Глава 3. Цена свободы. Часть 2. Сонные реалии
26 мая 2026 г., 17:12
Цитадель Шао Кана и окрестности. Первая весна — вторая весна.
Она случилась через две недели после того, как Гэ Чхоль и Джуна привезли в цитадель.
Рейден собрал отряд — Лю Кана, Китану, Джейд. Джакс и Соня прикрывали границы, отвлекая внимание Шао Кана ложными атаками.
План был прост: проникнуть через подземные ходы, которые Китана помнила с детства, выкрасть Гэ Чхоль и Джуна и уйти через портал.
План провалился на входе.
Шао Кан замуровал подземные ходы. Не просто камнями — магией, древней, непробиваемой. Китана стояла перед стеной, которая возникла там, где раньше был проход, и не могла вымолвить ни слова.
— Он знал, — сказала она. — Он всегда знал, что я могу вернуться.
Лю Кан ударил по стене огнём. Стена даже не нагрелась.
Рейден ударил молнией. Стена впитала энергию и стала только крепче.
— Отходим, — приказал Бог Грома. — Сегодня не наш день.
Они ушли ни с чем.
В цитадели, в своих покоях, Гэ Чхоль прижимала Джуна к груди и не знала, что спасение было так близко — и так далеко. Шао Кан находился рядом с ней, слишком близко, пока малыш кормился. Он смотрел на неё — спокойно, без улыбки, без слов. Просто ждал, когда она узнает.
Она узнала позже. От стражи, которая смеялась: «Ваши друзья ушли с пустыми руками».
Она не плакала при них. Дождалась ночи.
***
Через месяц. На этот раз они попробовали иначе — не прятаться, а атаковать. Открыто. Громко. Отвлечь Шао Кана, пока Соня и Джакс проберутся в цитадель через старую дренажную систему, которую не запечатали. Забыли. Шао Кан не забыл. Он встретил их лично в тёмном коридоре. Без армии, без колдуна. Просто он и они. — Вы думали, я не замечу? — спросил он, поигрывая молотом. — Вы думали, я не знаю каждую щель в этих стенах? Джакс бросился первым. Шао Кан отшвырнул его, как тряпичную куклу. Соня стреляла — пули отскакивали от доспехов, не оставляя даже царапин. — Вы жалкие, — сказал Император, поднимая молот. — Но убивать вас сейчас не стану. Идите и расскажите своим друзьям: это место для вас закрыто. Он вышвырнул их через портал, открытый прямо в лагерь сопротивления. Соня приземлилась на спину, больно ударившись. Джакс застонал рядом, держась за сломанное ребро. — Он издевается над нами, — прошептала Соня. — Он нас унижает, — поправил Рейден. — Чтобы мы боялись возвращаться. Они вернулись. Через две недели.***
Они пытались договориться. Лю Кан вызвал Шао Кана на переговоры — через посредников, магические письмена, старых союзников, которые ещё помнили времена, когда Император не был тираном. Шао Кан согласился. — Я приду, — сказал он. — Но не за тем, что вы думаете. Он пришёл один. Без охраны. Без оружия (почти). Сел напротив Рейдена и Лю Кана, сложил руки на груди. — Говорите. — Отдай Гэ Чхоль и Джуна, — сказал Лю Кан. — Они не твои. — Мои, — ответил Шао Кан. — По праву крови. По праву завоевания. По праву сильного. — Это не право. Это тирания, — сказал Рейден. — Называйте как хотите. Они останутся со мной. Переговоры длились три часа. Шао Кан не уступил ни в чём. Он даже не торговался — просто ставил заведомо невозможные условия. — Я отдам мать и сына, если вы отдадите мне Земное Царство. — Ты знаешь, что мы не согласимся. — Знаю. Поэтому и предложил. Он ушёл. Переговоры провалились.***
Они пробовали всё. Штурмовали стены — магические барьеры отбрасывали их, становясь сильнее с каждым разом. Проникали через канализацию — Шан Цунг наполнил её ядовитыми испарениями. У Джакса слезились глаза, Соня едва не задохнулась. Действовали через слуг — Шао Кан казнил заподозренных и выставил их головы на воротах. Гэ Чхоль видела их из окна. Использовали магию иллюзий — Шан Цунг развеивал их со смехом и заманивал героев в ловушки. Обращались к союзникам внутри цитадели — их казнили. Или они молчали от страха. Пытались выкрасть Джуна, пока Шао Кан отсутствовал — он никогда не отсутствовал. Или оставлял двойника. Каждая попытка была тщательно спланирована. Каждая проваливалась. Герои не сдавались. Но цена росла. Джакс потерял руку — второй раз. Металлический протез не удалось восстановить, пришлось заменять снова. Соня носила шрамы на лице. Лю Кан выжигал себя огнём, прорываясь сквозь заслоны. Китана разучилась улыбаться. Джейд перестала верить в победу.***
