подросток, открыл, увидел напульсники с кольцами, закрыл и вернул обратно. — Не надо. — Возьми. Мне это не надо, а обратно вряд ли возьмут. — Ну тогда выкинь. Хочешь, в реку выкину? — Юнги соскочил с дерева, вырвав у Сокджина пакет, и замахнулся, но, конечно же, не стал ничего подобного делать. Сокджин даже не шелохнулся. — Это просто добрый жест. — Со своей добротой иди в церковь. — Её там уже достаточно. Просто прими этот подарок, Юнги. — Зачем? Я не люблю, когда кто-то пытается сделать что-то подобное для меня. Это бессмысленный обмен подарками, я должен буду тогда что-то подарить тебе в ответ, но у меня ничего нет. Ты ещё и этот диск купил, мать твою, — разозлившись, Юнги пнул камень в сторону реки, он плюхнулся обратно на пенёк. Рябь по поверхности. Снова проехал поезд над головой. Оглушительно и стремительно. Так он упадёт на них или нет? — Просто ты понравился мне. — Воу, парень, полегче. Подарки и признания, ты как-то слишком увлечён! — Нет, не в этом плане. Как человек ты мне нравишься. Мне кажется, нас что-то объединяет. В моей жизни многие люди сделали для меня что-то хорошее, и это повлияло на меня, потому что я понял, что кто-то хочет сделать мою жизнь чуточку легче и приятнее. Так почему я не могу сделать того же для кого-то другого? Я уверен, однажды и ты отплатишь мне добром. — Ты решил подкупить меня не наркотой, а дисками и напульсниками. Чёрт, парень, ты любишь, когда тебя любят остальные, да? Сокджин ничего не ответил, только улыбнулся, поглядел на то, как Юнги достал напульсник c Godsmack и сразу же, не показывая своего смущения, надел его на правую руку. Он не умел благодарить людей, когда кто-то неожиданно оказывал ему помощь или делал ему подобные подарки, но ведь Сокджин всё отлично понимал. Когда они уходили из-под моста, Сокджин понял, что уже привык к звукам поездов, и теперь ему было не так страшно, когда они проезжали где-то рядом с ним. Юнги отвлёкся на звонок, когда кто-то позвонил ему, договорился с кем-то о встрече, сообщил об этом Сокджину, от неловкости пригласив его с собой, но Сокджин, как обычно, всё понимая, вежливо отклонил предложение, потому что помимо ярмарки он планировал позаниматься учёбой. Юнги жевал вишнёвый эклипс и время от времени отвлекался на свой телефон, и когда он захлопывал крышку, на его лице всегда возникала смущённая улыбка, во время которой он отворачивался, потому что ему было неловко. — Ну, рад был пообщаться, своё мыло я тебе накарябал, номер свой дал, так что если вдруг что и если вдруг решишься создать свою кухню для варки – сразу же пиши мне. — Взаимно. Сокджин проводил Юнги до автобусной остановки, тот попрощался с ним, показав знак «пис», и запрыгнул в автобусе, протискиваясь между рядами из кресел, и достал мобильный. Их встреча имела конкретные плоды, и теперь их судьбы сплелись ещё сильнее. Была ещё одна причина, по которой Юнги так нравился Сокджину: глядя на него, он всегда вытаскивал из потаённых недр своего рассудка какую-нибудь очередную нелепую или удачную ассоциацию. На него всегда было приятно смотреть и с чем-нибудь сравнивать. С какой-нибудь песней или кинофильмом, с какой-нибудь цитатой или с каким-нибудь алкоголем. Но Сокджин хотел видеть в нём не просто какие-то ассоциации, не какую-то абстракцию, а что-то более конкретное. Как Юнги, полностью набитый ДМТ, словно ватой плюшевая игрушка, сказал про себя так: «Ощущение, будто у меня до рака прокуренная душа с сигаретными отпечатками, как на обивке дивана». Он, конечно же, не любил себя, возможно, даже больше – ненавидел до скрипа челюстей (и это было вовсе не от амфетамина) и пытался перебить эту ненависть тяжёлой музыкой и экстремальными ощущениями. Когда он, к примеру, ложился вдоль рельс под поезд с друзьями или как он, к примеру, приход от семян ипомеи (он уже не сможет вспомнить название сорта, то ли «синяя звезда», то ли «небесно-голубая») переживал