Личное

Гоуст проснулся на кровати в полутемной комнате и вздрогнул, выныривая из странного даже не сна, а оцепенения, в котором пребывал. Пока глаза оценивали обстановку, рука уже ползла по простыне, выискивая то ли оружие, то ли что-то еще… кого-то еще, но нащупала лишь пустоту. Он вспомнил, что оставил пистолет на полу, а Соуп отправился спать во вторую комнату, но спокойнее от этого не стало. Гоуст сел, спустив ноги на пол, и прислушался. Было тихо — как-то неприятно и неправильно, как будто квартира была пуста. Но нет, Соуп тоже был здесь — сопел где-то за стенкой, чего Гоуст, конечно же, не мог слышать. Выбирая для них квартиру, в которой они будут ночевать после задания, Ласвелл сделала все для их комфорта, позаботившись о том, чтобы комнат было две, но, на удивление, для Гоуста это оказалось скорее минусом. За годы службы он привык не только не спать по нескольку суток, но и отключаться при необходимости в любых условиях — хоть лежа на голом камне, хоть по уши в болоте, но, как оказалось впоследствии, без Соупа под боком эта сверхспособность иногда давала осечку. Случилось так и сегодня. Предлагать сержанту спать на одной кровати, имея в наличии две, было бы крайне глупо, хотя вчера вечером Гоусту и показалось, что выдав нерешительное «спокойной ночи», Соуп как-то странно на него посмотрел и замешкался, словно ожидая, что Гоуст его остановит. Но этого не произошло. Одно дело — спать, плотно вжавшись друг в друга, потому что нет выбора, а другое — делать его осознанно. Гоуст провел ладонью по голове, и пальцы вместо того, чтобы зарыться в волосы, скользнули по жесткой ткани балаклавы, ставшей ему второй кожей. Поскреб ногтями пробивающуюся щетину, от которой уже начинало зудеть лицо, и решил, что пора бы уже и побриться. Момент для этого был самым удачным — было рано, и Соуп наверняка еще спал. Значит, не будет вокруг него вертеться в попытке рассмотреть его лицо, что случалось ровно каждый раз, когда Гоуст обнажал его хотя бы на дюйм. Поначалу Соуп тут же принимался закидывать его вопросами о шрамах, строить догадки о его внешности, рассуждать о причинах, по которым он так берег анонимность, но как-то быстро сдался, поняв, что Гоусту эта тема неприятна. Переключился в режим молчаливого наблюдения — и со временем это внимание перестало ложиться на грудь бетонной тяжестью, превратившись в нечто, больше напоминающее легкое касание ладони — теплой и пробуждающей под собой ответный жар. Гоуст не мог назвать это неприятным. Странным — да. Он выскользнул из комнаты и тихо прикрыл дверь, двигаясь скрытно, словно прокрался в чужую квартиру и теперь его целью было так же бесследно из нее исчезнуть. Гоуст давно уже бросил попытки это анализировать — в его жизни исключением был скорее мир, а не война, так что, оказавшись на гражданке, он даже не пытался под нее подстроиться. Он прошел по коридору, беззвучно, как тень, и оказался в гостиной. Ожидал, что его встретит такой же мягкий полумрак, в котором он чувствовал себя, как рыба в воде, но вдруг замер как вкопанный, завидев слабое свечение и фигуру на диване. Рука метнулась к груди — отточенный до автоматизма жест, рефлекс, ставший уже безусловным, потому что имел прямое отношение к выживанию, но пальцы лишь сжались в кулак, не обнаружив разгрузку. — Доброе утро, элти, — беззаботно поприветствовал его Соуп, не подозревающий, как близок он был к знакомству с любимым ножом Гоуста. Который, к счастью, остался в его комнате — иначе получилась бы очень нелепая сцена. Лейтенанту Райли понадобилось несколько секунд, чтобы совладать со своим голосом и выдавить из себя хоть звук. — Джонни, — прохрипел он, мысленно взывая к себе с вопросом, а кого, собственно, еще он, параноик чертов, ожидал здесь увидеть? «Да кого угодно», — услужливо подсказал внутренний голос, научивший его, что лучше быть излишне подозрительным, чем мертвым. — Все в порядке? — спросил Соуп — свет от экрана телефона, который тот держал перед собой, мягко освещал его лицо и отражался в зрачках. — Чего не спишь? — Могу задать тот же вопрос, сержант, — ворчливо парировал Гоуст, недовольный всем сразу — и тем, что Соуп невольно застал его врасплох, и тем, что он уже бодрствовал, отменяя тем самым минуты спокойствия в ванной, которые Гоуст сам себе наобещал. — Я проспал пару часов, потом что-то меня разбудило… ну и все, — пробормотал Соуп. — Непривычно как-то без… Он замолчал и недосказанное повисло в воздухе, как дым, почти осязаемое, но тут же растаявшее без следа. — Привык спать, обнимая винтовку, — рассмеялся Соуп, но прозвучало это как-то напряженно. Гоуст вздрогнул, вспомнив, как смыкались вокруг него руки сержанта, как фиксировались на ребрах его пальцы — плотно, будто ремни разгрузки, давая знакомое успокаивающее давление и чувство защищенности. Но то, что в полевых условиях казалось естественным, как звуки выстрелов и запах пороха на коже, здесь, в безопасности, ощущалось чем-то излишним и чужеродным. Неправильным. Они были сейчас на той черте, которая давала хрупкий баланс, и движение в любом из направлений могло все испортить. Поэтому Гоуст решил не рисковать. Как только они вошли в эту квартиру, он понял, что должен держаться от Соупа подальше — и пока ему это удавалось. — Кофе? — предложил Гоуст, зная, что это отвлечет Соупа, а ему самому даст причину скрыться на кухне. Сержант кивнул, все еще задумчиво его рассматривая — как будто заприметил вдруг в его внешности что-то новое, чего быть не могло. Все в фигуре Гоуста, начиная от черной маски и заканчивая черными же носками, намекало на постоянство. Кому-то скучное, кому-то странное, а лично ему — родное, как вторая натура. Взгляд Соупа жег кожу даже через этот защитный слой, поэтому Гоуст развернулся и поспешил в сторону кухни. От гостиной ее отделяла только арка — чертовы новомодные интерьеры, но, заняв руки делом, Гоуст смог-таки унять дрожь в пальцах. Кофемашина была рожковой, что требовало дополнительных манипуляций, но Гоуст был рад возможности сосредоточиться на процессе и провести за ним несколько дополнительных минут. Подготовив все необходимое, он нажал на кнопку. Раздался тихий рокот, чашки, умудрившиеся друг с другом соприкоснуться, тихо зазвенели от вибрации, а воздух наполнил густой, сильный аромат. Дразнящий рецепторы, несмотря на то, что кофе Гоуст не любил. Он пил его лишь изредка — за компанию с Соупом. И учитывая то, что ворочалось у него в нутре, сейчас такое отступление от правил было не худшим из возможных. В голову лезли мысли — как непроявленные снимки, смутные, неоформившиеся, но открывающие суть. И они Гоусту совсем не нравились. Он знал, что это будет преследовать его, пока они не снимутся с места, но знал также, что сможет это преодолеть. Близость Соупа, пусть и одетого в гражданскую одежду, свободную, будто созданную для того, чтобы под нее запускать руки — была не самым большим дискомфортом, который Гоусту удавалось вынести. Он сделал глубокий вдох, взял две чашки и направился в гостиную, решительно, как будто вступая в бой. Соуп уже успел включить свет и теперь лежал на диване в той же позе — на животе, согнув ноги в коленях и клацая в телефоне. Взгляд Гоуста скользнул вниз по изгибам его тела, повторяя их, задержался на ягодицах, плотно обтянутых серыми спортивками — и сердце подскочило к горлу, а потом ухнуло вниз, как на самом крутом вираже американских горок. Рассматривать сержанта было плохой идеей, и Гоуст себя одернул, попытался отвести взгляд, но тот зацепился за какую-то маленькую деталь, не вписывающуюся в общую картину. Гоуст даже прищурился, не понимая, что именно его подводит — разум или зрение. Но нет, ему не показалось. Черные носки на ступнях сержанта имели… кошачьи подушечки. Розовые и мягкие на вид. Это было так нелепо, что Гоуст оторопел. В лицо ему бросился жар — как будто