Мортал Комбат: Наследие Бури

Цитадель Шао Кана. Возраст: 4 года. Утро.       Джун открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Серый камень. Ни облаков, ни солнца, ни мамы. Только камень.       Он сел. Ноги коснулись холодного пола. Умылся ледяной водой. Оделся. Завтракал один.       В дверь постучали. — Принц, вас ждут на тренировку. Джун вздохнул и вышел в коридор.       Рейко был его тренером — его отец приставил к Джуну несколько месяцев назад. Высокий, жилистый, с холодными глазами и голосом, который не терпел возражений. — Сегодня будем учиться блокировать удары, — сказал он, когда Джун вышел на площадку.       Джун кивнул.       Они начали. Рейко атаковал — не сильно, но больно. Деревянный меч оставлял синяки на руках, на плечах, на бёдрах. — Выше блокируй! — командовал Рейко. — Ниже! Быстрее!       Джун старался. Но он уставал быстро — ему было четыре года. Руки дрожали, дыхание сбивалось. — Не останавливайся! — Рейко ударил сильнее, и деревянный меч вылетел из рук Джуна. — Опять. Подними и продолжай.       Джун поднял меч. Продолжал.       Он не верил Рейко. Что-то в его глазах было не так — слишком холодно, слишком расчётливо. Иногда, когда Рейко думал, что Джун не смотрит, он улыбался — не по-доброму, а так, будто видел что-то, о чём мальчик не догадывался.       Джун не знал, чего хочет воин Шао Кана. Но знал, что доверять ему нельзя.       Никому нельзя.       После занятий с Рейко Джун шёл в свою комнату. Иногда по коридору он встречал Милину.       Она была старше, выше, сильнее. И странная — у неё были жёлтые глаза, почти как у матери, но холоднее. Она улыбалась глазами Джуну, когда никто не видел. Лицо без маски она не показывала никогда. Джуну сначала это показалось ассоциацией с мамой, но Милина была не слишком-то и доброй. Мальчик видел картины, где изображались Китана, Шао Кан и... Она. Две женщины были похожи. Шан Цунг говорил, что Милина - клон Китаны, но ниндзя в розовом отрицала это. Шан Цунгу было даже весело над ней так издеваться. Джун же в свою очередь не относился к Милине по-особенному. Она не внушала доверия. И неважно, клон она или настоящая. — Привет, принц, — говорила она. — Как тренировка? — Нормально, — отвечал Джун. — Не унывай. Рейко просто строгий. Он хочет, чтобы ты стал сильным.       Джун кивал. Но знал, что Милина врёт.       Она была «другом» Рейко. Они часто стояли в стороне, перешёптывались, смотрели на Джуна. Иногда, когда думали, что он не видит, Милина дотрагивалась до меча или до амулета на шее — и Джун замечал, что её "улыбка" менялась.       Становилась хищной.       Он не знал, чего они хотят. Но знал, что ничего хорошего.       Он проходил мимо, опустив голову, и надеялся, что сегодня они не последуют за ним.       ВЕЧЕР.       Отец редко ужинал с Джуном. Обычно мальчик ел один.       Но иногда, когда Шао Кан уезжал по делам, в комнату заходил Шан Цунг. — Принц, — говорил он, улыбаясь. — Как прошёл день? — Нормально, — отвечал Джун.       Шан Цунг садился рядом, смотрел, как мальчик ест. Иногда придвигал чашку с молоком ближе или гладил по голове. — Ты устал, — говорил он. — Рейко слишком суров. Хочешь, я поговорю с твоим отцом? — Нет, — быстро отвечал Джун. — Всё хорошо.       Он не верил Шан Цунгу. Колдун был слишком ласков, слишком заботлив, слишком... правильным. Джун видел, как тот же человек разговаривал со слугами — ледяным тоном, от которого у людей подкашивались ноги. — Ты мне веришь? — спросил однажды Шан Цунг, наклонившись к мальчику. — Да, — ответил Джун. Потому что нельзя было сказать «нет». — Хороший мальчик, — колдун улыбнулся и вышел.       Джун остался один. Он не верил «доброму деду». Но деваться было некуда.       Он просто ждал, когда этот вечер кончится.       НОЧЬ.       Джун боялся засыпать.       Потому что во сне всегда кто-то был.       Иногда Рейко — он стоял в углу и смотрел, не говоря ни слова. Иногда Милина — она шептала что-то на ухо, но слов нельзя было разобрать. Иногда Шан Цунг — он наклонялся над кроватью и дул в лицо зелёным дымом, заставляя видеть то, что не должен. — Ты станешь сильным, — говорил Шан Цунг во сне. — Ты будешь править. Ты будешь моим...       Джун просыпался в слезах.       Он не знал, что эти сны — не случайность. Не знал, что Шан Цунг управляет ими, подчиняя его волю. Он знал только, что боится. Боится отца, который требует силы. Боится Рейко, который учит убивать. Боится Милины, которая смотрит как на добычу. Боится Шан Цунга, который притворяется добрым.

