Тайна наследника

Maybach замер на гранитном кругу перед парадным входом. Особняк семьи Ромарис в Нью Йорке был огромен . Слишком молчал, но не пустовал. Маттиа вышел из машины, резким жестом оставив охрану снаружи, и поднялся по ступеням. Прежде чем он дотронулся до массивной дубовой двери, она отворилась. В прохладной полутьме прихожей его встретил Итан. Лицо дяди было напряжённым, глаза — острыми, как скальпель. — Он в кабинете. Ждёт, — без предисловий начал Итан, понизив голос. — Последний контракт с ирландцами ему не понравился. Совсем. Он не в духе, Маттиа. Сильно не в духе. Лучше не зли его — потом лупить будут меня за то, что не доглядел. А тебе, поверь, тоже не поздоровится. В голосе Итана не было привычной отеческой строгости, а только суровая практичность солдата, предупреждающего товарища о мине. Маттиа кивнул, сжав челюсти. Он двинулся по коридору к отцовскому кабинету, но путь ему преградила лёгкая, знакомая с детства тень. — Маттиа. Лавиния Ромарис стояла в арочном проёме гостиной. Утренний свет из высоких окон серебрил её тёмно-каштановые волосы, уложенные в безупречную, но простую прическу. На ней было платье цвета слоновой кости, и она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой на фоне мрачной дубовой панели. Лавиния Ромарис была самой сильной женщиной, которую он знал. Она пережила столько боли и потерь, что этого хватило бы, чтобы сломать десяток людей. Но она не сломалась. Она стала потрясающей матерью, островком безусловной любви в океане суровой реальности их мира. Именно она показала ему, что такое тепло, воспитала в нём и сохранила ту частичку света, которую не смогли выжечь ни холод отца, ни жёсткие уроки дяди Итана. Он знал что его рождение было чудом, Карл рассказывал что у мамы была бесплодность но все же Бог решил подарить ей ребенка за все испытания и боль которую она пережила. Маттиа смутно помнил себя маленьким, гиперактивным мальчишкой, от которого мама сильно утомлялась, но всегда, всегда улыбалась ему, находя силы для игр и сказок на своём певучем английском. Отец тоже проводил с ним время, пусть и меньше. Маленький Маттиа видел, как Лазарь требовал внимания матери, поглощал его целиком, как черная дыра, и она, разрываясь между мужем и сыном, всегда находила в себе силы для обоих. Дядя Карл как-то проговорился, рассказывая байки за бокалом виски. Когда Лавиния вошла в мир Лазаря, став его женой и частью криминальной вселенной, её похищали, ей угрожали, её пытались сломать. Она пережила и физическую, и моральную боль, о которой не говорила никогда. Но справилась. Для Маттиа она была и оставалась примером, который он боготворил и перед которым испытывал тихое, почти святое благоговение. Терпеть характер Лазаря было нечеловечески тяжело, а она не просто терпела — она выстояла. Сейчас её прекрасное, аристократичное лицо было бледным, а в светлых глазах читалась бездонная тревога. — Он… он получил сегодня утром какой-то отчёт, — тихо сказала она, кладя прохладную ладонь на его руку. Её прикосновение, как всегда, действовало успокаивающе. — Будь осторожен, милый. Не перечь ему сегодня. Пообещай мне. — Я всегда осторожен с ним, мама, — хрипло ответил Маттиа, покрывая её руку своей. Он видел усталость в уголках её глаз, ту самую усталость, которую он помнил с детства. Усталость от постоянного напряжения, от жизни на краю вулкана. — Нет, не всегда, — она печально улыбнулась. — Ты всё больше на него похож. И в упрямстве тоже. Иди. Не заставляй его ждать дольше. Она отпустила его руку, и Маттиа, сделав глубокий вдох, направился к тяжёлым дверям кабинета. Предчувствие свинцовой тяжестью давило на плечи. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Воздух в кабинете был густым от запаха дорогой сигары, старой бумаги и ледяного, неконтролируемого гнева. Лазарь Ромарис не сидел за своим массивным столом. Он стоял у огромного панорамного окна, спиной к комнате, глядя на территорию вокруг дома. Его мощная, чуть скованная в плечах фигура была воплощением сдержанной силы. На столе перед пустым креслом лежала развёрнутая папка, а рядом — опрокинутый стакан для виски, пятно от которого впиталось в полировку дорогого материала стола. — Ты заставил меня ждать, — произнёс Лазарь, не оборачиваясь. Его голос был низким, ровным и от этого ещё более опасным. — Я приехал как можно быстрее,дороги в Нью-Йорке никто не отменял. Да и голова с утра не сахарная, — отрезал Маттиа, нарочито откровенно. Он не стал приукрашивать. Пусть знает. — «Как можно быстрее» после ночи в том цирке — Лазарь медленно повернулся. Его глаза, цветом тьмы , были лишены всякой теплоты. В них бушевала та самая чёрная ярость, о которой предупреждал Итан. — Твоя «быстрота» стоит мне миллионов, мальчик. — Я не делаю ничего, чего не делал бы ты в мои годы, — парировал Маттиа, глядя отцу прямо в