Адский уроборос

      Размалёванный распухшими тератомными мазками тяжёлый воздух душил Панталоне. Он ломил рёбра вязким, тошнотворным ощущением промёрзлой пустоты, и каменные кости, бессмысленно обнявшие червонные тягучие венозные провода, мучительно медленно протыкали трепетное полуживое сердце. Нутро тряслось изнутри, подкожными червяками ползал по согнутой спине озноб, кусая мясо больнее холодных жал ледяных скорпионов.       Голова шла кругом. Белой рябью осыпалось кладбище. Осколки же, могильно-морозные, прошитые грязными облупленными скелетами, казалось, падали прямо к ногам Панталоне с кровью, жгущей ошмётки содранной кислотой кожи. Он и думать был не в силах, в самом деле ли под ногами кипящая смесь трупного сладковатого тлена с кислым налётом — быть может, рвота, всё такая же больная и бесполезная, фантомно тянущая мужчину пасть на раскрошенные колени в унизительной позе.       Панталоне кое-как поднял взгляд на могилу, пред которой несколько часов нерешительно склонялся. Зажёванный голодным морозом, утонувший в суровом вое ветра из битого стекла — мужчина замечал не раз, что дышать стало более затруднительно, будто грудь обвивали проволочные змеи, крепко стягивая упругие полосы медных лёгких. Что-то держало колючие подошвы сапог на месте, как будто множество клейких лучей-лесок, но Панталоне не паниковал, смутно, несильно разгребая тонны противоречий, проламывающих череп — трещание сюрреалистичных птиц мелко дрожало в глиняных трещинах.       Он провёл онемевшей рукой по могильной плите. Подчеркнул незримой тенью, оголённой белизной, золотые буквы.       Панталоне услышал гул внутри себя. Застарелый пепел ощутил, но не страх. Хотя в какой-то худой надежде мужчина хотел вкусить горькую, рвущую остывшую ротовую полость панику. Хотел почувствовать хоть что-то, кроме скребущего металлического вакуума; то заглоченный, прелый воздух, а ныне — груда сточенных, некогда убийственно острых осколков сумасшедшей боли.       Ветер сметал броной ядовитой пургой кладбище, ложился сероуглеродным дуновением снега на болкатые скелетированные кресты. Сизые осыпи морозных пуль, падающих колючим вьюжным градом со смурого стылого марева низкого неба, ложились на шерстяное пальто и, заплаканные, тут же исчезали. Снег налетал диким зверем, рвал на куски бледую кожу. Хрипло ревел, струясь морозными реками по лицу мужчины.       Незримая мертвецки белая Знобея, неистово ободранная адским окоченевшим озером до кварцевых пустошей изжелта-седых останков, прижимала замороженные скорченные руки к груди Панталоне, утыкалась морщинистым лицом в его широкие плечи. И лишь истерика сквозь её рваное горло пробьётся в метель губительным грохочущим рокотом, мужчина мгновенно сильно зажмурит глаза, чувствуя бегущую струями кровь из ушей.       Но грубо проводя тыльной стороной ладони по шее, куда стекала бы свежая кровь, Панталоне раздраженно поймёт, что это снова бестолковый бред. Он сходит с ума, раз чувствует буйные шумы крови прямо рядом с сознанием, где-то на эфемерной черте омывающих его реквиемным инфразвуком.       Панталоне вновь остановил взгляд на могильной плите, кое-как пытаясь сохранить вызванный галлюцинацией страх, рассматривая фото отца. Его чёрные глаза — пуговицы, некогда вселявшие в душу первородный ужас. Однако сейчас ни паники, ни ненависти эти глаза не вызывали; мужчине совершенно не нравилось ощущение пульсирующей, будто бы живой, пустоты, которую не усмирить ничем... даже глядя в глаза отца в безликой надежде вызвать у себя какие-либо эмоции.       Панталоне никогда не смотрел на своего отца, потому как знал: его глаза раздирает чревоугодная чернота, облепляющая склеры мутными трупными пятнами. В избитых железными осколками зрачках — треклятое адское огненное колесо.       «Наверное, мой отец проклят был с рождения», — думал он однажды в детстве, высоко задирая голову вверх. Смядое небо покорёженными авроровыми глазами хищно оглядывало мальчика, посыпая на голову искры хилых нерождённых лавин.       Отец часто порицал его, практически не находя какого-либо повода. Низвергал, надменно и безжалостно, поношения, столь пропитанные гневом, что невольно в глазах скапливались мелкие пламенные слёзы. А пустой сжирающий взгляд Панталоне не мог, сколько бы не пытался вечерами вымыться, стереть с кожи.        И всё же противно мальчику было не столько от каждодневного унижения, сколько от того, что его сестра заставала эти моменты. Именно тогда, чувствуя её невинный взгляд на себе, Панталоне хотелось распалить в своём организме могучий жар... Чтобы его орлеановые языки вылизывали каждый орган, выжигая их до кровавого праха. Чтобы дым вгрызался в глаза, засыпая в них крошево комет, сплошь затопленных в кипящей флегетоновой крови. Чтобы углекислый газ зажимал рот ощущением сухого затхлого кнастера. Чтобы заставить себя исчезнуть из мира, освобождаясь от мучительной мысли, что его сестра видит и слышит всё то, что не должна была.       