то, что он обнаружил на Соупе эту стыдную деталь одежды, делало его каким-то образом причастным к ситуации. Одна из чашек в руках накренилась, плеснула горячим на пальцы. — Блядь, — тихо выругался Гоуст, вложив в слово куда больше запала, чем заслуживало это маленькое происшествие — потому что к нему оно не имело отношения. Соуп подскочил и сел, воровато улыбнулся — как будто Гоуст застал его за чем-то неприличным. Мобильник, в котором он до этого увлеченно клацал, тут же был засунут в карман, и это обожгло Гоуста неприятной догадкой, что до его появления в комнате сержант с кем-то переписывался. — Ты меня напугал, — сообщил Соуп, посторонившись на диване, чтобы он мог сесть. Гоуст поставил чашки на журнальный столик — и так же медленно, словно боясь издать лишний звук, опустил на диван собственное тело. — Значит, один-один, — усмехнулся он, тем самым признавая недавний эпизод, когда он всерьез хотел схватиться за нож, и лишая его какой-либо значимости. Его взгляд упал вниз, и он снова уставился на ступни Соупа, которые тот скрестил, как будто вдруг засмущался собственной выходки. Наверное, решил разыграть Гоуста, а теперь и сам понял, насколько это глупо и передумал, стушевался. Очевидный прогресс — обычно МакТавиш пер на бульдозере своего юмора, проминая любое сопротивление, а тут вдруг дал заднюю. Гоуст мог бы и вовсе сделать вид, что ничего не заметил, но вместо этого зачем-то спросил: — Что это у тебя на ногах? — Компрессионные чулки, — с готовностью хмыкнул Соуп, явно ожидавший вопроса. Гоуст посмотрел на него в упор, тяжело и мрачно, всем своим видом давая понять, что не настроен шутить. — За дурака меня держишь? — вкрадчиво спросил он, удивляясь тому, откуда у него взялся такой шелковый тон. Соуп тоже заметил эти нотки. Поерзал, закусил губу. Промямлил: — Ну, это правда должны были быть они. Но ребята на сайте что-то перепутали и пришло… вот это. — И ты надел их, чтобы… — Не знаю, — Соуп как-то нервно дернул плечами и усмехнулся. — Решил, что ты поржешь. Гоуст скептически вскинул брови, уверенный в том, что даже через маску Соуп распознает выражение его лица. Сержант постоянно пытался с ним шутить — и очень часто не умел вовремя остановиться. — Вообще они очень прикольные, — сказал вдруг Соуп, закидывая ногу на ногу и демонстрируя свою ступню. Потыкал пальцем в розовую подушечку, издал странный звук — что-то между смешком и вздохом. — Мягкие, потрогай. Он склонил голову на бок и улыбнулся — той самой улыбкой, открытой и дружелюбной, которой можно было бы останавливать войны. Ну или по меньшей мере — сердце одного конкретного лейтенанта. Гоуст смежил веки, зная, что может просто велеть ему отстать. На столе стыл кофе, и занять руки чашкой было куда более удачной идеей, чем трогать своего сержанта. Но Гоуст протянул руку и, ощущая себя полным дураком, коснулся подушечки пальцем. Она и правда была мягкой, даже приятной. — Да ладно тебе элти, не будь таким хмурым, — рассмеялся Соуп, неожиданно откидываясь назад на диван и вытягивая ноги так, что они оказались у Гоуста на коленях. — А то молоко в кофе скиснет. — Там нет молока, — невпопад сказал Гоуст, сбитый с толку его маневром. Первой — и самой правильной мыслью, было сбросить его ноги. Второй — отчитать его за нарушение субординации и напомнить о границе, той самой, которую до сегодняшнего никто из них не рискнул нарушить. Гоуст уже даже вцепился пальцами в щиколотку Соупа, но тот вдруг поморщился, едва ощутимо вздрогнул — и Гоуст замер. — Что такое? Болит? — А, да забей. Соуп дернулся, собираясь убрать ноги, но Гоуст удержал его нажатием пальцев. Сержанту даже не надо было ничего объяснять — такой вид дискомфорта был известен каждому солдату. Усталость была их постоянной спутницей, и от нее не спасал ни сон, ни отпуск. День за днем она неизбежно накапливаясь в теле, как радиация, постепенно приводя к самым разным последствиям — и боль в ногах