глаза. Дерзость лилась из него, как лава. — Разве что стреляю точнее, по словам дяди Итана. Лазарь коротким, резким жестом указал на папку. — Контракт с ирландцами. Кто дал тебе право менять пункты о логистике? Кто позволил тебе проявить «инициативу» и пообещать то, что мы не можем контролировать? — Я дал себе право, — грубо оборвал его Маттиа. Упрямство, твердое и глупое, встало костью в горле. — Старые маршруты просели. Полиция там теперь как у себя дома. Моя схема надёжнее. — Новая схема проходит через доки, которые на два месяца уже под колпаком у федералов! — голос Лазаря взорвался, заглушая его. Он ударил кулаком по столу, и папка подпрыгнула. — Ирландцы это знали! Они тебя подставили, как последнего идиота! Они смеялись, подписывая эту бумагу! Ты показал им нашу слабость! Нашу глупость! Лазарь шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его ярость была физически ощутима, как жар от открытой топки. — Ты думаешь, ты играешь в бизнес? В большого мальчика? Ты играешь с жизнями людей, которые зависят от решений, принятых в этой комнате! Из-за твоего тщеславия, из-за желания доказать что-то, мы теперь должны либо воевать с ирландцами, либо платить им отступные, теряя лицо! Ты знаешь, что значит для нас потерять лицо? Маттиа стоял, сжав кулаки. Унижение жгло изнутри. Он видел логику отца, видел свою ошибку, и от этого было только горше. Он хотел помочь, хотел быть полезным, а снова оказался мальчишкой, наломавшим дров. — Я хотел улучшить… — Молчи! — прошипел Лазарь. Внезапно, ярость в его глазах сменилась чем-то более тяжёлым — леденящим разочарованием. Он отвернулся, взглянув в окно, где на аллеях безупречно работали садовники, живущие в своём простом, понятном мире. — Я не для того строил всё это, чтобы мою империю разваливал собственный сын из-за детских амбиций. Итан уже улаживает последствия. Твоя «сделка» аннулирована. Ценой, которая намного выше, чем если бы ты с самого начала сделал всё как надо. Он снова посмотрел на Маттиа, и теперь в его взгляде была только усталость титана. — Убирайся. На неделю ты не выходишь из особняка. Никаких клубов, никаких «встреч». Будешь здесь, под присмотром. Маттиа стоял перед отцом, сжав кулаки за спиной. Унижение жгло изнутри, но ещё сильнее горела уверенность та самая, слепая и юношеская. Его контракт с ирландцами был бы успешным. Он всё продумал, взвесил риски. Новые маршруты были логичны. Но отец, как обычно, не доверял ему. Никогда не доверял. Лазарь видел в любом изменении не потенциал, а угрозу своему абсолютному контролю, усматривал в инициативе сына не рост, а непокорность. Внутри Маттиа что-то сжималось в холодный, знакомый ком. Это чувство приходило из детства. Обычно, когда он «вляпывался» в чем-то, что Лазарь считал непростительным, всё следовало чёткому, ужасающему сценарию. Отец мог не кричать. Он мог схватить его, уже не ребёнка, а подростка, за шкирку, и, не обращая внимания на попытки вырваться, влачить по паркету, потом по каменным ступеням в подвал. Там было холодно, пахло сыростью и кровью . Там и происходило «воспитание». С годами физическая боль стала приходить реже — Лазарь перешел на другие методы. Но её призрак всегда витал в воздухе их столкновений. И странное дело — теперь, когда он вырос, мысленная память об той боли беспокоила куда меньше, чем вот это — всесокрушающая моральная тяжесть отцовского разочарования и презрения. Оно ранило глубже, заставляя чувствовать себя не просто провинившимся, а ничтожным, вечно ошибающимся ребёнком в теле взрослого мужчины. В коридоре его снова ждала мать. Она не спрашивала ни о чём. Она просто подошла и обняла его, крепко, по-матерински. В её объятиях было то самое убежище, которое не смог разрушить даже Лазарь. — Всё наладится, — прошептала она ему в плечо. — Ты сильный. Как и он. Просто дай ему время остыть. Маттиа обнял её в ответ, чувствуя, как комок в горле медленно рассасывается. Он отпустил мать которая проводила его взглядом и ушел в свою комнату.Он ненавидел отца. Он не мог сказать, что ненавидит его настолько, что хотел бы его смерти нет, глубоко в душе у него была к нему сыновья любовь. Мама говорила ему, что его жизнь была очень тяжелой, особенно юность и детство. Она не вдавалась в подробности, а дядя Карл и Итан всегда молчали. Это было то, что нельзя было трогать. Он вырос в этой среде. Единственная отцовская любовь, которую, возможно, Лазарь проявлял или, возможно, это сам Маттиа, будучи ребёнком, мог себе что-то придумать, но отец, когда ему было, кажется, шесть или пять он точно не помнит, брал его на руки и рассказывал ему, как правильно держать оружие, и обещал, что обязательно покажет ему и научит его. Говорил, что когда он вырастет, должен защищать маму, даже если будет страшно, больно, даже если придётся будет от него самого, от Лазаря. И Маттиа до сих пор помнит это.