Рождественский контракт омеги

      Прошло некоторое время. Не дни в привычном понимании, с восходом, зенитом и закатом, а неприятное, некое подобие. Оно отмерялось лишь тиканьем невидимых часов в вакууме пентхауса, который сложно было назвать домом. Тэхён научился существовать в режиме ожидания, потому что жизнь подчинялась бездушному электронному ежедневнику, который он нашёл на столе в своих апартаментах в первое же утро.       График стал новым священным писанием, где не нужно было думать и некогда чего-то хотеть, только выполнять.       07:00 — Подъём.       Будильник звучал не звонком, а мягким, безжизненным перезвоном. Тэхён просыпался не отдохнувшим, а оцепеневшим, как будто его тело забывало, как дышать, пока он спал. Первый вдох всегда был самым тяжелым. Лёгкие омеги наполнялись воздухом, пропитанным чужим, холодным букетом. За эти дни его собственный запах почти угас. Иногда, в полудрёме, казалось, что он улавливает слабейший, призрачный шлейф фрезии, но, стоило парню открыть глаза, как аромат растворялся, подавленный всепоглощающей аурой кедра и снега. Сам он пах тишиной и небытием.       07:30 — Завтрак.       Самая невыносимая часть дня. Ровно в семь тридцать Тэхён выходил из своих апартаментов и направлялся на кухню. Не комната, а настоящий образец технологического совершенства. Матовые поверхности, встроенная техника, никаких лишних предметов. За идеальным стеклянным столом, у окна с видом на просыпающийся город, уже сидел ОН.       ЧОНГУК.       Альфа никогда не смотрел на омегу, когда тот входил. Он либо просматривал новости на планшете, либо изучал документы. Его осанка и костюм ежедневно оставались безупречными, а безразличие… абсолютным.       Тэхён тихо садился напротив, где на его месте уже стояла тарелка с идеально нарезанными фруктами, круассаном и яйцом пашот. Еда была пресной, лишённой какого-либо выраженного вкуса. Впрочем, как и всё в этом месте. Они ели в полном молчании, и единственными звуками были стук приборов о фарфор и отдалённый гул города где-то за стенами.       Тэхён чувствовал себя призраком за этим столом. Его присутствие не вызывало ни раздражения, ни одобрения. Словно омега являл собой пустое место. Иногда он ловил себя на мысли, что хотел бы столкнуться взглядами с Чонгуком. Хотя бы найти какую-то реакцию. Вспышку грусти или намёк на усталость, что угодно. Однако не было ничего.       Изящные пальчики омеги яростно сжимали нож и вилку, в то время как разум постоянно твердил одно и то же как мантру:       «Я здесь. Я существую. У меня есть имя. Меня зовут Ким Тэхён. Я любил рисовать и ненавидел будильники. Я смеялся до слёз над глупыми шутками. Я жил», — в гробовой тишине завтрака эти мысли казались ему бредом сумасшедшего.       Единственной реальностью был хруст круассана и ледяное сияние чужих глаз, поднятых от документов на мгновение, чтобы взять соль.       09:00 — Свободное время.       После завтрака Чонгук уходил в свой кабинет, и дверь с тихим щелчком запиралась. Тэхён возвращался в свою комнату. «Свободное время» было самой горькой насмешкой.       «Свобода… делать что? Смотреть в стену? Считать трещинки на идеально гладком потолке?» — размышлял по началу Тэхён. Затем пытался рисовать. Однажды он нашёл в ящике стола блокнот и ручку, только вот линии выходили кривыми и мёртвыми. Они не хотели складываться в образы, только в клубки откровенной тоски. Он от безысходности даже включал телевизор. На стене висела огромная, тонкая панель, в которую парень безучастно смотрел. Яркие, шумные, полные жизни картинки, казались ему кадрами с другой планеты, до которой ему никогда не добраться.       Он подходил к окну и часами стоял там, уткнувшись лбом в стекло. Раньше Тэхён хотя бы видел, как люди спешили по своим делам, обнимались на углах улиц, смеялись и спорили. Они жили и продолжали жить. В отличие от него сейчас. Того, кто оставался за стеклом, как вечный наблюдатель и пленник.       