Он боится всех.

И не верит никому.

РАССВЕТ       Джун открыл глаза. Серый камень. Ни облаков, ни солнца, ни мамы. Он сел на кровати, обнял колени и подумал: «Ещё один день».       В дверь постучали. — Принц, вас ждёт Рейко.       Джун встал. Умылся. Оделся. Он не знал, сколько ещё дней продлится это. Не знал, сможет ли когда-нибудь доверять тем, кто рядом. Не знал, выживет ли.       Он знал только одно: нельзя показывать страх.

Никогда.

      Он открыл дверь и вышел в коридор.

***

Вечер.       Факелы горели тускло. Джун сидел на кровати, что-то рисовал, смотря в книгу из библиотеки. Он уже умеет читать. Принц ведь должен это уметь уже чуть ли не с пеленок. Ускоренный курс по чтению был жестким, но оно того стоило. Джун мог теперь хоть и по слогам, но читать и понимать прочитанное.       Каждый раз, когда он слышал шаги, он вздрагивал, пряча листки бумаги под одеяло. Он был настороже.       Отец сказал: «Сегодня придёт колдун».       Джун не спрашивал зачем. Он уже не задавал вопросов. Вопросы были опасны. Вопросы приводили к тому, что отец хмурился, а когда отец хмурился — все в цитадели замирали.       Дверь открылась. Джун спрятал листы бумаги и книгу под одеяло. На всякий случай, чтобы старик не пристал к нему с вопросами. — Принц, — Шан Цунг вошёл, улыбаясь своей вечной, маслянистой улыбкой. — Ты готов?       Джун не знал, к чему готовиться. Но кивнул. Потому что не кивать было нельзя.       Колдун подошёл ближе, достал из рукава маленький флакон. Внутри переливалась зелёная жидкость — такая же, как та, что он давал мальчику по ночам. — Это не больно, — сказал Шан Цунг. — Но поможет тебе стать спокойнее.       Джун смотрел на флакон. Он не верил колдуну. Никогда не верил. Но что он мог сделать? Крикнуть? Позвать маму? Мама была в цепях. Убежать? Некуда.       Он закрыл глаза.       Шан Цунг открыл флакон. Зелёный дым потянулся к лицу Джуна, проник в ноздри, в горло, в грудь. Мальчик закашлялся, но колдун держал его голову, не давая отвернуться. — Дыши, принц, — шептал он. — Дыши. Так надо.       Джун дышал.       Голова закружилась. Страх, который жил в нём всегда, начал... тускнеть. Не уходить — просто становиться дальше, как будто между ним и миром выросла стена. — Хорошо, — сказал Шан Цунг, убирая флакон. — Теперь ты не будешь бояться. — Я... всё равно боюсь, — прошептал Джун. — Немного. Но ты больше не вызовешь бурю. Твой страх останется внутри. Никто его не увидит. Отец твой говорит, что пора прекратить морозить города и деревни. Нужно вернуть солнце, или хотя бы теплую погоду.       Колдун погладил мальчика по голове — холодной, сухой рукой. — Никто, — повторил он. — Даже твой отец не увидит этого страха.       Джун опустил голову. Он чувствовал странную пустоту внутри — будто что-то важное вынули и спрятали. — Это надолго? — спросил он. — Навсегда, — ответил Шан Цунг. — Или пока твой отец не решит иначе. Не решит, что нужно бороться с жарой, если она вообще настанет.       Он вышел.       Джун остался один.       За окном бушевала буря — последняя, вызванная его страхом. Постепенно она стихала, тучи расходились, дождь прекращался. — Я не хочу, — прошептал Джун в пустоту. — Я не хочу быть спокойным. Я хочу бояться. Я хочу маму.       Никто не ответил.

