the old wild, restless sorrow

      Лютик оставляет Оливию под чутким присмотром Милены и почти бегом возвращается в свои покои — лишь чудом не переходя на бег, чтобы не встревожить прислугу, мимо которой проходит. Ведьмаки, разумеется, чувствуют его смятение. И Лютик почти уверен: только присутствие Обри удерживает каждого встречного от того, чтобы остановиться и спросить, все ли с ним в порядке.       Нет. Не в порядке.       Он добирается до своих комнат, проходит к большой медвежьей шкуре у камина — и просто падает.       Блять, он думал, что все это давно позади. Что воспоминания поблекли, стерлись — вытесненные золотыми глазами Геральта, теплыми ладонями Эскеля, спокойной уверенностью Обри. Думал, что забыл тот первобытный ужас, когда впервые предстал перед Геральтом — как дань, как жертва, посланная прямо в пасть Волку.       Оливия все вернула. Оливия, стоявшая на коленях с протянутыми руками, умоляя о приюте; пахнущая страхом так сильно, что даже человеческий нос Лютика почти мог его уловить. Маленькая Оливия, едва не принесенная в жертву чудовищу, куда страшнее любого ведьмака, и пришедшая в логово Волка, держась лишь за тончайшую нить надежды — за истории Лютика и письма Милены, которые вселили в нее веру, что ее не сожрут. Или, что еще хуже, не выставят за дверь.       Конечно же ей позволили остаться. Конечно же Геральт приютил ее — он не мог иначе, не его Геральт, не его золотоглазый, благородный возлюбленный. Но… боги, какие воспоминания она принесла с собой — о самом страшном дне в жизни Лютика, уступающем лишь тому ужасу, когда он видел, как Геральт падает.       Обри опускается рядом на колени и обнимает его, а Лютик с изумлением осознает, что скулит — тонко, пронзительно, из самой глубины своей глотки. Он не может остановиться. Все его тело бьет озноб, дыхание сбивается, становится рваным и слишком частым, а пламя в камине кажется где-то на другом конце длинного тоннеля. Тьма подступает к его взору, пока сердце колотится так яростно, что отдается в горле.       Дверь распахивается. Обри поднимает голову и что-то произносит — низко, глухо, будто из-под земли, — но Лютик не в состоянии разобрать слова.       А затем — руки. Руки, которые он узнал бы даже будучи без сознания или в стельку пьяным.       — Маленький жаворонок, — шепчет Геральт ему в ухо.       — Кошачья мята, — почти беззвучно добавляет Эскель с другой стороны.       Лютик рассыпается между ними — весь, до последней нити. Судорожно вздрагивает, издает надтреснутый вой, цепляется пальцами за собственные колени, пока его возлюбленные не подставляют ладони, позволяя вонзить ногти в их кожу — до крови, до боли, ощутимой даже для ведьмаков.       Они держат его крепко. Так крепко, что даже в самом сердце безумного кошмара Лютик чувствует — силу их тел, присутствие, живую тяжесть. Он цепляется, вопит, дрожит — и наконец, с тихим, долгожданным облегчением, все вокруг темнеет.       Остается лишь одно: руки, сжимающие его намертво, и абсолютная, безоговорочная безопасность.

