sought for the open sea

      — Элен, иди, поприветствуй гостей! — зовет Крах.       Элен откладывает вязание, берет шаль и накидывает ее на плечи, выходя из зала. Она живет здесь уже больше десяти лет, а ледяные ветра с моря до сих пор пронизывают до костей.       Гости — ведьмаки; четверо, безоружны. Элен пристраивается под рукой Краха — от него всегда исходит тепло, словно от кузнечного горна, — и с легкой улыбкой окидывает мужчин взглядом, изучающе глядя на их медальоны. Грифон, Журавль, Мантикора и Медведь. Волков нет.       Сама не знает — то ли ей от этого спокойнее, то ли наоборот, тревожнее.       Элен слегка напрягается, заметив, что все четверо уставились на нее с каким-то странным выражением: будто призрака увидели. Впервые их видит — и все же…       — Добро пожаловать на Скеллиге, — приветствует она, кивая в невесомом реверансе.       — Это моя Элен, — с гордостью объявляет Крах. — Самая красивая дева на всех островах! Элен, это Кормак, Эберт, Тео и Юнод. — Ведьмаки поочередно кивают, услышав свои имена. — Приехали потолковать о том бардаке, что нынче творится на материке.       Элен мягко улыбается.       — Судя по слухам, там и впрямь не все спокойно. Будем рады услышать правду — что называется, из первых уст.       — Почтем за честь рассказать, миледи, — с вежливым поклоном отвечает Кормак из Грифонов.       — Только не здесь, — добавляет Элен. — Прошу в дом, примите гостеприимство нашего очага.       — С благодарностью, миледи, — откликается Кормак, а Крах широким жестом приглашает ведьмаков внутрь.       Элен уходит звать слуг: велит накрыть на стол, а после идет за Хьялмаром и Керис.       Ее пасынок и падчерица, как обычно, на тренировочном поле, старательно пытаются выбить друг из друга дурь. Хьялмар — сильнее, но медлителен. Керис — быстрая, но легче. Противники что надо.       Элен резко свистит, привлекая их внимание.       — Что, маменька? — отзывается Керис, опуская меч, хотя и смотрит по-прежнему на брата.       — Гости из двора Белого Волка, — объявляет Элен. — Пойдемте — дом велит встречать по чести.       — Ведьмаки! — с энтузиазмом восклицает Хьялмар, тоже опуская меч. — В прошлый раз отец не дал мне задать ведьмаку ни одного вопроса — а я бы, между прочим, вполне мог помочь с тем гнездом гарпий!       — Помог бы, как же, — фыркает Керис, пряча клинок в ножны. — Грохнулся бы с утеса и башку расшиб, как ведьмак и сказал.       С той давней встречи Элен почти не пересекалась с ведьмаком — тогда она была беременна Локи, и те месяцы выдались тяжелыми. Сил хватало только на пряжу — даже вязать не получалось. Крах и не ждал от нее особого радушия: ей и сидеть-то было тяжело. Все сплетни приносила Керис, так что Элен знает: ведьмак был из Школы Кота, звали его Айден, и он согласился вычистить острова от гарпий и сирен в обмен на еду, ночлег и уход за оружием и доспехами — жест доброй воли от Владыки Севера к ярлу Скеллиге. Особенно сейчас, когда Крах изо всех сил старается не вмешиваться в дела стремительно растущей империи Владыки.       Элен идет следом за Хьялмаром и Керис, чтобы позвать Рагнара — мальчик еще мал, но вполне способен проявить гостеприимство. Локи в саду, с нянькой Хизер, что-то весело лопочет себе под нос, выдергивая сорняки — и, вполне возможно, вовсе не сорняки, но Хизер — хорошая наставница. С ней Локи выучит растения не хуже брата.       Когда Элен возвращается в главный зал, ведьмакам уже подали эль, баранину и свежий хлеб с маслом. Судя по лицам, они очень довольны.       Хьялмар донимает самого рослого из них — Юнода из Школы Медведя — расспросами о шрамах. Керис внимательно слушает Кормака: тот говорит с Крахом.       Элен устраивается рядом с мужем и сажает Рагнара к себе на колени.       — А вот и ты, — улыбается Крах и наклоняется, чтобы чмокнуть жену в щеку. Щетина колется, как и всегда. Элен улыбается и мягко тянет его за огненно-рыжую бороду.       — Я всегда рядом, — отвечает она.       — И мой средний! — Крах подхватывает Рагнара на руки и поднимает вверх. — Кормак, знакомься: Рагнар ан Крайт, мой второй сын!       — Это честь для меня, — серьезно заявляет Кормак, протягивая руку. Рагнар, как его и учила Элен, так же торжественно пожимает ее. — Будь здрав, Рагнар ан Крайт.       — Привет! — весело чирикает мальчик. — А у тебя глаза желтые!       — Верно, — кивает Кормак, уголки его губ слегка подергиваются. — А твои — прекрасного зеленого оттенка.       — Как у моей матушки! — с гордостью заявляет Рагнар.       — Точно, — отзывается Кормак и на мгновение переводит на Элен пронзительный, внимательный взгляд.       — У твоей матушки тоже были желтые глаза? — спрашивает Рагнар.       Кормак качает головой.       — Нет, парень, не были. Желтые глаза — это отличие ведьмаков. Они становятся такими после наших Испытаний. — Он вдруг ухмыляется. — И умеют делать вот так.       Его зрачки медленно сужаются до тонких щелочек, как у кошки, а затем снова расширяются до обычной формы.       — Ух ты, — выдыхает Рагнар, глядя на ведьмака снизу вверх. — Это охренительно.       — Рагнар! — отчитывает его Элен, прижимая ладонь ко лбу.       Крах, конечно же, только гогочет.       — Слишком часто ошивается с братом, — оправдывает он сына, мягко постукивая его по лбу. — Такие словечки — не для гостей, мальчик мой.       — Ой, — бормочет Рагнар, не звуча особенно раскаявшимся.       Кормак усмехается.       — Парень с характером — как и должно быть, — произносит он ласково.       — То-то и оно, — поддакивает Крах, отламывая для сына добротный кусок хлеба с маслом. — Так ты говорил о том ссыкливом куске дерьма — Хенсельте?       Кормак кивает.       — Верно. Почему — мы пока не знаем, но он решил напасть на Волка — и не в открытом бою, как положено честному человеку, а исподтишка, подкупив одного из наших магов. Волк был тяжело ранен.       Элен наклоняется вперед, сердце уходит в пятки.       — Но он жив?       Она даже думать не хочет о том, какой хаос поднимется, если Владыка Севера погибнет.       — Полностью поправился, миледи, — заверяет ее Кормак.       — А с Хенсельтом что стало? — резко спрашивает Керис.       — Эскель Янтароглазый возглавил штурм Вызимы и собственноручно убил Хенсельта Темерского, а также всех его приближенных, которые были замешаны в заговоре против Белого Волка, — сообщает Кормак. — На его место он посадил барона Гриффина из Хирунда.       — Должно быть, для барона… прошу прощения, для короля Гриффина это стало ошеломляющим сюрпризом, — замечает Элен, прикрывая рот ладонью.       — Насколько я слышал — еще каким, миледи, — согласно кивает Кормак. — Но справляется он достойно, по всем имеющимся сведениям. Недавно женился — на леди Марике де Роггевен, дочери реданского герцога. Ее сестра состоит в совете Волка.       — Ну, тогда все ясно, — хмыкает Крах. — Вот почему Волк и взял Темерию. Калантэ, конечно, довольна не особо, но после всего, что Хенсельт выкинул, ваш Эскель, по сути, ничего другого сделать и не мог.       Кормак кивает.       — По правде сказать, Волк и не собирался брать Темерию в этом году. Мы вполне были бы довольны миром… если бы Хенсельт не оказался настолько подлым.       — Подлым и до ужаса глупым, — качает головой Элен.       — Все ж знают, что Владыку лучше не злить, — бросает Керис с таким презрением, какое можно постичь лишь в пятнадцать.       (Элен порой удивляется — как она вообще умудряется забывать, что Керис всего пятнадцать. Когда ей самой было столько же, она себя такой юной не ощущала.)       — Знать-то должны, — со вздохом отзывается Кормак. — Да только, похоже, нам еще предстоит научить этому уроку каждого монарха на Континенте — от Повисса до Нильфгаарда — прежде чем до них дойдет.       При упоминании Нильфгаарда Элен едва заметно напрягается — кажется, никто этого не замечает; разве что Кормак, с его цепким кошачьим взглядом. Но он достаточно тактичен, чтобы промолчать.       Остальная часть обеда проходит вполне спокойно — насколько Элен может судить: Керис и Хьялмар держатся вежливо (по скеллигским меркам), ведьмаки с готовностью отвечают на их вопросы, а Кормак рассказывает свежие новости со всех уголков земель Владыки.       После трапезы Элен забирает Рагнара — собирается отвести его на дневные занятия. Она делает глубоких вдох и спрашивает:       — Прогуляешься со мной, Кормак?       — С превеликим удовольствием, миледи, — отвечает он, тут же поднимаясь.       Всю дорогу Кормак развлекает мальчика легкой болтовней, а когда тот уходит к наставнику, просто молча следует за Элен, пока та ведет его в свой кабинет.       Там она указывает ему на кресло — то, что не завалено вязанием, — а сама садится напротив, перекладывая на колени клубки со спицами.       — У меня есть к тебе вопрос, — тихо начинает Элен. — Он может показаться странным… но клянусь, я не замышляю ничего дурного против двора Владыки.       — Раз так, я с радостью отвечу, — отзывается Кормак.       — Подскажи… — Элен запинается, делает вдох. — Есть ли среди Волков ведьмак по имени Эрик?       Кормак хмурится.       — Миледи, боюсь, что нет, — отвечает он. — А если и был когда-то, то погиб еще до того, как Волк собрал нас всех в Каэр Морхене.       — Нет, — твердо заверяет Элен. — Я встретила его в тысяча двести тридцатом.       — Тогда я в замешательстве, — признается Кормак. — Никто из Волков не носит этого имени.       Элен сглатывает. Она ведь была так уверена…       Он обещал…       — Я принес вам горе, — тихо произносит Кормак. — Примите мои извинения. Он был вашим возлюбленным, миледи?       Элен качает головой.       — Нет, он… — Она делает глубокий вдох. — Я родила дитя — еще до брака с Крахом. Девочку. И отдала ее ведьмаку из Школы Волка. Она была его Неожиданностью, и он заверил меня, что сможет уберечь ее лучше, чем смогла бы я. Звали его Эрик — так он сказал. При нем был ведьмачий медальон, мечи — и дрался он, как ведьмак. Но если ты его не знаешь, значит, либо он погиб в дороге вместе с моей дочерью, либо… никогда ведьмаком и не был.       Обе мысли разъедают ее изнутри, словно яд.       Кормак снова хмурится.       — Дочь, — уточняет он. — Рожденная в тысяча двести тридцатом?       — Да.       Кормак долго смотрит на нее — испытующе, словно в самую душу.       — В Беллетэйн? — спрашивает он наконец.       — Да! — Элен роняет вязание и резко выпрямляется. — Она… она жива? Он привез ее в Каэр Морхен?       — В Каэр Морхене… — медленно произносит Кормак, подбирая слова с особой осторожностью. — Есть дитя, рожденное в Беллетэйн тысяча двести тридцатого года. Светловолосая, зеленые глаза — почти как у вас. Зовут ее Цири.       Элен прижимает ладонь к губам.       — Цири, — выдыхает она. — Моя Цири… он сохранил ее имя. Но она не дочь ведьмака по имени Эрик?       Кормак колеблется.       — Нет, — наконец отвечает он. — И это… пока не стало достоянием гласности за пределами земель Владыки. Поклянитесь, что сохраните осторожность. Не тайну — но и не пустите слухи по миру.       — Клянусь, — сразу же выпаливает Элен. — Ради безопасности дочери я… на многое пойду.       Кормак кивает.       — Цири — дочь и наследница Белого Волка. В том самом тысяча двести тридцатом он вышел на Путь, и я не удивлюсь, если тогда замаскировался: даже в те годы его внешность была известна далеко за пределами его земель.       Элен застывает, глядя на Кормака.       Белый Волк.       