где-то в лесу в одиночестве поздним вечером. Он старался подавить в себе это и когда понимал, что сейчас его размажет от очередного удара сброшенной бомбы самоненависти, то всегда обращался к Слипнотам. Да, у Юнги с ними была определённая любовь. Сокджин как-то попробовал послушать их музыку, но ему не нравился ни рок, ни метал (с их большим видом разновидности), ни что-то подобное. И как-то Сокджин спросил его: — Почему ты слушаешь такую тяжёлую музыку? — Я не всегда слушаю что-то такое тяжёлое, только в определённые моменты, я больше по року, но в каком-нибудь металле я нахожу себя, — ответил Юнги после небольшой паузы. Ему понравился этот вопрос, потому что раньше никогда не задавал его себе. — Эта музыка выражает мои эмоции. Особенно мне нравится узнавать перевод, если нахожу его – а отрыть такое мне очень тяжело. Большинство из песен на английском. И я получаю удовлетворение, потому что они поют о той же боли и тех же чувствах. Я чувствую себя легче, потому что мои эмоции... как бы высвобождаются. Я не знаю таких людей, которые бы слушали какое-то такое мега-тяжёлое дерьмо круглыми стуками. Иногда ведь нужны перерывы. Если Сокджин встречал Юнги в школе и видел его в наушниках, то никогда его не тревожил; однажды он находился рядом с Юнги, когда тот слушал музыку, и она была настолько громкой, что Сокджин сам отлично её слышал с одного метра – каждое слово. И каждый звук из его наушников – как выстрел из дробовика или револьвера. — Неа, — отмахнулся Юнги, когда Сокджин сказал, что из-за этого может испортиться слух. — Пусть лучше уши страдают, чем моя психика. Тем более я не всегда так её слушаю, я ж говорил. Только в особо критичные моменты. Что за критичные моменты и когда они происходили, Сокджин спрашивать не стал. К тому же Юнги не особо любил распространяться о себе, а свои проблемы и переживания он прятал где-нибудь за воротом или под подошвой; как только Сокджин старался подробнее узнать о его прошлом, тот всегда уворачивался от его вопросов или отвечал прямо: «Я не хочу об этом говорить».❂ ❂ ❂
У Сокджина в школе было двое товарищей, которые знали о его небольшом хобби. Тогда Сокджин соврал Юнги, когда сказал, что никто из его друзей не в курсе о его пристрастиях. Они не употребляли вещества, не пили алкоголь и не курили сигареты, но они были достаточно надёжными для того, чтобы доверить им свой самый большой секрет. Сокджин, конечно, считал, что лучше бы они об этом не знали – с точки зрения своей личной безопасности и с точки зрения их безопасности, – но он понимал, что однажды они узнают, и было бы правильнее, если они узнали бы об этом от своего друга, а не добрались до разгадки своим путём. В лаборатории Сокджин появлялся три раза в недели, позволить себе появляться там чаще он не мог, потому что он всегда на первое место ставил учёбу, затем друзей, а затем – отношения. За все годы своей жизни у него было только две девушки, они ему нравились, но по каким-то причинам мирно расходились и оставались друзьями. Сексом он занимался, но редко, во-первых, он почти не общался с девушками со своей школы, во-вторых, у него на это совершенно не было времени. У него были дополнительные занятия по подготовке к поступлению в университет и сдаче экзаменов (это на тот случай, если ему всё же придётся выбирать университет), ему приходилось три раза в неделю заходить в лабораторию, он выполнял все домашние задания и старался быть прилежным сыном. Слово «лаборатория» было слишком громким, чтобы называть им подвальное помещение. «Лаборатория» находилась в подвале двухэтажного дома, который находился на приличном расстоянии от других соседствующих домов, и это было отличное расположение – на окраине города, вдалеке от полицейского участка (те, кто завербовал Сокджина, заранее узнали всю информацию о соседях и выяснили, что среди них или их родственников нет сотрудников полиции или чего-то