***

      Где-то за толстыми стенами Гэ Чхоль прижималась лбом к холодному камню и чувствовала, как сын затихает. Не успокаивается — затихает. Как будто его закрыли в коробку. — Джун-а, — позвала она. — Сынок...       Он не слышал.       Ее иногда подкармливали молниями, давали получить энергию, чтобы она не умерла в цепях. Шао Кан хотел сломить её волю, заставить подчиниться, чтобы она хотела больше, а больше можно будет получить только, если она будет воевать на его стороне. Однако Гэ Чхоль вовсе не собиралась этого делать. Она не просила больше энергии, чем давали. Шао Кан решил пока держать её на энергетической диете.       Прошло уже четыре года, и Гэ Чхоль по-прежнему отказывалась подчиняться. Тирана это раздражало, и он так и продолжал мучить голодом ее.       Гэ Чхоль была скорее жива, чем мертва. Но помнила про сына. Это давало ей силы не упасть духом.

***

Цитадель Шао Кана. Разные места. Разное время. Возраст Джуна: от трех до четырех лет.       Джун научился читать отца по мелочам.       По тому, как тот входит в комнату. По тому, как ставит молот у двери. По тому, как сжимает кулаки, когда недоволен.       Иногда Шао Кан заходил просто посмотреть. Молча. Стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел. Джун замирал, боясь пошевелиться. Если он делал что-то не так — отец наказывал. Если он не делал ничего — отец иногда наказывал тоже. Просто потому что был в плохом настроении.       Джун не знал, чего ждать. Он просто боялся.

Всегда.

***

      Однажды — Джуну было четыре — он заплакал при отце.       Не специально, просто не сдержался. Слёзы потекли сами, когда Шао Кан сказал, что больше он не увидит мать. Совсем. Стирать память Шао Кан Джуну не стал - так он сломает сына полностью, и мальчик будет бояться даже думать о том, чтобы восстать против него. — Прекрати, — сказал отец.       Джун попытался. Не получилось. — Я сказал — прекрати!       Шао Кан ударил его. Не сильно — для него. Для Джуна это было как удар молота. Он упал на пол, ударился головой, зажмурился от боли. Слёзы потекли сильнее. — Ты слаб, — сказал Шао Кан.       Он вышел, оставив сына на холодном каменном полу.       Джун лежал, свернувшись калачиком, и плакал, пока не кончились слёзы. Потом поднялся, вытер лицо и пошёл умываться.       Он больше никогда не плакал при отце.       Рейко учил его драться. Но настоящим учителем был Шао Кан.       Он приходил на тренировки редко — раз в неделю, иногда реже. Но каждый его приход был для Джуна испытанием. — Защищайся, — говорил отец, и наносил удар.       Джун защищался логтями. Удар был такой силы, что руки немели от боли. — Слабак, — говорил Шао Кан. — Ещё раз.       Снова. Снова. Снова.       Когда у Джуна разбивались костяшки в кровь, отец бросал ему тряпку. — Залечи сам. В бою некому будет тебя лечить.       Джуну приходилось самому понимать, как перевязать раны максимально эффективно и без ещё большего вреда. Молча. Не плача, когда Джун мог по незнанию узлами передавить себе вены и артерии, а потом не мог распутать узел. Приходилось искать способы устранения таких неудобств. Ножи, иногда огонь, когда Шао Кан не давал Джуну использовать более безопасный способ. Тогда Джун обжигался. Отец требовал от него найти способ нейтрализовать ожоги. Джун не сразу понял. Тогда Шао Кан намекал на холодную воду, и мальчик, наконец, сообразил. И так далее, далее и далее. Отец хотел, чтобы его сын всегда знал, как выйти из той или иной ситуации.