была еще не худшим из них. — Значит, не врал. Про чулки. — С хрена ли мне врать? — начал было Соуп, теперь искренне возмущенный, но запнулся, потому что пальцы Гоуста переместились на его ступню и сомкнулись на ней. — Элти, что ты… Гоуст слегка нажал пальцами и уловил едва заметный, тихий вздох — такой мог прорваться только сквозь стиснутые зубы. Можно было бы спросить разрешения, но между ними такие вещи давно уже были негласными, позволяя им облегчать друг другу жизнь, где возможно. Разрезать ножом одежду, чтобы добраться до раны, соприкоснуться руками, передавая боеприпасы, спать в обнимку, чтобы не замерзнуть — это была лишь часть их взаимодействия, а помимо нее оставались еще и те моменты, когда Соуп разминал Гоусту затекшую шею, а Гоуст — поправлял его экипировку, перераспределяя вес, чтобы ремни перестали врезаться ему в кожу. Поэтому когда Гоуст сжал ступню Соупа и начал методично ее массировать, тот сначала напрягся, недоуменный, но, поняв, что он делает, почти сразу расслабился и растекся по дивану. Гоуст молчал, стараясь не смотреть на Соупа, а тот будто специально пытался поймать его взгляд. Пальцы периодически цеплялись за проклятые подушечки — хватило же ума надеть это странное нечто, скользили по ткани, приятной и бархатной на ощупь. Тонкий барьер, отделяющий его от прямого соприкосновения с кожей Соупа, но пропускающий и как будто удваивающий ее тепло. Гоуст нажал большим пальцем, выводя им круги, и, видимо, сделал что-то правильно, потому что Соуп вдруг застонал, откидывая голову, и выдал: — Черт, как же хорошо. Она была такой искренней, эта его реакция, что Гоуст ощутил, как сердце пропустило удар. Он закрыл глаза и стиснул зубы, представляя, в каких еще обстоятельствах сержант мог бы это шептать — и замер, борясь с собственным воображением. Неизбежно ему проигрывая. Соуп зашевелился, его тело напряглось и заиграло каменными мускулами, когда он приподнялся на локтях и снова поднял голову, чтобы окинуть Гоуста взглядом из-под ресниц. Он хотел глянуть, почему тот остановился, а вместо этого — смотрел и видел куда больше, чем должен был. Соуп давно знал, чувствовал, что он близок к потере контроля. Стресс, хроническая усталость, постоянный риск — ядовитый коктейль, вызывающий интоксикацию и, как следствие, помутнение сознания. Все вокруг начинает плыть, границы стираются, теряется ощущение реальности происходящего. Обычно, когда кто-то из них был выбит из баланса, второй приходил на помощь, подставлял плечо, протягивал руку помощи. Но в этот раз Соуп не стабилизировал его, а подтолкнул к краю. Коснулся его второй ступней — той, что не была зажата в пальцах Гоуста, провел ею по его бедру, как бы случайно задел член. Прижал — уже намеренно, явно ощущая, что он уже начал твердеть, и сказал: — Не останавливайся. Интонации были неуверенными, просящими, но закушенная губа и пылающий взгляд говорили лучше всяких слов. И речь была точно не о массаже. Они думали сейчас об одном и том же, пронзенные этой внезапной мыслью насквозь, как иглой, соединенные ею, но Гоуст все еще сопротивлялся. Он отвел взгляд, проигнорировав немой вопрос и думая о том, возможно ли выйти из этой ситуации без потерь. Прошелся руками по ноге Соупа, размял напряженные мышцы, чувствуя под его спортивками гладкую черную ткань чулка, исследовал ее пальцами, нашел то место, где она плотно обхватывала ляжку резинкой. Это открытие вызвало у него неуместное волнение и желание подцепить чулок пальцем, оттянуть, коснуться кожи под ним. — Нравится? — спросил Соуп, ловящий взглядом каждое его движение. «Нет», — очень хотел бы сказать Гоуст. Он умел убивать, выжидать, быть скрытным. Но не умел лгать. — Хочешь увидеть их полностью? — Соуп очень старался звучать уверенно, но хрипотца в голосе выдавала его с головой. «Нет» снова свистнуло в голове, как срикошетившая пуля, так и не нашедшая свою цель. Видя его сомнения, Соуп решил