Она отдала свою дочь — свою дорогую Цири — Белому Волку. А он… сделал ее своей наследницей. Ее дочь — наследница северной империи. Принцесса — по-прежнему. И Элен не знает, что ей теперь чувствовать.       — Какая она? — едва шепчет Элен наконец.       Кормак улыбается.       — Свирепая и блестящая, — говорит мягким, почти нежным тоном. — Умна, озорна, ласкова… и чертовски опасна. Настоящий волчонок. — Он чуть мнется. — Простите, миледи, но я — да и многие из нас — полагали, что она дочь Волка по крови. Слишком уж похожа. А вы говорите, она — Дитя-Неожиданность?       — Так и есть, — отвечает Элен. — Все тогда… вышло ужасно запутанно. Но моя Цири не была дочерью того ведьмака, что назвался мне Эриком.       Кормак кивает и откидывается на спинку кресла, задумчиво глядя на нее. Элен снова берется за вязание — просто чтобы занять руки. В комнате воцаряется тишина — натянутая, будто тонкая нить.       Затем Кормак вновь заговаривает, медленно, явно тщательно подбирая слова:       — У вас, миледи, немного причин мне доверять. Вы не чувствуете ложь, как ведьмаки. Но клянусь — я не желаю вам зла и не предам ни одной тайны, что вы доверите мне. Белый Волк объявил, будто мать его дочери мертва. А вот я вижу перед собой живую женщину, которая говорит о ней, как говорит только мать. Позволите ли вы мне передать ему весть, что вы живы, и что все еще помните свою дочь с любовью?       Элен сглатывает.       Если она согласится — даже просто согласится, — пусть Кормак узнает, а тот передаст лишь Волку… это все равно значит выдать тайну, которую она хранила не зря.       Но ведь эта тайна все равно всплывет, если Владыка возьмет Цинтру, а Скеллиге сдастся, как и обещал Крах. Лучше уж Волку знать заранее, чем услышать об этом за каким-нибудь столом переговоров — и кто знает, чем это может обернутся.       К тому же, Крах, Хьялмар и Керис уже в курсе. И однажды, Рагнар и Локи — тоже узнают.       — Да, — произносит Элен в конце концов. — Можешь передать ему. Ему и его совету. Но он не припомнит меня как Элен ан Крайт, жену ярла Скеллиге.       Кормак молча кивает, ожидая продолжения. Элен делает медленный, глубокий вдох.       — Он вспомнит меня как Паветту, принцессу Цинтры.

×××

      — Да, — подтверждает Кормак, разводя руки и слегка пожимая плечами. — Она — Источник. Почти как детеныш, только слабее и не обучена. Когда Эмгыр вар Эмрейс увез ее в море и велел отправиться с ним в Нильфгаард — стать его императрицей, — она, в ужасе, бросилась за борт и, движимая отчаянием, создала портал. Не зная ни как, ни куда. Выбросило ее на Скеллиге. Там ее подобрал вассал Краха ан Крайта, выходил, поставил на ноги. Потом она познакомилась с Крахом, вышла за него и родила двоих детей. Сейчас, похоже, счастлива. Но она молится, чтобы Эмгыр вар Эмрейс никогда не узнал, где она, и что вообще жива, — боится, что он может использовать ее как оружие против Цинтры, потребовать трон, сославшись на брак с ее принцессой.       — Ха, — отзывается Эскель, откинувшись на спинку стула. — И она дала тебе разрешение рассказать нам это?       — Владыке и его совету, — кивает Кормак.       — Ха, — вторит Эскель, бросая взгляд на Геральта — тот еще более непроницаем, чем обычно, — и на Лютика, у которого снова это его мечтательное выражение лица.       А за ними — Цири. Та выглядит абсолютно пораженной.       — Моя мать жива? — наконец выдыхает она, едва слышно.       — Да, детеныш, — очень мягко отвечает Кормак. — Жива. И если мое чутье мне не врет — любит тебя всем сердцем.       — О, — только и произносит Цири.       Она вскакивает с места и забирается Геральту на колени. Он крепко обнимает ее в ответ, прижимая к груди.       — Папа, — слышит Эскель ее тихий шепот. — Что мне теперь делать?       — Хм, — отзывается Геральт. — Не знаю. Можешь написать ей письмо.       — Я так и сделаю, — кивает Цири.       Эскель встречается взглядом с Йен. Об этом придется поговорить — не о письме, нет, идея хорошая, — а о том, что Паветта из Цинтры жива и замужем за ярлом Скеллиге. Если это всплывет, скучно точно не будет.       — Все, что было здесь сказано, за пределы этой комнаты не выходит, — наконец объявляет Эскель. — Кормак, твой отряд в курсе?       — Могли догадаться, — допускает тот. — Леди Элен очень похожа на детеныша.       — Тогда поговорим с ними отдельно, чтобы держали язык за зубами, — решает Эскель. — Спасибо, Кормак. Отличная работа.       Кормак встает, кланяется и уходит. Эскель еще какое-то время смотрит на закрытую дверь, потом хмыкает:       — Ладно, Волк. Раньше я не настаивал, но теперь, пожалуй, расскажи-ка нам, что там за пиздец произошел на самом деле. Не просто «Паветта отдала мне дочь».       — Подробности, — подхватывает Лютик. — Мне нужны подробности. Я понимаю, песню из этого не сделаешь, но, твою мать, Геральт!       — Много подробностей, — вторит Йен, создавая себе кубок вина и кружки эля — Весемиру, Эскелю и Трейсе. — Пока мы думали, что Паветта мертва, это было неважно. Но теперь…       Геральт тяжело вздыхает, целует Цири в макушку, а затем поднимает взгляд на Эскеля, выглядя как нашкодивший щенок.       — Подробности, — повторяет он. — В этом я мастер.       — Пожалуйста, папа, — шепчет Цири, и Геральт кивает.       — Постараюсь, детеныш. Хм. В Цинтру попал в начале марта. Хотел посмотреть, что творится за пределами Каэдвена — решил, что Цинтра достаточно далеко. Калантэ наняла меня разобраться с гравейрами, мерзкой стаей. Вернулся как раз накануне помолвочного пира Паветты. Калантэ, видимо, подумала: уж раз ведьмак под рукой, пусть и на пир заглянет.       — И ты представился Эриком? — встревает Лютик, прищурив глаза. — Почему именно Эрик?       Эскель фыркает, Весемир ухмыляется, а Геральт прикрывает лицо ладонью.       — Папа? — удивленно спрашивает Цири, переводя взгляд с Геральта на Эскеля, затем на Весемира — и обратно.       — Давным-давно, когда твой папа был еще молодым и глупым стажером… — начинает Весемир. — Ему было велено выбрать себе имя, с которым он будет ступать на Пути. А твой папа, дорогой мой детеныш, до жути мечтал стать рыцарем.       Геральт тихо стонет.       — Геральт Роджер Эрик дю Хо-Беллегард, — торжественно произносит Эскель, смакуя каждое слово.       — О, блядь… — выдыхает Лютик и валится со стула, заходясь в смехе. Цири хихикает так заразительно, что едва не падает рядом. Йен закрывает глаза рукой и прикусывает губу, чтобы не расхохотаться. Геральт только тяжело вздыхает.       — Хм. Паветта должна была выйти за Краха. Похоже, в конце концов все равно вышла. Но тогда, до того, как Калантэ объявила об этом, объявился рыцарь и заявил, что имеет право на руку Паветты. Сказал, будто когда-то спас жизнь старому королю Регнеру и получил в награду Право Неожиданности.       Лютик, отдышавшись, кое-как поднимается обратно на стул и морщится.       — Это, конечно, максимально ебанутый способ интерпретации.       Эскель кивает.       — И он говорил правду?       — Насколько я мог судить — да, — отвечает Геральт. — Там все было… чертовски запутанно. Он не хотел снимать шлем, а потом оказалось, что его прокляли, и он стал… чем-то вроде человекоподобного ежа. Калантэ попыталась его убить, а я — помешал. — Он вздыхает и пожимает плечами. — Паветта едва не обрушила весь зал своим криком. Калантэ решила, что, пожалуй, стоит дать дочери то, чего она хочет. Надо отдать должное Краху — воспринял он это стоически. А Йож этот, Дани он себя называл, предложил мне любую награду за спасение. Я выбрал Право Неожиданности. — Он целует Цири в макушку. — А Паветта тут же объявила, что беременна.       — Ну… — выдает Лютик после короткой паузы. — Вечер, мягко говоря, выдался насыщенный. — Он хмурится. — Начало марта, а день рождения Цири — Беллетэйн… как никто ничего не заметил?       — Думаю, придворный друид помог, — объясняет Геральт. — Хороший человек.       — Понятно, — протягивает Лютик. — Значит, ты заявил право на еще нерожденного ребенка Паветты и… остался?       Геральт пожимает плечами.       — Паветта попросила. Сказала, хочет узнать человека, который станет отцом ее ребенка.       Эскель кивает.       — Звучит справедливо.       — Немного узнал ее, — продолжает Геральт. — Она тоже начала мне доверять. За пару дней до Беллетэйна пришла ко мне. Сказала, что Дани признался, кто он на самом деле. Сказал, что с нетерпением ждет наследника — и Нильфгаарда, и Цинтры. — Он делает глубокий вдох. — Она попросила забрать ребенка сразу после рождения. Не хотела стать орудием, с помощью которого Нильфгаард захватит ее королевство.       — О, — тихо шепчет Цири. — Бедная мама…       — Она была всего на пару лет старше тебя, детеныш, — мягко говорит Геральт, убирая прядь с ее лица. — Молодая. Испуганная. И ужасно смелая.       — Пятнадцать — слишком рано для брака, — мрачно замечает Лютик. — Слишком. Особенно для девушки.       — Тебе можно будет замуж только после тридцати, — сообщает Эскель Цири. Та морщит носик.       — Я вообще пока не хочу ни за кого замуж, дядя Эскель.       — Вот и прекрасно, — кивает он. — На свете еще не родился мужчина, достойный тебя.       А если и родился — Эскель его точно не встречал. Кто вообще мог бы быть достоин их детеныша — такой бесстрашной, упрямой и безжалостно доброй?       — Я, может, на женщине женюсь, — возражает Цири.       — …Справедливо, — соглашается Эскель. — Все равно не раньше тридцати.       — Или можно поступить по-зеррикански, — предлагает Йен. — Заведи себе гарем. Столько красивых мужчин и женщин, сколько душа пожелает.       Цири хихикает.       — Я пока никого не хочу, тетя Йен!       — Ну, когда захочешь — скажи, — лениво протягивает Йен, нахмурившись на свой пустой кубок, и тот тут же наполняется сам. — Я дам тебе пару советов.       — Тетя Йен! — Цири хихикает сильнее, заливаясь хохотом. — Ты ужасная!       — Да, милая, но ты и сама это знала, — спокойно отвечает Йен. — Так ты, значит, забрал Цири сразу после рождения, Геральт?       Геральт кивает.       — Когда ты родилась, детеныш… — говорит он тихо. — Паветта дала тебе имя, благословила, поцеловала — и вручила мне. В ту же ночь я ушел из Цинтры. С козой и грудным младенцем. — Он покачивает головой. — Дорога была длинной. Младенцы куда сложнее чудовищ.       Цири снова хохочет.       — А всем остальным Паветта сказала, что ребенок мертворожденный? — уточняет Лютик. — Кажется, я что-то такое слышал, хоть и был тогда слишком мал, чтобы следить за политикой.       Геральт кивает.       — Чтобы Эмгыр не начал искать Цири. — Он пожимает плечами. — Вот и все.       — Ну, — тянет Эскель. — Ты, Волк, как всегда, вляпываешься в самые невероятные истории. Как тебе это удается?       Геральт бросает на него жалобный, смущенный взгляд и красноречиво пожимает плечами.       — Мама была очень храброй, — заключает Цири. — Думаю, я все же напишу ей письмо. Поблагодарю за то, что она отдала меня тебе, папа. Мне куда больше нравится быть волчонком, чем принцессой Нильфгаарда. И мама должна знать, что поступила правильно.       — У тебя доброе сердце, дорогой детеныш, — говорит Йен с улыбкой. Геральт снова целует Цири в лоб.       — Из этого вышла бы прекрасная баллада, — мечтательно вздыхает Лютик. — К тому же, когда Калантэ умрет, формально Паветта — то есть Элен — станет королевой Цинтры, Нильфгаарда и Скеллиге одновременно. Великолепный список титулов!       — Хуже, чем у меня, — совершенно серьезно замечает Геральт, и Эскель прыскает от смеха.       — Что ж, — подытоживает он. — Я искренне рад, что она рассказала все это Кормаку заранее. Представляете, если бы мы столкнулись с ней впервые без предупреждения?       Весемир морщится.       — Представляю, — бурчит он и осушает кружку до дна. — Славься мудрость леди Элен со Скеллиге. И пусть никто из нас о ее прошлом не заговаривает — кроме как между собой.       — Мы сохраним ее тайну, — соглашается Лютик. — Но когда-нибудь я бы хотел с ней встретиться.       — Да, — поддакивает Эскель, качая головой. — И, Волк, отныне мы тебя одного из Каэр Морхена никуда не отпускаем. Кто знает, во что ты вляпаешься в следующий раз.       — Эй, — практически нежно возражает Геральт. — Это у тебя была та история с сукк…       Эскель резко зажимает ему рот ладонью.       — Нет-нет-нет, это мы не упоминаем.       — А я хочу услышать эту историю, — оживляется Лютик.       — А я — нет, — заявляет Цири, выбираясь с колен Геральта, попутно чмокая его в щеку. — Тетя Йен, поможешь мне написать и отправить письмо?       — Разумеется, детеныш, — отвечает Йен, мягко обнимая ее за плечи и выводя из комнаты.       Геральт приподнимает бровь, глядя Эскелю прямо в глаза, и нарочито облизывает его ладонь.       — Фу, — морщится тот, отдергивая руку, чтобы вытереть ее о штаны.       Геральт самодовольно облизывает губы. Весемир тяжело вздыхает, поднимается и жестом велит Трейсе следовать за ним.       — Постарайтесь хотя бы не осквернить стол совета, — устало бросает он, прежде чем выйти из кабинета. Трейсе плотно прикрывает за ними дверь.       — Никаких осквернений, — тут же откликается Лютик. — Стол слишком неудобный, особенно когда кровать так близко. — Он мечтательно вздыхает. — Знаешь, любимый, у нашего детеныша храбрость не только в крови — но и от воспитания.       Геральт едва заметно улыбается.       — Верно.       Эскель кивает и разглядывает Лютика с прищуром.       — Ты ведь мысленно уже половину песни сочинил, да, кошачья мята?       — О, разумеется, — признается Лютик без капли стыда. — Я никогда не запишу ее, клянусь, но это такая история! И Паветту нужно прославить за ее смелость. Разве что… ну, я могу поработать над первой частью — пир помолвки…       — Жаворонок, — мягко бормочет Геральт, качая головой с привычной нежностью. Затем встает и легко подхватывает Лютика на руки, закидывая его на плечо. Тот вскрикивает от неожиданности. — Пошли, Эскель, отвлечем его, пока не поздно.       — С превеликим удовольствием, — усмехается Эскель, присоединяясь к своим возлюбленным. Он с откровенным весельем наблюдает, как Лютик, покачиваясь на плече Геральта, приподнимает голову, подмигивая ему, — и шлепает Геральта по его, безусловно, великолепной заднице.       Геральт дергается, издает сдавленный звук удивления, а Эскель хохочет вместе с Лютиком.

×××

      «Дорогая мама», — читает Элен, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — «Я не особо понимаю, что тебе написать, но хотела сказать: ты очень, очень хорошо выбрала мне папу. Спасибо.»       Крах находит ее в кабинете — она тихо плачет, сжимая письмо, — и без слов садится у ног, облокотившись на ее колени. Его ладонь мягко накрывает ее руку, становясь теплой, надежной преградой между Элен и всем остальным миром.       — Ну-ну, девочка, — нежно ворчит он. — Все не может быть так уж плохо.       — Нет, — отвечает Элен. — Совсем не плохо. Я просто… счастлива. Безумно счастлива, о чем и не смела даже мечтать.       — Вот и хорошо, — бормочет Крах и, покопавшись в кармане, вытаскивает помятый носовой платок. Терпеливо ждет, пока она вытрет глаза и высморкается. — Я рад.       — Да, — шепчет Элен, улыбаясь сквозь слезы. — Да, милый, и я тоже.