Сила Тэхёна скрывалась не в бунте, даже не в истерике или разбивании посуды. Возможно, она пряталась в тихой, упрямой стойкости. В способности каждое утро вставать с постели и дышать ледяным воздухом. Может быть в умении сохранять внутри себя крошечное, тлеющее семя того, кем он был. Даже несмотря на то, что оно хранилось теперь глубоко-глубоко, под слоями страха и отчаяния. Тэхён не позволял этому месту окончательно съесть его душу, считал это своей маленькой победой. Такой одинокой, никем не замеченной и оттого ещё более ценной.       12:30 — Обед.       Доставлялся в апартаменты… Еду ему приносили и оставляли у двери комнаты, как в тюремной камере.       19:00 — Ужин.       Присутствие не требовалось, поскольку Чонгук делал это один, или не ел вовсе. Тэхён больше не видел его до следующего утра.       Вечера тоже оставались тяжёлыми. Омега сидел на кровати, прислушиваясь к звукам дома и к биению собственного сердца. С момента свадьбы он был абсолютно один. Выброшенный на необитаемый остров роскоши и стекла.       Иногда его ноги сами несли к двери. Тэхён выходил в гостиную, уже погруженную во мрак. Он не включал свет, а просто стоял там, в центре огромной, пустой комнаты.       Однажды его взгляд внезапно привлекла одинокая полка выше человеческого роста. Парень подумал, что было бы неплохо, если бы на ней стоял какой-нибудь цветок. Чтобы хотя бы так оживить это мёртвое пространство. Он потянулся потрогал пальчиками поверхность и нащупал маленькую картонку, в небольшом количестве пыли.       «Видимо, не так идеален порядок, как Вы думаете, господин Чон. Горничные тоже люди. Им свойственны лень и забывчивость. Что тут у нас?» — Тэхён открыл находку.       Оказалось, что внутри была фотография. Довольно старая, и на ней изображена семья, все стояли у новогодней ёлки. Высокий, красивый мужчина и женщина, с ребёнком лет девяти, на лице которого растянулась обворожительная улыбка.       «Это Чонгук? Почему же он сейчас не улыбается?» — задался вопросом Тэхён.       Он вернул фото на полку, надеясь, что о ней не вспомнят, и она станет его личным кладом.       Стройная, одинокая фигура потом каждый раз отражалась в чёрных поверхностях стола и окон. Ким периодически посматривал на ту самую полку, где лежала открытка, которая стала его единственным ориентиром, маяком в этом море льда. Маленьким намеком на то, что ледниковый период, возможно, не вечен.       В такие моменты, в кромешной темноте, он чувствовал веру. За которую упрямо цеплялся, как за память о солнечном свете. Правда была в том, что пока он мог это делать, то был сильнее этих стен, графика и ледяного молчания человека, чьим именем его наградили в день свадьбы.       Тэхён возвращался в свою комнату, ложился в постель и закрывал глаза.       «Завтра будет новый день. Такой же, как и сегодня. Я встречу его, потому что хочу надеяться, что всё изменится».       Декабрь набирал силу. За окном пентхауса город превращался в сверкающую иллюминацию. В витринах магазинов громоздились горы игрушек. Сверкало новогоднее наполнение, а на площадях вырастали гигантские ели. Отовсюду, даже сквозь звуконепроницаемые стёкла, доносились отголоски рождественских гимнов и популярных песен. Весь мир готовился к празднику и чуду Рождества.       Тем временем в крепости Чон Чонгука царила вечная зима.       Однажды утром, наблюдая за метелью, Тэхён почувствовал, что сходит с ума. Тишина давила на барабанные перепонки, а безупречный порядок резал глаза. Его собственная душа и творческое «я», растворялось, как крупинка сахара в бездонном океане безразличия. Ему казалось, что если он ещё один день проведёт в этом режиме ожидания, то просто испарится, и никто, в том числе и Чонгук, не заметят его исчезновения.       