Без названия

Прошло несколько месяцев. Город злодеев жил странной, но спокойной жизнью. После последних потрясений улицы стали тише, ночи — безопаснее, а дома вновь начали украшать окнами, которые раньше заколачивали при каждом слухе о набегах. Мир был шатким, хрупким, словно стекло на грани трещины, но для тех, кто жил здесь, этого было достаточно. Корвин же каждое утро просыпался с одним и тем же чувством — он жив. Он дышит. И он всё ещё может идти дальше. Особенно теперь, когда железная рука заменяла ту, которую он потерял. Элерион сделал её сам. Не просто как механик. Не просто как бывший истребитель, привыкший к работе с металлом. Он делал её ночами, сутками, пока руки гудели, а глаза наливались болью. Он обрабатывал каждое сочленение, шлифовал каждую линию, вкладывая в металл не только умение, но и беспокойство, и заботу, и ту тихую преданность, о которой не говорил вслух. Корвин помнил, как Элерион устанавливал ей последнюю пластину. Помнил запах горячего металла и машинного масла. Помнил, как тот дрожащими пальцами подключил проводки, а потом тихо сказал: — Теперь она часть тебя. И она не хуже настоящей. Железная ладонь двигалась плавно и тихо. Она была лёгкой, но при этом очень прочной. Элерион продумал всё до мелочей: чтобы пальцы могли сгибаться, чтобы можно было держать оружие, чтобы Корвин не ощущал себя бесполезным или неполноценным. И в ту ночь Корвин впервые за долгое время сказал: — Спасибо. Элерион тогда едва не расплакался, но сделал вид, что просто протёр глаза от пыли. Сегодня Корвин ушёл гулять один. Без Астриэль, без Элериона, без шума, который обычно создавал их маленький дом, наполненный странной семейной теплотой. Он хотел тишины. Хотел тени. Хотел пространства, где никто не будет смотреть на него с тревогой или надеждой. Он знал, куда идёт. К площади. К той самой статуе. Она была возведена ещё задолго до войны, задолго до того, как герои и злодеи уничтожили между собой границы. На ней изображалась его старая команда — те, с кем он рос, с кем делил свои первые бои, с кем сражался бок о бок, пока не оказался один. Статуя была ветхой. Камень треснул, мох заполз на постамент, но всё равно оставалась тем местом, куда он приходил, когда хотелось вспомнить. Или забыть. Корвин сел на ступени и позволил тени обвить его ноги. Воздух был холодным, тихим. Никто не торопился проходить мимо. И тогда он услышал голос. — Ты снова здесь, мальчишка. Снова смотришь на тех, кто был слабее тебя. Корвин не вздрогнул. Он привык. — Хотел посидеть. — Хотел пожаловаться? Опять? Ты стал таким… человечным. Голос хмыкнул. — Неприятно. Корвин провёл пальцами железной руки по камню. Металл тихо зазвенел. — Я не жалуюсь. — Но ты хочешь. Ты всегда хочешь. Ты сидишь здесь, вспоминаешь их имена, их лица… но ведь они все умерли, потому что не были достойны силы. Потому что не сделали того, что сделал ты — не отдали себя мне. Корвин нахмурился. — Они не были слабыми. — Были. Тон стал мягче. Пугающе мягче. — И ты это знаешь. Ты лучший из них. Ты тот, кто выбрал правильного хозяина. Каждое слово обволакивало его, как дым. Тёплый, но удушающий. — Молчи… — прошептал Корвин. — Могу. Могу замолчать. Но ты ведь не хочешь тишины. Ты хочешь правды. Пауза. Длинная. Вязкая. — Особенно когда речь идёт о нём. Корвин сжал железную руку, так что суставы тихо щёлкнули. — Не трогай Элериона. Голос расхохотался — низко, темно, почти ласково. — Тронуть? Я даже прикасаться к нему не буду. Он… ничтожество. Но тебя он портит. Он делает тебя мягче. Слабее. А слабость — это смерть. Ты же помнишь? Корвин чувствовал, как гнев разгорается в груди. Но голос не остановился. — Он был истребителем. Он должен был убивать таких, как ты. Таких, как твои родители. Где его место, скажи? У твоего плеча? Или у ног, где он ползал бы, умоляя не убивать его? Он врал тебе. Предавал. Он предаст и снова. Они все одинаковые. Герои всегда— — Заткнись! — выкрикнул Корвин так резко, что птицы на ближайших крышах сорвались в полёт. Тишина. Плотная, колючая. Но голос вернулся. На этот раз — тихо, почти шёпотом, словно ласка. — Я могу молчать, Корвин. Но помни… он не твоя семья. Он никогда ею не будет. А вот я… я был с тобой всегда. И буду. До конца. Корвин закрыл глаз. Он знал, что спорить бесполезно. Хозяин говорил долго, слишком много — больше, чем раньше, больше, чем когда-либо. И хотя в его словах не было ни капли доброты, теперь они звучали… внимательнее. Мягче. Но эта мягкость была похожа на шёлк, скрывающий нож. Корвин долго сидел у статуи. Железная рука медленно согревалась от его дыхания. Небо темнело. И в этой темноте Корвин впервые осознал: Голос хозяина стал ближе. Сильнее. И куда разговорчивее. А ненависть, которую он проявлял только при слове «Элерион», была не случайной.