×××

      Эскель и Геральт обмениваются взглядом поверх головы возлюбленного, когда Лютик наконец смолкает — тот самый пронзительный, мучительный звук, что он издавал последние полчаса, обрывается, и его тело обмякает в их руках.       — Какого хера, — тихо произносит Геральт.       — Не уверен, — отзывается Эскель. — Но мне это не нравится. Обри?       Обри опускается рядом, в руках — влажная тряпка. Он осторожно вытирает кровь с их предплечий и пальцев Лютика.       — Без понятия, — хмуро отвечает Обри. — От него ужасно пахло, когда мы вышли с совета. Девочку оставил у Милены, сам пошел сюда и… — Он делает неуверенный жест рукой. — Это.       — Спасибо, что позвал нас, — благодарит Эскель и, наклонившись, касается губами волос Лютика.       Обри кивает и выходит за дверь, занимая свое привычное место на страже.       Геральт с Эскелем вместе укладывают Лютика на медвежью шкуру у камина и опускаются рядом, накрывая его собой. Кажется, ему так спокойнее — когда они прижимают его, когда руки обнимают за талию, когда головы спрятаны у его шеи, где можно чувствовать запах кожи, пота и того, как постепенно стихает острый, горький страх, пробужденный той девочкой.       — Мысли есть? — спрашивает Геральт после долгого молчания.       — Ни одной, — мрачно отвечает Эскель. — Но я уверен: он хотел, чтобы мы оставили Оливию.       — Я тоже, — коротко откликается Геральт.       Постепенно запах страха слабеет. Сердце Лютика бьется чуть спокойнее — по-человечески, — а дыхание выравнивается.       — Жаворонок? — тихо зовет его Геральт.       — Мои волки, — хрипло отвечает Лютик.       — Мы рядом, — вторит Эскель. — Ты в порядке?       — Я… почти, — с усилием выдыхает Лютик. — Только… не отпускайте?       — Никогда, — клянется Геральт, прижимаясь еще ближе. Эскель делает то же самое. Лютик оказывается плотно зажат между ними, но только облегченно вздыхает и расслабляется, прижимаясь щекой к мягкой медвежьей шкуре.       Наконец, страх исчезает. Лютик выдыхает — глубоко, будто выпускает из груди все, что накопилось. Поворачивает голову, целует сперва волосы Геральта, потом Эскеля.       — Спасибо, любимые, — шепчет он.       — Кошачья мята, что случилось? — жалобно спрашивает Эскель.       Лютик вздрагивает.       — Просто… напомнило… — произносит он медленно. — О том, как я сам сюда попал. Как страшно мне было.       — Блять, — кратко выражается Геральт. Эскель не может не согласиться.       — Ненавижу, что… что кто-то вообще может так сильно бояться, — запинаясь, продолжает Лютик. — Что в мире до сих пор есть чудовища, готовые пожирать таких девочек, как Оливия… таких мальчишек, каким был я. И все это просто… накрыло меня разом, наверное. Все воспоминания сразу. Нахуй герцога Велена, — добавляет он с редкой для себя яростью. — И нахуй короля Визимира, раз он позволил тому и дальше творить это дерьмо!       Геральт бросает на Эскеля ошарашенный взгляд. Эскель лишь чуть дергает уголком рта в подобии пожатия плечами. Он-то видал Лютика и в куда более яростном состоянии — просто тогда Геральт был без сознания.       — Если Визимир снова покрывает выходки Велена, он наверняка нарушает договор и в других пунктах, — задумчиво тянет Эскель. — Знаешь что? Пошлем Лилиану и Трейсе, пусть разнюхают, что творится за пределами владений Волка. Если Визимир и правда не соблюдает договор… ну, значит, Геральту придется закончить завоевание Редании.       — Хм, — ворчит Геральт, но возражать не спешит.       — Если он действительно нарушает договор, — приглушенно бормочет Лютик. — Если он снова начал… отдавать невинных в жертву — прошу. Пожалуйста, убей его.       Геральт снова хмыкает и поднимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Убью, — обещает он. — Я убиваю чудовищ, жаворонок.       — Да, — выдыхает Лютик и тянется за поцелуем, который Геральт охотно ему дарит.       Слава богам — запах любви, похоти и тихого счастья, всегда окружающий Лютика, возвращается, растет и густеет. Эскель облегченно вздыхает и сильнее зарывается носом в изгибе его шеи, наполняя легкие ароматом меда и теплого хлеба.       — Ну ладно, — наконец произносит Лютик. — Тогда пойдем и натравим Трейсе с Лилианой на охоту.       Эскель поднимается и протягивает ему руку, помогая встать. Геральт перекатывается на ноги, встает рядом, обрамляя Лютика между собой и Эскелем. Тот смеется, кладет ладонь на изуродованную щеку Эскеля и касается его губ легким, нежным поцелуем.       — Ты же понимаешь… — тихо замечает Эскель, когда они выходят в коридор, а Обри привычно идет следом. — Что мы теперь тебя ни на шаг не отпустим, кошачья мята.       Геральт соглашается коротким гулким «хм» и обвивает талию Лютика рукой, прижимая ближе к себе.       Лютик чуть виновато улыбается.       — На это, солнце мое, я точно жаловаться не стану.       Эскель чувствует, как вспыхивают уши, но и сам кладет руку Лютику на талию — так, что костяшки пальцев касаются бока Геральта. Тот улыбается ему поверх головы Лютика, и запах их общего облегчения мягко смешивается с ароматом их возлюбленного — сладким, медовым и родным.