***

      Самым страшным были бои.       Не те, где он смотрел. Те, где он участвовал.       Шао Кан ставил его против взрослых. Не насмерть — пока. Джун не мог никого убить. Но больно ему было. Очень больно. — Дерись, — говорил отец. — Или умрёшь.       Джун дрался. Он был маленьким, слабым, неумелым. Противники били его, сбивали с ног, втаптывали в землю. Но он вставал.       Не потому что хотел. Потому что боялся отца больше, чем противника. — Хорошо, — сказал однажды Шао Кан после того, как Джун, разбитый и истекающий кровью, поднялся в десятый раз. — В тебе есть что-то.       Для отца это было похвалой. Для Джуна — очередным напоминанием, что он должен страдать, чтобы быть достойным.       По этим причинам хрупкое тельце Джуна каждый раз покрывалось новым увечьем: раной, что образовывали шрамы, ожоги, ушибы, даже сломанное ребро, которое залечивал Шан Цунг магией.

***

      По ночам, когда никто не видел, Джун сидел на кровати, прижав колени к груди, и думал.       Он думал о маме. О том, как она пахла грозой. О её руках, которые гладили его по голове. О её голосе, который шептал: «Ты хороший, ты мой хороший».       Он думал о побеге.       Как убежать из цитадели? Как найти маму? Как увести её отсюда, чтобы отец не нашёл?       Он не знал. Он был маленьким, слабым, и слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто перечит Шао Кану.       Джун ложился, закрывал глаза и старался не плакать.

Плакать было страшно.

Отец мог услышать.

***

Комната Джуна. Поздний вечер.       Джун сидел на кровати, сжавшись в маленький комок. Зелёный дым давно рассеялся, но странная пустота внутри осталась. Страх никуда не делся — он просто спрятался, затаился, стал тише.       Шан Цунг не уходил. Он стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел на стихающую бурю. — Колдун... — голос мальчика был тихим, почти шёпотом. — Да, принц?       Джун помолчал. Слова давались тяжело. Спрашивать было опасно. Просить — тем более. Однако Джун не мог уже. Он видел, что подчинённые Шао Кана так или иначе не слишком любят его.