***

Астриэль долго считалась в Некрории существом, которое невозможно вывести из равновесия. Её движения были плавны, как течение звёздных потоков. Её голос — тих, будто отдалённый звон далёких сфер. Она не повышала тон, не раздражалась, не спешила. Но в тот день она узнала, что умеет бояться. Весть о битве принесла девочка, которой Астриэль помогала несколько недель назад починить магическую игрушку. Испуганная, запыхавшаяся, она прибежала, цепляясь за рукав Астриэль, пока та занималась подготовкой заклинаний для восстановления улиц. — А… Астриэль… там… — девочка запнулась, дрожа. — Там… он… тво-ой… дв-уг… Астриэль присела, положив ладонь ей на голову. — Спокойно, дитя. Что случилось? И девочка, всхлипывая, выдохнула: — Корвин! Он… в городе героев… его окружают… и там такая женщина… белые волосы, меч… она хочет его убить! Внутри Астриэль что-то оборвалось. Не тихо. Не спокойно. А резко, болезненно, будто космическая струна лопнула. Корвин. Один. В городе героев. Без формы. Без защиты. Ей потребовалась секунда — и всё её тело вспыхнуло ярким голубым светом, волосы взметнулись, как пламя сверхновой, и за её спиной открылись тонкие полупрозрачные крылья. Она не кричала. Не металась. Она просто исчезла. Она появилась над центральной площадью Астралиона, словно прорвала ткань мира. Её ноги едва коснулись воздуха, а пространство под ней задрожало, не в силах выдержать давление астральной силы. И она увидела. Толпа. Вздохи. Крики. Жажда крови, так похожая на ту, что она видела когда-то в детстве звёздных миров. В центре — Корвин. Бледный. Ослабленный. Без тени. Без формы. Тот, кто всегда шёл впереди неё, как клинок. Тот, кто был рядом, когда она впервые поверила, что может стать частью чьей-то жизни. А перед ним — высокая, прекрасная, яростная женщина. Сералин. Меч в её руке светился золотым, как солнце. И в тот же миг Астриэль увидела, как Корвин падает на колени, схватившись за лицо. Маска клюва лежит на мостовой, расколотая. А его кожей стекала кровь. И в глазах Сералин — ужас. Не от Корвина. А от правды, которую она увидела. Внутри Астриэль поднялась волна, подобная приливу межгалактических штормов. Она никогда не знала ярости. Она не знала ревности. Но страх… страх она почувствовала впервые. “Он умирает.” “Он истекает силой.” “Он один.” Ее крылья расширились, превращаясь в сотни сияющих перьев. Глаза вспыхнули, отражая небо и бездну, звезды и тьму. Она спустилась вниз. Но не к Корвину. Сначала — к самой площади. Её появление было как удар волны света: воздух взвился, камни под ногами вздрогнули, а толпа завизжала, бросаясь назад. Слишком много глаз, слишком много голосов, слишком много ненависти — и всё это обрушилось на Астриэль, как гравитационный коллапс. Её разум заполнился шумом, а сердце — холодом. “Не смейте.” “Не смейте даже смотреть на него так.” Люди закрывали лица руками, падая на колени от её сияния. Некоторые плакали. Кто-то молился. Кто-то кричал, что пришёл Посланник, чтобы уничтожить всех. Но Астриэль их не слышала. Она видела только Корвина. Его раны. Его дыхание, прерывающееся и хриплое. Его единственный глаз, почти закрывшийся, но всё ещё смотрящий на неё — как будто он стыдился, что она его видит в таком состоянии. И она замерла на секунду, чувствуя, как внутри нее ломается что-то живое. — Корвин… — прошептала она. Её голос был мягким, но дрожал. Он с трудом поднял голову. — Ты… пришла. Она хотела ответить, но в этот момент мир вокруг неё взорвался звуком — голосом, который был не её. — Ты опоздала, космическое дитя. Он мой. И только мой. Лицо хозяина появилось в её восприятии, в пустоте сознания Корвина, и она услышала его так ясно, будто он говорил ей прямо в ухо. — Отойди. Это не твоя смерть. И не твоё право. Астриэль почувствовала холод. Такой, которого не знала ни одна звезда. “Не смей.” Но она знала: вмешаться в диалог хозяина и Корвина — значит попробовать коснуться стены из чистой тьмы. Она не могла прорвать её. Она могла только вытянуть руки. И когда Корвин начал падать — она поймала его. Его тело было тяжёлым, обмякшим, истощённым. Он был горячим от крови, но холодным от потери сил. Она прижала его к себе, и её волосы опали на него, как сияющая завеса. Астральные крылья сомкнулись вокруг них, отгородив от толпы. И тогда она увидела — через мгновение перед тем, как он отключился — как его глаз отражает силуэт хозяина. Лицо, похожее на смерть, искажённое раздражённым презрением. — Ещё слишком рано. Он не заслужил милости умереть. Корвин выдохнул. И потерял сознание. Астриэль перенесла его домой, поддерживая его силу своим собственным светом. Она несла его осторожно, почти благоговейно, как несут самое ценное сокровище, которое нельзя уронить ни при каких обстоятельствах. Её руки дрожали. Она боялась. Боялась до боли в груди. До рези в лёгких. До пустоты в сердце. Когда она уложила его на кровать и почувствовала, как его дыхание становится ровнее, она впервые позволила себе сесть на пол и закрыть лицо руками. И всхлипнула. Тихо. Едва слышно. Так, как плачут звёзды, когда гаснут планеты. Ей понадобилось много времени, чтобы успокоиться. Чтобы поверить, что он жив. Что host не забрал его. Что небо не стало пустым. И только потом Астриэль позволила себе мысль, которая страшила её больше всего: “Если бы я опоздала на минуту…” Она больше не договорила. Потому что знала: Она больше не переживёт момента, когда Корвин окажется на грани смерти. И в тот день она впервые почувствовала злость. Глубокую. Холодную. Космическую. Злость на героев. На Сералин. На себя — что не была рядом. И на того, кто держал Корвина за душу. Того, чьё лицо Корвин увидел первым, прежде чем упасть. Хозяина.