действовать — встал с дивана, вцепился пальцами в резинку спортивок, помедлил, все еще не решившись до конца. Гоуст открыл рот, чтобы остановить его, но Соуп уже дернул штаны вниз и стянул их с бедер. Следом на пол полетела и его футболка. Гоуст стиснул зубы и нервно мазнул пальцами по своему подбородку. Он много раз видел Соупа в одних боксерах и даже в компрессионных чулках — в некоторых случаях они действительно были незаменимы, но впервые за все время Соуп разделся не просто так, а для него. И чулки надел — для него. Чтобы он, как выразился сержант, поржал. Но Гоусту было не до смеха. Он прошелся взглядом по мощным ляжкам, обтянутым черной тканью — граница между ней и кожей была такой четкой, что ее хотелось повторить языком. Мысль была нездоровой и дикой, но Гоуст представил это так ярко, что все внутри сжалось. Он встал с дивана и оказался лицом к лицу с Соупом. Тот дрогнул, как будто хотел попятиться от резкого движения, в глазах плеснулась странная эмоция — и он понял. Распознал эту позорную попытку бегства. Не стал удерживать — и именно это сработало, как капкан. Гоуст застыл напротив сержанта, пойманный его взглядом, близостью его тела, исходящим от него теплом. По губам Соупа поползла усмешка — тот редкий ее вид, который выдавал его смущение. Он потянулся первым, закрыл глаза. Прижался губами к его рту прямо через маску, и Гоуст настороженно обмер, будто любое движение могло все испортить. На деле же он просто не знал, как действовать дальше — и это вызвало внутри какую-то критическую ошибку, код красный, полный крах системы, которая прежде никогда не давала сбой. Соуп попытался прихватить его губу поцелуем прямо через ткань и потерпел неудачу, судорожно вздохнул, как будто ему не хватало воздуха — и от этого звука по спине Гоуста прошла дрожь. Он отстранился и приподнял маску. Неуклюже потянулся навстречу, столкнулся с губами Соупа, и они податливо открылись. Сержант подступил ближе, тут же смелея, прижался к нему всем телом, потерся бедрами. Гоуст задохнулся от ощущений, когда язык Соупа проник в его рот, создавая в нем жаркое скольжение, выглаживая его, вынуждая подчиняться ритму. Он растворился в этом, следуя за Соупом, и тот разжег в его груди огонь, уничтоживший все оставшиеся сомнения. Бедра Соупа толкнулись ему навстречу в какой-то нерешительной, но отчаянной просьбе. Он все еще не отваживался коснуться его руками — только целовал, и Гоуст чувствовал всем собой, каких усилий ему стоит себя сдерживать. Он и сам уже не мог мыслить здраво — да что там, не мог уже давно, рядом с сержантом хваленая выдержка давала сбой, а тело выдавало такое, чего Гоуст и сам от него не ожидал. Стук сердца, заглушающий все звуки, дрожь пальцев, перестающих быть такими уверенными. Мысли, будто солнечные батареи, напитавшиеся от Соупа светом — и продолжающие пылать внутри, даже когда того не было рядом. Гоуст прошелся руками по бокам Соупа, скользнул по его бедрам, накрыл ладонью проступающий под боксерами член. Потер пальцами то место, где ткань была уже влажной, и поймал губами тихий стон. Ощутил встречное движение бедрами, скользнул ниже, погладил и слегка приподнял яйца. Снова толчок навстречу, мягкий, но перетряхнувший все внутри — Соуп молил его продолжать. Гоуст подцепил пальцами резинку его боксеров и спустил их с бедер, подхватил сержанта под ягодицы, вжал его в себя, давая ему почувствовать собственное возбуждение. Соуп горячо выдохнул ему в ухо и тут же провел по нему языком, прихватил зубами. Его пальцы требовательно сжались на плече — уже не такие осторожные, как прежде, и Гоуст подтолкнул его к дивану. Соуп сел, разведя ноги — колени дрогнули, словно он хотел свести их обратно, но Гоуст ему не позволил, устроился между ними, уперся в них ладонями. Немного отстранился, чтобы положить правую ногу сержанта себе на плечо, потерся о нее щекой. Соуп весь напрягся, подобрался, словно пытаясь