***

Несколько дней назад.       Джун шёл по коридору, возвращаясь от учителя. День был как день — уроки, тишина, страх. Он уже привык. Научился не вздрагивать от каждого шороха. Почти.       У поворота он услышал голоса.       Не просто голоса — голос отца.       Джун замер. Сердце заколотилось быстрее. Он знал, что надо уйти, спрятаться, не лезть туда, где отец. Но ноги не слушались. А голос Шао Кана гремел из-за угла: — Вы оба — ничтожества!       Джун осторожно выглянул.       Отец стоял в центре тронного зала, скрестив руки на груди. Перед ним, опустив головы, стояли Рейко и Милина. Они выглядели маленькими. Беззащитными.       Шао Кан говорил — громко, зло, с тем холодным презрением, от которого у Джуна подкашивались колени. — Я дал вам лучших солдат. Лучшее оружие. Лучшие возможности. А вы? Вы провалили операцию! Враг ушёл! Снова! — Повелитель, — начал Рейко, — мы сделали всё, что могли. Они использовали магию, о которой мы не знали... — Вы должны были знать! — рявкнул Шао Кан. — Вы должны были предусмотреть! Вы мои лучшие бойцы. И вы подвели меня.       Он шагнул к Рейко. Тот не отступил — но Джун увидел, как напряглись его плечи. Как пальцы сжались в кулаки. Как он пытается не показывать страх. — Ещё одна ошибка, — сказал Шао Кан, — и вы займёте место на арене. В качестве развлечения.       Он отвернулся. — Пошли вон.       Рейко и Милина поклонились — низко, как учили — и быстро вышли из зала. Джун отскочил за угол, прячась.       Они прошли мимо, не заметив его.       Но он видел их лица.       Рейко шёл быстро, сжав челюсть. Его глаза были пустыми. Пустыми от боли, которую нельзя показать.       Милина шла чуть позади. Когда они свернули в пустой коридор, она остановилась, прислонилась к стене и выдохнула — тяжело, сдавленно. — Ненавижу его, — прошептала она. — Тише, — сказал Рейко, оглядываясь. — Услышит. — И что? Убьёт? Может, так даже лучше.       Рейко ничего не ответил. Он просто стоял, глядя в пол.       Джун смотрел на них из-за угла. Он не хотел подслушивать — но не мог уйти. Не мог оторвать взгляд.       Рядом с ними Джуну было страшно. Рейко бил его на тренировках, не жалея. Милина смотрела как на добычу. Они не были добрыми. Не были друзьями.       Но сейчас Джун видел: они страдают. Как он. Как мама. Как те пленные на арене, которых заставляют убивать друг друга. — Почему ты не уйдёшь? — спросила Милина. — Куда? — ответил Рейко. — Он найдёт. Всегда находит. — Можно попробовать. — Можно попробовать умереть. Или... Ещё хуже.       Они замолчали.       Джун отвернулся и тихо пошёл в свою комнату.

***

Пару дней назад.       Джун возвращался с тренировки. Руки болели, колени были сбиты, но он привык. Не плакал. Не жаловался. Просто шёл.       В конце коридора он увидел Шан Цунга.       Колдун стоял перед дверью в покои отца. Не входил. Не стучал. Просто стоял, опустив голову, и ждал.       Джун замер за углом. Он знал, что подглядывать нельзя. Но что-то заставило его остаться. Может, тишина. Может, поза колдуна — не привычно прямая, а сгорбленная, будто он несёт на плечах тяжесть, которую не может сбросить. — Заходи, — раздался из-за двери голос Шао Кана.       Шан Цунг вздрогнул.       Джун видел это. Колдун вздрогнул — едва заметно, но мальчик заметил. Потому что сам вздрагивал так каждый раз, когда слышал отца.       Шан Цунг выпрямился, поправил рукава и вошёл.       Дверь закрылась. Джун не должен был подходить. Знал. Но подошёл. Голос Шао Кана был спокойным — ледяным, расчётливым, безжалостным. — Ты не справился с заданием. — Повелитель, — голос Шан Цунга звучал ровно, но в нём было что-то... прижатое. — Рейко и Милина... — Я говорю не о них. Я говорю о тебе. Ты должен был найти способ контролировать его силу полностью. Ты не нашёл. Мои владения все еще не высохли после дождей моего сына! — Я работаю над этим, Повелитель. Мальчик сложный... — Мальчик — мой сын. И ты будешь делать то, что я приказываю. Или займёшь его место в тренировочных боях. В качестве мишени. Ты понял? — Да, Повелитель. — Тогда иди.       Дверь открылась. Шан Цунг вышел. Его лицо было спокойным — как всегда. Но Джун заметил: пальцы, сжимающие рукава, дрожат. Он никогда не видел колдуна таким.       Шан Цунг свернул за угол — в тот самый пустой коридор, где они иногда встречались. Где не было слуг, стражников, чужих глаз.       Джун последовал за ним — тихо, как умел.       Колдун остановился у стены. Прислонился к ней спиной. Закрыл глаза.       И выдохнул.       Не глубокий вздох облегчения — дрожащий, сдавленный выдох человека, который только что понял, что ещё немного — и его бы убили. — Ненавижу, — прошептал Шан Цунг. — Ненавижу его. Ненавижу эту клетку. Ненавижу себя за то, что боюсь.       Он ударил кулаком по стене — тихо, без магии, просто костяшками. Больно. — Ничтожество, — сказал он себе. — Ты — ничтожество. Слуга тирана. Игрушка. Пёс.       Джун замер за углом.       Он слышал ненависть в голосе колдуна. Ту же ненависть, что жила в его собственном сердце. — Когда это кончится? — прошептал Шан Цунг, глядя в потолок. — Когда?       Он стоял так долго — минуту, две, пять. Джун не уходил. Не мог. Потом колдун выпрямился. Поправил одежду. Провёл рукой по лицу, стирая ярость.       И пошёл по коридору — прямо, спокойно, как ни в чём не бывало. Мимо угла, за которым прятался Джун. Не заметил.       Джун смотрел ему вслед и думал. Колдун боится отца. Колдун ненавидит отца. Колдун — такой же пленник, как мама. Как он сам.       Просто его клетка — из золота, а ошейник — невидимый.       Джун не верил Шан Цунгу. Но теперь он знал: колдун тоже страдает. И, может быть, поэтому он помогает. Не из доброты. Из ненависти.       Ночью Джун лежал в кровати и смотрел в потолок.       Он думал о колдуне, который стоял перед дверью отца и дрожал. О его шепоте: «Ненавижу». О его ударе по стене. «Он боится, — думал Джун. — Так же, как я. Так же, как мама. Так же, как все».       Теперь он знал одно: колдун — не хозяин своей судьбы. Он — такая же пешка. Просто опытнее.       Джун закрыл глаза.