Тогда в омеге что-то щёлкнуло. Такой не громкий бунт, а тихое, отчаянное решение жить. Хотя бы попытаться.       В его графике на сегодня значилось: 11:00 — Тренировка в спортзале (по желанию).       Он никогда не ходил в этот спортзал, ещё одну стерильную комнату с хромированным оборудованием парень бы не пережил. Поэтому он надел простое кашемировое пальто, взял кредитную карту, которую ему выдал безразличный секретарь с оговоркой «на личные нужды», собрался и вышел из дома.       Воздух на улице был морозным и колючим, но пах жизнью. Выхлопными газами, жареными каштанами из ларька на углу, да даже духами прохожих. Тэхён сделал глубокий вдох, и его лёгкие, привыкшие к фильтрованному воздуху, забились в кашле. Он смеялся сквозь слёзы, пока шёл по переполненной улице. Он был частью толпы, что суетилась перед Рождеством, закупая подарки. Омегу толкали, задевали, и это было прекрасно, потому что доказывало его существование.       Тэхён не планировал ничего конкретного и просто двинулся на цветочный рынок, где даже зимой стоял пьянящий аромат хвои и других растений. Как раз там он увидел её.       Маленькую, пушистую живую ёлочку в красивой кадке. Она была неидеальной, чуть кособокой, с одной стороны ветки оказались пышнее, чем с другой. Радовала её живость и своеобразность.       — Я возьму эту, — сказал Тэхён продавцу, и голос прозвучал хрипло с непривычки говорить вслух.       Затем он зашёл в огромный супермаркет, и его захлестнула волна звуков. Громкая музыка, смех детей, гул голосов. Затем запахи… ароматы его детства. Сладкой ваты, мандаринов, шоколада и корицы. Омега двинулся между полками, как сомнамбула. В его корзину сами собой падали пакеты с мукой, сахаром, банки с мёдом и палочки корицы. Он прихватил имбирь, гвоздику, разноцветную посыпку и мешок конфет. Тэхён покупал не ингредиенты, а воспоминания и ощущение дома, которого теперь не было.       Когда он вернулся в пентхаус, сердце бешено колотилось. Тэхён замер, ожидая, что его остановят или раздастся ледяной голос, но тишина была всё той же.       Омега пронёс свои покупки в гостиную, как контрабандист, и приступил к делу. Сначала он развесил гирлянды. Не яркие мигающие, а тёплые жёлтые огоньки, которые купил в том же супермаркете. Омега повесил их на стену за диваном, создавая подобие уютного угла. Потом уже в более приподнятом настроении поставил ёлку в угол, на самое видное место. Она была смешной и крошечной на фоне гигантских окон, но добавляла ощущения, что в доме кто-то живёт. От неё пахло лесом, смолой, и чем-то бесконечно далёким и настоящим.       Наконец пришло время печенья.       Тэхён заперся на кухне, нашёл миски, венчики и противни у повара, который трижды в день приходил к ним, и готовил еду… Руки омеги, ещё несколько дней назад дрожащие и беспомощные, теперь двигались уверенно. Он замешивал тесто, и благоухание имбиря с корицей поднималось из миски, как освобождённый джинн. Тэхён с любовью раскатывал пласт, вырезал звездочки, ёлочки, сердечки и делал всё это медленно, почти ритуально, вкладывая в каждый жест всю свою тоску по теплу, по дому и нормальной жизни.       Тогда случилось чудо, и собственный аромат вдруг отозвался. Несмотря на то, что все эти дни оставался приглушенным до состояния легкого дуновения. Он не прорвался наружу с силой, а просто… смешался. Тонкие, нежные ноты фрезии и ландыша вплелись в густой, сладкий дух имбирного теста. Его цветочная сущность зазвучала в унисон с корицей, создавая невероятно нежный, теплый и живой букет. Омега пах уютом, Рождеством и счастьем.       Первый противень отправился в духовку. Пряный, пьянящий, безошибочно узнаваемый запах свежей выпечки пополз по стерильному воздуху их апартаментов. Он заполнял собой пространство, огибая углы и проникая в щели. Он казался настолько чуждым и неуместным, что казалось, стены вот-вот треснут от этого ароматного вторжения.       