вырваться, но Гоуст только крепче сжал пальцы, склонил голову и провел языком по ткани чулка, оставляя на ней влажную дорожку слюны. Потерся носом, прихватил кожу зубами — Соуп ощутимо вздрагивал от каждого движения и наблюдал за ним настороженным взглядом. Это была новая, неизведанная территория, которую они изучали без спешки. С полным осознанием того, что все это может впоследствии плохо кончиться. Гоуст поднялся выше, скользя губами по ткани, преодолел резинку чулка. Провел языком уже по коже, дразня Соупа обещанием укуса, прижался ртом — и сомкнул челюсти. Сержант заскулил, пальцы метнулись по балаклаве, но не нашли за что зацепиться, и соскользнули на затылок. Проникли под ткань и неожиданно добрались до кожи, преодолели защиту. Гоуста передернуло, как от удара током, но он удержал себя на месте, не отстранился. Отпустил Соупа, зализал отчетливый след от своих же зубов и только потом поднял взгляд. Грудь сержанта часто вздымалась от сбившегося дыхания, взгляд плыл, но движение, которым он провел по шее Гоуста прежде, чем убрать руку, было нежным. Понимающим, что границы и барьеры будут всегда — как бы далеко они не зашли. Принимающим это. Он смотрел сверху вниз, раскрасневшийся, с разведенными в стороны коленями — и даже сейчас был готов остановиться. Но Гоуст не хотел останавливаться. Он придвинулся ближе, провел рукой по напряженному животу Соупа, по завиткам волос в его паху. Коснулся члена, открывая покрасневшую головку и собирая пальцами смазку. Было скользко, горячо — и очень твердо. Хотелось ощутить это ртом. Гоуст склонился, прижался губами к чувствительному месту под головкой. Почувствовал, как под ними пульсирует венка, провел по ней языком. Соуп застонал, вскинул бедра, подставляясь под ласку, выпрашивая большего. — Элти, пожалуйста… — прошептал он — интонации были ломаные. — Перестань. Беспомощность, прозвучавшая в его голосе, накрыла Гоуста дрожью. Он закрыл глаза, обвел головку языком, вырвав из груди Соупа новый стон, и медленно насадился ртом на его член. Сержант закинул ноги ему на плечи, скрестил их на нем — теперь Гоуст чувствовал, как его пятки в шелковистой ткани мягко скользят по спине на каждом новом движении вниз. Гоуст втянул щеки, взял глубже, как мог, и снова отстранился. Обхватил губами, обласкал языком, повторял свои движения до тех пор, пока Соуп не задрожал, не стиснул его голову бедрами, уже не контролируя свое желание двигаться навстречу. Гоуст отпустил его, и Соуп открыл глаза — ресницы дрожали, губы были искусаны. Сержант лежал перед ним, открытый как никогда, уязвимый, тяжело дышащий. Гоуст погрузил в рот два пальца, покрывая их слюной, и коснулся рукой ягодиц Соупа. Скользнул в ложбинку, погладил сжатые мышцы, наблюдая за реакцией. Веки Соупа дрогнули и опустились. Он откинул голову — Гоуст очертил жадным взглядом его четко проступивший кадык и сделал первое движение, нажал пальцами, проверяя, как далеко Соуп даст ему зайти. Как далеко он хочет зайти. Мышцы поддались практически сразу, но снова сжались, стоило пальцу войти наполовину. Гоуст опустил голову и взял его член в рот, прошелся вниз по напряженному стояку. Соуп подавился стоном, толкнулся глубже, одновременно насаживаясь на его палец. Гоуст продолжал ему сосать, лаская его все увереннее, пока не почувствовал, что он готов к большему. Вставил еще один палец — теперь давление стало ощутимее, Соуп охнул, заерзал, ноги, стиснутые вокруг Гоуста, мелко задрожали. Гоуст согнул пальцы, подыскивая угол, зная, что если он все сделает правильно, то… Соуп вскрикнул, подскочил, Гоуст удержал его на месте нажатием руки — тот отчаянно толкнулся ему в рот, взвыл, когда он обвел языком чувствительную, набухшую головку, сжался на пальцах, продолжающих трахать его под нужным углом. Выгнулся всем телом, уперся пятками ему в лопатки — и начал кончать. Гоуст сглотнул — горло судорожно сжалось вокруг дрожащего члена, и