Где-то там, в цитадели, Джун рос. Уже говорил первые слова. Уже пытался ходить. Уже начинал понимать, что мама рядом — но не совсем. Что есть ещё какой-то большой человек, которого надо бояться. Что сны — ненастоящие. Первые два года Шао Кану пришлось позволить малышу и матери спать и есть вместе. Иначе ребёнок протестовал — отказывался спать, отказывался есть. А Гэ Чхоль смотрела в окно на каждый закат и думала: «Может, сегодня? Может, сейчас?» Но сегодня не приходил никто. Иногда она слышала бой — далёкий, громкий. А потом тишину. И знала — очередная попытка провалилась. И плакала. Но не переставала верить. Она слишком мало времени была с Джуном рядом. Прямой саботаж мог плохо кончиться для него. Шао Кан мог что угодно с ним сделать — покалечить, убить, превратить в ревенанта. Она молчала. Выжидала. Ради него.***
Цитадель Шао Кана. Арена для боёв. Третий год. Джун сидел на каменных ступенях, сжавшись в маленький комок. Ему было три года, но он уже понимал слишком много. Внизу, на арене, двое мужчин убивали друг друга. Один — таркатан. Огромный, чешуйчатый, с лезвиями, растущими из предплечий. Второй — человек из захваченного мира, в рваной одежде, с мечом, который был уже поломан. Человек проигрывал. Джун не хотел смотреть. Всё внутри него кричало: закрой глаза, отвернись, убеги. Но он боялся. Боялся отца, который стоял рядом. — Смотри, — сказал Шао Кан. — Не отворачивайся. Джун смотрел. Человек упал. Таркатан наступил ему на грудь, поднял костяное лезвие и опустил. Кровь брызнула во все стороны. У Джуна перехватило дыхание. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, выскочит из груди. Но он не закрыл глаза. Не посмел. — Это жизнь, — сказал Шао Кан, указывая на арену. — Сильный убивает слабого. Тот, кто выживает, получает свободу. Или хотя бы шанс. Джун молчал. Горло сжалось от ужаса. — Ты понял? — Д-да, отец, — выдавил он. Голос дрожал. Но он ответил. Потому что не ответить было страшнее, чем смотреть на смерть. Они возвращались в покои. Шао Кан шёл впереди широкими шагами. Джун едва поспевал за ним. — Ты будешь делать это, — сказал Шао Кан, не оборачиваясь. — Когда вырастешь, ты будешь так же убивать врагов. Твоя сила позволит тебе уничтожать армии. Наводнения, бури, голод — всё, что захочешь. Джун хотел сказать: «Я не хочу». Но слова застряли в горле. — Ты принесёшь Империи процветание, — продолжал Шао Кан. — Сделаешь её сильной. Непобедимой. Такой, какой я её задумал. Он остановился перед дверью в покои Джуна, посмотрел на сына сверху вниз. — Понял? Джун поднял голову. Его жёлтые глаза — такие же, как у матери — были полны слёз. Он не плакал при отце — боялся. Но погода выдавала его с головой. Пошёл лёгкий снег. Холод страха. — Да, отец, — сказал он. Шао Кан кивнул и ушёл. Джун зашёл в комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Только тогда он заплакал.***
Ночью. Джун лежал в кровати, свернувшись калачиком, и не мог уснуть. Перед глазами стояла картина — распоротый живот, глаза, смотрящие в пустоту, кровь, текущая по ступеням. — Мама, — прошептал он в подушку. — Мама, мне страшно. Мама была далеко. В других покоях. Запертая. В цепях. Он знал это. Потому что когда-то его водили к ней, и он видел цепи. И её слёзы. Потом отец перестал водить. — Она спит, — сказал Шао Кан. — Не буди её. Джун не верил. Но спорить не стал. Он никогда не спорил с отцом. Никогда. Даже когда был маленьким и не умел говорить, он молчал. Потому что тишина была безопаснее. Потому что понял — он пленник. И матери будет плохо, если он будет капризничать. Дверь открылась беззвучно. Шан Цунг вошёл в комнату, подошёл к кровати, наклонился над мальчиком. — Не спишь, принц? — прошептал он. — Нет, — тихо ответил Джун. — Боишься? Джун молчал. Сказать правду? А если Шан Цунг скажет отцу? А если отцу не нравится, что сын боится? — Нет, — сказал он. Шан Цунг улыбнулся. Он знал, что мальчик врёт. Но ему нравилась ложь — она означала, что мальчик учится выживать. — Я помогу тебе уснуть, — сказал колдун, доставая флакон. — И тебе приснятся хорошие сны. Джун хотел отказаться. Но не посмел. Закрыл глаза и вдохнул зелёный дым. Ему снилась мама. Она улыбалась глазами, гладила по голове, говорила что-то ласковое. Они сидели на траве под солнцем, и он ел яблоко — сладкое, сочное, настоящее. — Я люблю тебя, малыш, — говорила мама. Джун улыбался во сне. Но где-то очень глубоко, там, куда сон не мог добраться, он знал: это неправда. Мама в цепях. Арена настоящая. Кровь — тоже. И он не знал, чему верить. Снам, где мама улыбается? Или отцу, который говорит, что он должен убивать? Или себе — тому маленькому, испуганному «я», которое хочет просто спрятаться и никогда не выходить? Джун всхлипнул во сне. Шан Цунг, стоявший у кровати, довольно кивнул. — Спи, принц, — прошептал он. — Спи. Завтра будет новый день. И новые уроки. Он вышел. Джун обнимал подушку, прижимал её к груди и думал, что это мама.