Тэхён вынул первый противень. Золотисто-коричневые звездочки и сердечки источали тепло. Он улыбнулся впервые за долгие дни. Слабой, неуверенной улыбкой, но она засияла по-настоящему. Он не осмелился есть в гостиной. Потому взял одно тёплое сердечко, и понёс к столу, где готовил. Омега нарочно оставил дверь на кухню открытой, не как вызов, но приглашение.       Тэхён стоял и помешивал сливки для крема, отламывая крошечные кусочки печенья и отправлял их в рот. Оно было идеальным. Хрустящим снаружи и мягким внутри, и, конечно, пахло детством и свободой.       В это время по дому бродил запах жизни. Аромат дома, которым один человек, вопреки всему, решил наполнить ледяную пустоту.       Где-то в своем кабинете, за плотно закрытой дверью некто вдруг замер, поднял голову и непроизвольно сглотнул. Чонгук, до мозга костей привыкший к одному лишь запаху власти и одиночества вздрогнул. Его нос уловил кое-что невозможное, от чего старое и давно забытое воспоминание всколыхнуло глубины его памяти.       Тэхён не заметил, как была открыта дверь. Он не слышал шагов. Первым и единственным предупреждением стал звук щелчка. Негромкий, но именно он напомнил сработавший предохранитель на оружии. Ким обернулся, застыв с венчиком в руке, с которого медленно стекала на пол капля крема.       Чонгук стоял на пороге кухни, но не заполнял собой пространство, как это бывало с некоторыми альфами. Он, наоборот, будто вбирал его в себя, и становился эпицентром ледяного вихря.       Взгляд, медленный и методичный, скользнул по гирляндам, мерцающим за спиной Тэхёна, затем по крошечной елке в углу, по рассыпанной по столешнице муке, и по противню с румяными пряниками. Чон дышал ровно, но его альфа-аромат, обычно холодный и отстраненный, претерпел чудовищную трансформацию. Запах кедра и снега никуда не делся, однако сейчас его пронзила острая, ядовитая нота озона, как перед ударом молнии. Пахло грозой, что готовилась обрушиться на замерзшую пустыню. Пахло яростью… такой концентрированной и безмолвной, что от неё перехватывало дыхание.       Тэхён инстинктивно шагнул назад, прижимаясь спиной к холодной столешнице. Его собственный, только что расцветший теплый аромат ванили и фрезии был мгновенно раздавлен, смят и отброшен в самые потаенные уголки его существа. В горле встал ком. Инстинкт омеги кричал:       «Нужно подчиниться. Испариться и молить о пощаде» — омега не мог пошевелиться, только смотреть.       Чонгук не кричал и не рычал. Его гнев был тише шёпота, и от того в тысячу раз страшнее. Он сделал шаг вперед, и его оксфорды мягко ступили на мрамор, испачканный каплями крема.       — Я говорил о порядке, — голос был низким, ровным и острым, как лезвие скальпеля.       Каждое слово громыхало в гробовой тишине кухни. Его взгляд, наконец, поднялся и встретился с Тэхёном. В этих чёрных глазах не было ни капли эмоций, которые омега, в своем безумии, надеялся увидеть. Ни раздражения, ни досады, ни даже презрения. Там была лишь бездушная пустота,       — Вы превратили мой дом… — он медленно провел рукой по воздуху, указывая на гирлянды, на ёлку и на печенье, — …в ярмарку.       Последнее слово он выдохнул с ледяным шипением, в котором сконцентрировалась вся его ярость. Это было не просто недовольство, а ощущение, что пространство осквернили.       Тэхён попытался что-то сказать, хотя бы издать звук и объяснить. Только вот его голосовые связки были парализованы. Возможным оставалось только беззвучное шевеление губами, ощущая, как предательские слёзы застилают глаза. Мимолетная радость, тепло, которое он так отчаянно пытался создать, испарилось, оставив после себя лишь леденящий ужас.       Чонгук подошёл к противню. Он не посмотрел на печенье. Взгляд был прикован к Тэхёну. Мужчина медленно, пальцами, теми самыми, что были так холодны при надевании кольца, ткнул в угощение. Он не стал сметать всё в стороны или на пол в театральном порыве. Его движение было куда более пугающим в своей продуманности. Он взял за край, и, не отрывая взгляда от омеги, перевернул противень.       