подобного). Развернуть такую незаконную деятельность в квартире – самое опрометчивое и безумное решение: очень скоро запах химии распространился бы не только по этажу, но и по всему подъезду. Да и им тогда пришлось бы снимать квартиру, в котором было бы не меньше 36 квадратных метров. В маленькой квартире – а им нужна самая неприметная, чтобы не было лишних вопросов – было бы проблематично расположить свободно мастер клады с прекурсорами, ёмкости больших объёмов и прочее оборудование. К тому же придётся позаботиться о правильной системе вентиляции и фильтрации – в квартире такое незаметно осуществить невозможно. А большое количество отходов и высокий объём потребления воды может однажды если не выдать, то вызвать ряд вопросов, на которые никто не сможет так просто ответить. Так что этот дом – это идеальное место. Если зайти в дом, допустим, в качестве гостя или какого-нибудь социального сотрудника, то дом покажется совершенно обычным, он выглядит так же, как и остальные миллионы домов. Но стоит кому-нибудь постороннему человека забраться под крышу или спуститься в подвал – его уберут, несмотря на семью или детей. На первом этаже в доме есть отдельная комната, «раздевалка», как они всё её называли: там они оставляли свои личные вещи, отключали все телефоны и переодевались в униформу (в основном это химический костюм и маска с фильтрами), потому что иначе их одежда могла пропахнуть, и несложно будет всё сопоставить, если кого-то поймают. И только после этого они уже спускались в подвал, где работали часами. Перед работой они проверяли оборудование и вытяжки. Помимо Сокджина, в том доме работали ещё двое химиков. Сокджин мало что знал о них – это и не нужно, это лишняя информация, и сам о себе не распространялся. Он не знал, как представиться, поэтому с первого дня они просто звали его «Шкет». Одному 32 года, второму 41, Сокджин только знал, что они попали сюда раньше него и обладали очень большим объёмом знаний в области химии. Скорее всего, их основная или прежняя работа как-то связана с этим, он ни за что не поверил бы, что кто-нибудь из них работал на шоколадном заводе или продавцом на кассе. Какие-нибудь заслуженные профессора. Химики – это основная рабочая сила, от них зависело почти всё, поэтому они работали по составленному графику, и если они отклонялись от него, то у них могли быть проблемы. Отклоняться они могли по разным причинам, но основная – это когда портился материал или уже готовый продукт, такое с ними происходило редко, потому что они работали с большим пониманием происходящего, в отличие от Сокджина, который варить учился по урокам, которые ему и проводили эти же химики. Сокджин знал, что в этой наркокартели, в которой он состоял, был ещё главный организатор, организатор сбыта наркотиков, координатор, кладовщик, фасовщик и закладчик. И если поймают кого-нибудь одного из них – им всем будет конец. Сокджин очень не хотел, чтобы его приёмные родители узнали, чем он занимался всё это время. Аоки обязательно скажет, что это – проявление их семейного гена, это наследие его брата-убийцы. Ещё у них где-то находился основной склад, и Сокджин тоже не знал, где он находился, он в принципе почти ничего не знал – ему и не позволяли. И Сокджин никогда не забудет, как однажды своими глазами увидел самый большой в своей жизни объём наркотиков в одном месте – и это было 250 килограмм метилэфедрона. Когда он стоял перед паллетом, на котором находился весь товар, один из химиков (Сокджин звал его Химиком номер Один, потому что он был здесь старшим по возрасту) назвал ему самую главную формулу, которую должен был знать Сокджин наизусть даже в том случае, если он получит амнезию, – соединение серной кислоты с перекисью водорода, по-другому это ещё называли раствор Пираньи. В этом растворе легко можно растворить не только ткань или кожу, но и наркотик, если это срочно потребуется. Сокджин, конечно, легко