он чуть не поперхнулся, но Соуп лишь крепче вжал его в себя — и это определенно стоило того, чтобы перестать дышать. Гоуст продолжал выглаживать пальцами чувствительное место внутри него, пока в Соупе не осталось больше ни капли и он не обмяк, растекшись по дивану. — Б-боже, — выдохнул он, умудрившись запнуться даже на таком крошечном слове. Пользуясь тем, что он не смотрит, Гоуст вытер губы и сделал глубокий вдох. Внутри что-то вибрировало и дрожало, натянутое до предела. Взрывоопасное и готовое рвануть. Он сглотнул, провел рукой по ляжке Соупа — над краем чулка виднелся багровый след от укуса. Гоуст подался вперед, прижался и повторил его языком. Вспомнил, как сержант выгибался в последние секунды, как сжимал его ляжками, кончая ему в рот, и стиснул свой член через ткань штанов. Он поднялся с колен, но затекшие ноги подвели, и Гоуст тяжело опустился на диван рядом с Соупом. Сержант тут же прильнул к нему, потерся, как довольный кот, потянулся рукой к его паху. Гоуст перехватил его запястье, поймал удивленный взгляд. Он был на взводе, сердце все еще крушило ребра, по телу волнами ходил жар — сейчас ему хватило бы и пары движений, чтобы кончить. Но это почему-то казалось излишним, необязательным. Гоуст смог доставить Соупу удовольствие, но не знал, сумеет ли позволить ему сделать то же самое. Коснуться себя, лишить одежды. Все это было слишком… откровенно. — Ты чего, Гоуст? — Соуп нахмурился, недоверчиво глядя ему в лицо. — Неужели ты мне не… Гоуст вздохнул. Он доверял сержанту — пожалуй, даже больше, чем было необходимо. Его присутствие лишало покоя, будоражило мысли, но каждый раз Гоуст умудрялся найти в этом хаосе равновесие. Как островок безопасности на оживленной трассе. И сейчас ему тоже хотелось, чтобы все утихло и чтобы чувства, ни одно из которых не было ему понятно, перестали раздирать ему грудь. Он приподнял бедра в очевидном приглашении. Соуп тут же стек к его ногам, стянул с него штаны вместе с боксерами. Он действовал осторожно, словно каждую секунду ожидая, что Гоуст передумает и оттолкнет. Расправившись с мешающей одеждой, Соуп встал над ним, выждал мгновение и, не встретив сопротивления, забрался на него сверху. Опустился на бедра горячей тяжестью, обхватил его коленями с обеих сторон. Гоуст провел рукой по его ноге, по голой коже и ткани чулка. Вжался лбом ему в грудь, избегая его прямого, просвечивающего насквозь взгляда. Пальцы сомкнулись, обхватывая ступню Соупа вместе с кошачьими подушечками на ней. — Кажется, я знаю, что тебе понравится, — сказал вдруг Соуп. Гоусту в данную секунду понравилось бы все — если бы он сумел себе это позволить. Сержант заерзал на нем, задел член — и Гоуст вздрогнул всем телом от этого внезапного касания. Пальцы Соупа вернулись, обхватили, сжали. Скользнуло что-то мягкое, очень приятное, туго обвило, проехалось сверху вниз. Гоуст открыл глаза и уставился на один из чулков, который Соуп стянул с себя и теперь держал в руке. — Соуп, это уже… — он поперхнулся собственными словами, потому что сержант ухмыльнулся, крепче сжал его член тканью и начал двигать ладонью. Ощущение было необычным — шелковое скольжение, более плавное, чем могла бы создать кожа, а поверх него — твердость и жар пальцев, сжимающих, ласкающих, доводящих его до спазмов внизу живота. Это не могло длиться долго, каждую секунду Гоусту приходилось себя сдерживать, а волны удовольствия проходили сквозь него короткими, резкими приливами, паузы между которыми становились все меньше. На одном из движений он открыл рот, хватая воздух, но Соуп лишил его этой возможности — навалился, накрыл его губы своими, заглушил негодующий рык. Толкнулся языком, страстно целуя, сжал пальцы плотнее. Гоуст вцепился в его руку своей, пытаясь ускорить ее движения, потому что он больше не мог этого выносить, в ушах звенело, сердце казалось вот-вот выскочит из груди. Соуп лишь прижал его сильнее, отказываясь