Грохот металла о мрамор прозвучал как выстрел. Золотисто-коричневые пряничные человечки, звёздочки, ёлочки и сердечки разлетелись по полу, рассыпаясь на тысячи крошек. Теплый, душистый запах испеченного теста и корицы на мгновение стал ещё ярче, смешиваясь с феромоном альфы. Внутри кухни они создали невыносимо горькую и пронзительную дисгармонию.       — Прекратите, — велел Чонгук, а голос снова стал ровным и безжизненным, будто ничего и не произошло. — И уберите все это… безобразие. До моего возвращения.       Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге замер, но не обернулся.       — Ваши детские попытки что-то изменить здесь бесполезны. Есть порядок, а есть хаос. Вы принесли в мой дом хаос. В первый и последний раз.       Грохот противня все ещё висел в воздухе, смешиваясь с ядовитым запахом ярости Чонгука. Рассыпанное печенье лежало на мраморе, как осколки разбитой надежды. Альфа уже повернулся к выходу с прямой спиной. Приговор вынесен, а наказание приведено в исполнение. Омега должен был дрожать, плакать, умолять о прощении.       Однако тишину нарушил не всхлип и не робкое «простите», а голос. Тихий, дрожащий, но абсолютно четкий.       — Почему?       Чонгук замер на пороге, это было настолько неожиданно, что даже его безупречный контроль дал микроскопическую трещину. Его плечи напряглись под тканью пиджака. Мужчина очень медленно обернулся.       Тэхён все еще стоял на коленях среди крошек и обломков, но его поза изменилась. Омега не съежился и не опустил голову, а, наоборот, поднял лицо. Глаза немного влажные, горели странным, новым огнём. В них не было ни вызова, ни ненависти, лишь тяжелая, неподдельная боль и… недоумение.       — Почему это так вас злит? — повторил Ким. — Несколько огоньков. Дерево и пахнущее печенье. Почему это — хаос?       Чон уставился на него, и впервые за всё время его взгляд не скользнул по нему, как по неодушевленному предмету. Он впился в омегу, пытаясь понять, что происходит. Его альфа-аромат, всё ещё тяжелый, на мгновение дрогнул. На лице появилась доля растерянности. Этот омега… тихий, послушный, которого он считал не более чем красивой куклой, купленной для статуса, вдруг заговорил. Так ещё и задавал вопросы.       — Я объяснил правила, — ответил Чонгук, голос оставался низким и опасным. — Ваша задача соблюдать их, а не допрашивать меня.       — Не задавать вопросов? — парировал Тэхён и медленно поднялся на ноги, отряхивая с колен крошки.       Его движения были не уверенными, но и не робкими, скорее выстраданными. Каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий, но он уже не мог остановиться. Слишком много молчания скопилось в его горле.       — Мне дышать только тем воздухом, которым Вам угодно? Чувствовать только то, что Вы разрешаете? — С этими словами он сделал шаг вперед, не агрессивный, но твердый. — Вы купили мою жизнь и моё тело. Вы даже заплатили за молчание, кажется, но Вы не можете купить мои чувства и приказать мне не чувствовать запах корицы или не видеть красоту в огнях!       Чонгук фыркнул, но в его глазах промелькнуло что-то похожее на холодное любопытство.       — Вы говорите как ребенок, о вещах, в которых не разбираетесь. Чувства — это слабость, а слабость в моём мире недопустима. Этот дом… последний бастион против хаоса, который несут с собой эти ваши «чувства».       — Какой именно хаос? — настаивал Тэхён.       Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Запах Чонгука давил на него, пытался сломить, но странная сила поднималась из самых глубин души парня. Именно она позволяла ему противостоять альфе.       — Хаос из печенья? Или может на Вас нападут ёлки? Какой именно хаос остановят эти голые стены и… лёд вокруг Вас? — Он посмотрел прямо в глаза Чонгуку.       