***

      Мальчик вспоминал это с горечью. Может, то, что эти три человека жестоки и холодны к другим, потому что отец отрывается на них, а они отрываются на горничных, солдатах и других слугах? Может, с ними можно договориться? — Я... я хочу к маме, — сказал он.       Шан Цунг медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Любопытство? — К маме? — переспросил он. — Я думал, что ты не помнишь её. — Я помню маму, — ответил Джун, и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то, кроме страха. Твёрдость. — Её голос. Её руки. Она... она пахла грозой.       Шан Цунг смотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Твоему отцу это не понравится, — сказал он наконец. — Ты знаешь.       Джун опустил голову. Знал. — Но я... — колдун сделал паузу, и мальчик поднял глаза. — Не скажу. — Вы... не скажете? — в голосе Джуна прозвучала робкая, испуганная надежда. — Не скажу, принц. Более того...       Шан Цунг подошёл ближе, присел на край кровати, оказавшись с мальчиком на одном уровне. Его голос стал тише, доверительнее. — Я могу тебя водить к ней.       Джун замер. — Но это только между нами, — продолжал колдун. — Никто не должен знать. Ни твой отец. Ни слуги. Никто. — Вы... правда сделаете это? — Джун не верил своим ушам. Он смотрел на Шан Цунга широко раскрытыми глазами, и в них впервые за долгое время не было страха. — Конечно, — улыбнулся колдун. — Можем ночью сходить к ней. Все спят. Никто не увидит.       Джун хотел заплакать — от облегчения, от неожиданной радости. Но сдержался. Нельзя плакать. Вдруг колдун передумает? — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо... — Не благодари, принц. — Шан Цунг поднялся, поправил рукав. — Я делаю это для тебя. Потому что ты заслуживаешь видеть мать. Даже если твой отец думает иначе. Может, так, наконец-то солнце появится над цитаделью? Ты ведь будешь рад этому, и тепло откликнется на это.       Он направился к двери. — Спи сегодня хорошо, — сказал он, обернувшись. — А завтра ночью... мы навестим твою мать.       Дверь закрылась. Джун сидел на кровати, сжимая одеяло дрожащими руками. Внутри боролись два чувства — надежда и сомнение.       Мама. Он увидит маму. Но колдун... можно ли ему верить? Он враг. Все знают, что он враг. Но он обещал. Он сказал «только между нами». Он не сказал отцу. И какой вообще ему смысл сдавать Джуна Шао Кану?       Джун лёг, свернулся калачиком и закрыл глаза. Он не знал, правильно ли поступает, веря Шан Цунгу. Но он так хотел увидеть маму, что был готов рискнуть.