подчиняться, сводя его с ума этим неторопливым, скользящим трением, и Гоуст задрожал под ним, под веками полыхнуло, последний воздух в легких выгорел, и его накрыло оргазмом. Соуп вжимал его лбом в свою грудь, пока его не перестало трясти, и даже когда он стих, ладонь сержанта осталась лежать на его затылке какой-то родной, привычной тяжестью — как-будто там ей и было место. Соуп так и остался сидеть на нем, и Гоуст сжал вокруг него руки, чувствуя, как замыкается круг и как что-то внутри встает на свои места. — Пиздец, да? — неразборчиво сказал Соуп, и Гоуст почувствовал, как смех вибрирует в его груди. — Не могу поверить, что мы не сделали этого раньше. Он прогудел что-то сержанту в ключицу, не в силах подтвердить это словами, но Соуп его понял. Руки Гоуста гуляли по его обнаженной коже, и он нежился, подставляя спину. Удивительно чувствительный и отзывчивый как для того, кто постоянно рискует жизнью. Звук вибрации, внезапный и долгий, заставил их обоих вздрогнуть. Вернул в реальность из полудремы и гипнотизирующей череды поглаживаний. Должно быть, это был мобильный Соупа, который вместе со штанами валялся где-то на полу. Сержант дернулся, как будто хотел встать, но в последний момент передумал и снова обмяк в руках Гоуста. Гоуст продолжил гладить его спину, возвращая самого себя обратно в этот почти медитативный, умиротворяющий процесс, наслаждаясь им — и близостью Соупа. Его запахом и теплом, которые завладели его личным пространством, лишили его, стали им. Звук повторился, и это вызвало у Соупа негодующий стон. — Газ… — пробормотал он. — Я перестал отвечать, так что, наверное, он переживает, жив ли я. — И с чего бы? — спросил Гоуст, скорее на автомате, чем осознанно — сейчас ему хотелось сосредоточится только на одном человеке, а о существовании других не вспоминать. Но момент необратимо заканчивался и реальность возвращалась. Вокруг начали оживать очертания гостиной, а внутренний таймер подсказывал, что времени у них осталось не так много. Удивительно, но теперь Гоусту совсем не хотелось покидать эту квартиру. — Ну, он знал, что я собираюсь тебя… разыграть, — ответил Соуп, когда Гоуст уже и позабыл о том, что задал ему вопрос. — Слезно просил сфоткать твою рожу, когда ты увидишь на мне эти чулки. Хорошо, что он не никогда не узнает, какую на самом деле реакцию это у тебя вызвало. В мозгу Гоуста вспыхнула череда образов — ляжки Соупа, обтянутые чулками, гладкая ткань, переходящая в бархатность кожи. Четкая граница между идеальным черным цветом — и карамельным оттенком загара. Это будоражило и ровно в той же степени заставляло Гоуста внутренне сжиматься. Он стиснул зубы, но не смог выкинуть эту картинку из головы, сохранил ее для себя. Припрятал так, чтобы даже Соуп никогда не узнал. — Надеюсь, ты не собираешься этим ни с кем делиться, — проворчал Гоуст, зная, что сержант считывает сейчас каждую его реакцию, даже не глядя. Чувствует — всем собой. Знает — обо всех его мыслях. — Сначала собирался, но учитывая, как все повернулось… — в голосе Соупа было тепло. — Пожалуй, это слишком личное. Гоуст провел пальцами по его спине вверх, слегка сжал загривок, зарылся в волосы. Сержант откинул голову, подставляясь под ласку и открывая шею. — Хороший мальчик, — сказал Гоуст, прижимаясь губами к его кадыку. Соуп взволнованно вздрогнул и заерзал на нем. Гоуст беззвучно усмехнулся — они оба знали, что теперь эти слова будут иметь для них особый смысл, хоть на поле боя, хоть наедине. — Но нормальные компрессионные чулки все-таки нужно будет заказать, — заметил Соуп, видимо исчерпавший все свои лимиты молчания. — А эти… Гоуст открыл глаза, и его взгляд упал на край дивана, где лежал отброшенный Соупом чулок, густо заляпанный белым. Можно было сто раз вертеть это все в голове и анализировать, но Гоуст решил, что сделает это позже. Или никогда. — Оставь, — сказал он, целуя Соупа в плечо. — Мы найдем им применение.