Впервые не как на господина, не как омега на альфу.       — Или, может быть, — Тэхён произнес это тише, а голос вдруг стал нежным, почти жалостливым, — Вы просто боитесь?       Воздух на кухне сгустился. Феромон Чонгука стал таким резким, что у Кима запершило в горле. Альфа сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. Он был выше, массивнее, и физическое превосходство было очевидным и пугающим.       — Осторожнее с тем, что Вы говорите, — прошипел он, и в его глазах, наконец, вспыхнул настоящий, живой огонь, даже гнев. — Ведь Вы понятия не имеете о том, о чём говорите.       — Я знаю, что я вижу, — не отступал Тэхён, хотя его ноги дрожали.       Он поднял подбородок, подставляя горло под этот яростный взгляд. Жест одновременно уязвимый и вызывающий.       — Не наблюдаю крепость и стены, но вижу человека, который дрожит от запаха печенья и бледнеет при виде рождественской елки. Так чего же вы боитесь, господин Чон? — Он сделал паузу, вдыхая воздух, пахнущий грозой и болью. — Тепла?       Слово повисло между ними, маленькое, тихое и разрывное. Оно вонзилось в альфу, как отравленный клинок. Чонгук отшатнулся, будто получил физический удар. Лицо, всегда такое бесстрастное, исказила гримаса чего-то старого и мучительного. Не просто гнева, а настоящей, животной боли. Рука мужчины непроизвольно сжалась в кулак.       В его букете произошёл окончательный перелом. Аромат кедра и снега рухнул, и на поверхность вырвалось нечто первобытное, дикое и раненое. Пахло одиноким волком, загнанным в угол, дымом от костра, который давно потух, и горькой тоской.       Он посмотрел на Тэхёна, и в этот миг в его взгляде не было ни власти, ни превосходства. Лишь шокированное, оголённое осознание. Осознание того, что этот омега внезапно увидел его сквозь лёд и тронул ту самую незаживающую рану.       Чон не сказал ни слова, просто не мог. Он резко развернулся и вышел из кухни, но уже не той уверенной, властной походкой, а почти что побежденным.       Тэхён остался один. Омега задрожал всем телом и опёрся о столешницу. Он выиграл эту битву и заставил альфу отступить, но на душе ощущалось не торжество, а скорее странная, щемящая тяжесть. Потому что в последний миг, перед тем как Чонгук ушёл, он увидел в его глазах не злость, а страх.       Тишина, которая последовала за уходом, ощущалась иной.       Тэхён стоял, прислонившись к столешнице, и его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Адреналин отступал, оставляя после себя странное, щемящее понимание. Он не просто высказался, а практически вскрыл нарыв и тронул нечто настоящее, что-то живое и кровоточащее под многометровой толщей льда. Это «что-то» в ответ тронуло и его.       Ким медленно выпрямился, и взгляд упал на пол, усеянный осколками его мимолетного счастья. Золотисто-коричневые звёздочки, ёлочки, человечки… всё было разломано, растоптано и смешано с пылью. Произошёл акт тотального уничтожения и попытка стереть саму память о тепле.       Пряничное сердечко лежало в стороне, под раковиной, почти невредимое. Лишь один его уголок был надломлен. Тэхён медленно подошёл и поднял его. Оно было ещё тёплым и пахло мёдом, имбирем и… им. Его смелостью и первым «нет».       Ким повертел сердечко в руках, ощущая его шероховатую поверхность. В этот момент внутри него что-то перевернулось. Страх не исчез, но перестал быть единственным хозяином души — несмотря на него, произошло принятие своей силы омегой. Не слабости, как все пытались ему внушить, а особой, гибкой, неукротимой энергии. Той, которая позволяет выстоять под напором и не сломаться.       Аромат, всё это время приглушенный и испуганный, отозвался на подобное внутреннее преображение. Он не стал агрессивным или доминирующим. Нет.       Он расцвёл.       