Завтра ночью.

Он будет ждать.

***

Лагерь сопротивления. Земное Царство. Вечер. Несколько дней назад.       Лю Кан вошёл в шатёр, где собрались командиры, и сразу почувствовал напряжение. Соня стояла у карты, сжав кулаки. Джакс сидел, положив металлические руки на стол. Китана смотрела в пол. Джейд молчала. — Он снова это сделал, — сказала Сонья. — Наводнение в прибрежных городах. Тысячи погибших. — Это не он, — ответил Лю Кан. — А кто? Шао Кан? Шан Цунг? Они просто используют его. Но убивает он.       Джакс поднял голову. — Она права. Я понимаю, что мальчик не виноват. Но наши люди гибнут. Солдаты отказываются идти в бой, когда над ними собираются тучи. Они боятся. С силой природы не совладать. — Они боятся ребёнка, — горько усмехнулась Соня. — Они боятся того, что они не могут контролировать, — поправил Лю Кан.       Он подошёл к карте. Там, где ещё вчера был мирный город, теперь краснел значок — уничтожен. Шао Кан решил точечно терроризировать Земное Царство такими нападениями. Но, к несчастью для него, героям Земли удалось сбежать и не погибнуть. — Рейден говорил с ними? — спросил он. — Рейден успокаивает всех, кого может, — ответила Китана. — Но его голос — всего лишь голос. Люди хотят действий. Они хотят, чтобы мы остановили мальчика. — Они хотят убить его, — тихо сказал Лю Кан.       В шатре воцарилась тишина. — Некоторые — да, — наконец ответила Сонья. — Не все. Но многие.       Лю Кан закрыл глаза. — Он не враг. Он — жертва. — Мы знаем, — сказала Китана. — Но знаем ли мы, как его спасти?       Никто не ответил.

***

      После совещания Лю Кан нашёл Рейдена на скале у края лагеря. Бог Грома стоял, глядя на закат — красный, тревожный, как кровь. — Они боятся, — сказал Лю Кан, подходя. — Знаю. — Они ненавидят его. — Знаю.       Лю Кан встал рядом. — Что мы делаем не так?       Рейден повернулся к нему. В его глазах была усталость — не физическая, другая. Усталость того, кто слишком долго несёт груз, который нельзя разделить. — Мы пытаемся спасти мальчика, которого почти никто не хочет спасать, — сказал он. — Мы пытаемся объяснить людям, что ребёнок, убивающий их семьи, — сам жертва. И мы проигрываем эту битву. — Но не войну, — сказал Лю Кан. — Пока нет.       Рейден отвернулся. — Я чувствую его, — тихо сказал Лю Кан. — Джуна.       Рейден посмотрел на него. — Как? — Не знаю. Просто... чувствую. Ему плохо. Он боится. Он один.       Лю Кан сжал кулаки. — Он там, в цитадели, и никто не может ему помочь. А мы здесь обсуждаем, как его остановить. Не спасти — остановить.       Рейден молчал. — Он мой брат, — сказал Лю Кан. — Не по крови. Но он мой брат. И я не брошу его. — Я знаю, — ответил Рейден. — Поэтому я прошу тебя быть терпеливым. Мы найдём способ. Но не сейчас. — Когда?       Ответа не было. Лю Кан посмотрел на закат. Красный, тревожный, как кровь. — Он ждёт нас, — сказал он. — Я чувствую. Он там, в темноте, и ждёт, что кто-то придёт. — Мы придём, — сказал Рейден. — Обещаю.       Лю Кан кивнул и ушёл. Рейден остался один, глядя на горизонт, где за горами, за лесами, за морями стояла цитадель Шао Кана.