запомнил эту формулу. Сокджин считал, что ему повезло – относительно, конечно, ведь он не до конца был уверен, что ввязываться в наркобизнес было хорошей идеей, – потому что он перепрыгнул роль кладмена, это было более опасное занятие. Кладмены ценились гораздо меньше химиков, и их защита была в разы слабее, потому что организация могла найти курьера или кладмена в любой момент; и Сокджин знал, что были случаи, когда наркоторговцы намеренно сдавали своих курьеров и кладменов, чтобы не выплачивать им зарплату, и сразу же нанимали новых. Сокджин избежал этой участи и участи работы складменом, перевозчиком и оператором. Он чувствовал себя особенным. В месяц Сокджин получал от пяти с половиной миллионов вон, он мог бы получать гораздо больше (допустим, от пятнадцати миллионов вон в месяц), если бы он отрабатывал в лаборатории большее количество времени и если бы обладал хорошими знаниями, как остальные химики. Поэтому иногда он позволял себе пренебречь подготовкой по предметам и брал себе чуть больше часов. Те двое братьев, которые изначально предложили Сокджину распространять вещества по школе, занимали какие-то должности в их организации, но Сокджин о них больше ничего не слышал, он просто знал, что они всё ещё живы, что именно по их наводке его принял в штат и что именно они помогли с внесением залога. Как сказал Химик номер Два, перед тем, как взять кого-то нового в лабораторию, его проверяли везде где только можно, но самое главное – это быть чистым для органов, они пробивали через своего сотрудника полиции нового человека и только потом уже допускали его на своё производство. Но благодаря своему знакомству и вкладу в распространение Сокджин обошёлся без тестирования, он подождал примерно неделю после того предложения, и потом уже с ним связались, чтобы дать окончательный ответ. Иногда Сокджин боялся, что их место однажды всё-таки раскроют, он боялся взглядов соседей, но почти ни с кем не сталкивался на той улице. Их дом был окружён плотным высоким забором, через который нельзя было разглядеть двор, и их по очереди отвозили на машине, высаживали в разных местах и уезжали. Один из химиков сказал Сокджину, что, помимо этого дома, у наркокартеля, на который они работают, есть ещё несколько точек с лабораторией, и самая надёжная из них располагалась в бункере в лесу, там работали только самые способные и сильные химики, с которым Сокджин никогда не смог бы сравниться, поэтому их туда не пускали. Условия работы там гораздо лучше, но морально там работать тяжелее. И ещё химик сказал, что в тот бункер обычный человек ни за что не попадёт и что там нет связи. Итак, в основном Сокджин работал три дня в неделю (редко, когда мог позволить себе работать побольше), это были среда, суббота и воскресенье. В среду он работал по 5-6 часов, а в выходные – по 12 часов. Свои родителям он говорил, что шёл в библиотеку или на дополнительные курсы, и они не подозревали его ни в чём, потому что у него была хорошая успеваемость и за ним не наблюдалось признаков девиантного поведения. Сокджин просто откладывал деньги, которые ему выплачивали каждую неделю, и ни на что их не тратил – не видел смысла. Он просто копил на что-то, а после встречи с Юнги понял, что всё это время копил на личную лабораторию, которую с лёгкостью сможет позволить себе. У него уже было отложено 80 с лишним миллионов вон, и он отлично понимал, что этого спокойно хватит ему и на съём дома, и на установку вентиляции, и на прекурсоры, и на ёмкости, и на оборудование, и на закупку основного сырья. Хотя позже пришлось бы задуматься над тем, как правильно ему отмыть все эти деньги, для создания фальшивого бизнеса он был ещё юн, и ресторан отца был бы очень кстати. Один из основных простых страхов Сокджина заключался в том, что кто-нибудь сдаст его, но позже он осознал весь ужас своего положения:он мог и не уйти отсюда живым.