Тонкие, едва уловимые ноты фрезии и ландыша набрали объём и глубину. К ним присоединилась тёплая, медовая сладость спелого персика, упрямая и чуть горьковатая нота корня имбиря. Запах стойкости и духовной силы. Феромон больше не был просто «цветочным». Он стал сложным, многогранным и живым.       С этим новым ощущением себя, и ароматом, что струился вокруг омеги подобно невидимому плащу, Тэхён вышел с кухни, и точно знал, куда идёт.       Парень приблизился к идеально гладкой, отполированной столешнице из черного обсидиана в гостиной. Да, к тому самому алтарю безупречности и контроля, на котором не было ни пылинки. Ким посмотрел на сердечко в своей руке, и затем положил его прямо в центр этой безупречной поверхности. На черный, холодный глянец легло золотисто-коричневое, теплое, неидеальное, надломленное, но целое пряничное сердце.       Неповиновение.       Безмолвный ответ на все обвинения в «хаосе».       Манифест.       «Вы можете разбить мои игрушки и запретить мне громко смеяться. Вы можете пытаться заморозить меня в этой вашей вечной зиме, но не убьёте во мне жизнь. Вы не можете остановить тепло, что всегда найдет щель, чтобы просочиться. Оно всегда оставит свой след, как моё надломленное, но все еще бьющееся сердце. Оно здесь и Ваше, хотите Вы того или нет. Я не сломаюсь!» — с этими мыслями Тэхён развернулся и ушёл в свои апартаменты, не оглядываясь.       Чонгук сидел в своём кресле и ничего не видел перед собой. Его кабинет, обычно являлся точным продолжением его воли, однако сейчас ощущался чужеродным. Слова Тэхёна эхом отдавались в его голове:       «Чего вы боитесь? Тепла?»       Чон сжал виски пальцами, пытаясь выжить из головы этот навязчивый вопрос, заданный ТАКИМ голосом и с ТАКИМИ глазами.       Никто.       Никто никогда не осмеливался.       Никто не видел…       Тогда мужчина почувствовал едва уловимое изменение в воздухе. Его собственный запах начал отступать, как бы растворяясь в чём-то новом, что проникало сквозь щель под дверью. Нечто теплое, сложное и невероятно живое.       Альфа поднял голову, ноздри непроизвольно расширились, улавливая букет Тэхёна, но… иной. Не испуганный цветок, а целый сад. Цветущий, плодоносящий, полный жизни и скрытой силы. В этом феромоне была сладость, но и горьковатая упрямая нота, которая говорила о несгибаемости. Он пах… целостностью.       Сочетание ароматов и явилось ответом на его ярость. Не страх, не покорность, а тихая, неоспоримая сила омеги. Чонгук встал, и повинуясь необъяснимому импульсу, вышел из кабинета. Он вошёл в гостиную и замер.       На идеально-чёрной поверхности стола лежало то самое пряничное сердечко.       Одинокое.       Надломленное.       Непобедимое.       Чонгук приблизился и посмотрел на него. Он стоял словно загипнотизированный, и весь его гнев и ярость испарились, оставляя после себя лишь оглушительную, пронзительную пустоту. Теперь там зрело новое, тревожное и неотвратимое осознание.       Их брак, это принуждение для омеги… всё оказалось не просто сделкой, а как будто ловушкой, в которую попали они оба. Чонгук с самого начала был уверен, что приобретал тихую, послушную куклу, которая будет удобным фоном для его жизни. Однако купил бурю. Человека, который видел его насквозь. Чон принудил к браку того, кто одним-единственным жестом и вопросом поставил под сомнение все основы существования альфы.       В данный момент принуждение ощущалось иначе. Оно было мучительным и невыносимым. Потому что оно означало лишь одно…       От этого человека…       От этой «бури»…       От этого взгляда…       От этого аромата ему уже не скрыться…       Альфа и омега были связаны против воли Тэхёна, против всех правил.       Вдруг омега действительно стал единственным по-настоящему живым в его ледяном мире. Чонгук не тронул сердечко, просто стоял и смотрел, а новый, расцветающий аромат омеги окутывал его, проникая под кожу. Феромон обещал одновременно и боль, и спасение…