Панталоне скромно садился на крыльцо, но мысли его никогда не были сдержанными. Пока тень мальчика одинокими частицами бессильной злобы сыпалась на ступени ангулимными жуками тихого отвращения, в голове инородный крик ярости умирал хрипами боли, возрождался проклятиями. Не смерти он желал отцу, а загребущей вереницы ада на земле.       Когда под пристальным вниманием был только Панталоне, всё было относительно нормально. Но отец со временем всё чаще замахивался на Чиэру, и мальчик внезапно погружался в гневную, сумасшедшую мглу, видя заплаканные, больные испугом глаза сестры. Ледяная ненависть втыкалась в вены рьяным шёпотом злости, голова тяжелела, словно чужеродная, и что же было после этих мгновений? Панталоне совершенно не помнил.        В момент пребывания во мгле на его кожу ложилось морозное всестороннее дыхание погибели. И словно что-то существовало под плотью Панталоне, ведь мышцы скручивали тугие канаты до кровотечения, неприятно щекочущего предельно напряженную мышечную поверхность; уродливая тьма кусала тленными изогнутыми клыками ослабленные руки и ноги...       Панталоне чувствовал, как свирепый белёсый лёд обезумевшей метели охватывает трепещущие органы. Толстые выросшие корки впиваются точёными клинами в сердце. Оно, отбивающее бешеный разнородный ритм и скрежеща рыхлым гулом, выворачивает буйные волны горячей крови.       Вот теперь мужчина не сходит с ума! И ему вдруг стало страшно... Та кровь захлёстывала его тело, топила сердце, та кровь пылко свистела, мощно раскаляясь, та кровь... нет. Панталоне вздохнул. Та кровь снова была иллюзией воспалённого мозга. Она текла солнечной кислотой по одежде с запахом гнили.       Он отошёл от могилы отца, потеряв к ней интерес. Даже не принёс цветы для бренного омерзительного тела под изъетой морозом землёй.       Принёс бы в старой обиде обожаемую отцом картину и, глядя на него, с истерическим восторгом содрал бы весь нарисованный пейзаж, откинув блёклую пустую раму точно в хладную плиту... Да какой смысл? Возможно, стоило чуть раньше приволочить отца в дом, чтобы тот с ужасом подстреленного зверя неотрывно смотрел, как Панталоне последовательно уничтожает всё, что было ему дорого.        Ныне Панталоне нехотя признавал, что так и останется слабодушным боязливым человеком. В этом отец его победил. Он был прав в своих словах о бесполезности Панталоне.       Белые пятна сбрызгивали глазные яблоки, терзая снегом роговицы, и лишь зрачки сужались флёром смирения, и лишь слепое безразличие рисовало пред Панталоне мыльные засвеченные образы буланого едкого дыма из далёкого майского дня. Одно из воспоминаний, почему-то всплывающее лишь кипенной зимой.       Панталоне в подростковом возрасте, пылко желая отомстить за обиды, выкрал у отца сигареты — в потёртой вермильоновой упаковке одноглазые белые трубки, набитые табаком, смотрели вверх, словно ружья — и, оказавшись за домом, быстро сунул в рот одну из них. Слабый синеватый огонь поджёг конец сигареты. Панталоне убрал зажигалку в карман, делая медленные вдохи и рваные выдохи.       Май жжёными солнечными искрами ласкал напряжённую спину парня.       Панталоне не знал, как курить — вдохи и выдохи были крайне нелепыми. Сырой горький привкус гари врезался в ротовую полость песчаной бурей, дыхание сбивалось дрожащими отзвуками, будто рёв надрезов молний.        Парень выдернул почти неиспорченную сигарету изо рта, выбрасывая сумбурные вредные мысли из головы с ощущением липкой тошноты, выпотрошившей желудок сухим испарением. Мутный огонёк на конце сигареты Панталоне прижал к земле, едва рассмотрев её, уже приконченную и ненужную, как нечто китчевое, сколотое из отвратного отцовского запаха и трёхмерных ощущений корявых пальцев, присыпал свежей землёй.       Но курить не бросил, спрятав мятую пачку глубоко под скамейку неподалёку. Только зажигалку заменил на спички, чтобы отец ничего не заподозрил.        Это было маленькой дурманной тайной, раскрытию которой он тщательно мешал.       После этого парень намеренно чрезвычайно редко приходил в то место, отводя от себя всякие подозрения.       Мужчина моргнул. Ледяной ветер выдувал костлявые бураны, штырями приближающимися к сердцу. Штормы отпечатками преисподнего пламени кружили вокруг могил, и странные ранжевые налёты коростами облепляли одинаково пустые тусменные лица людей с кукольными глазами.       Парня однажды, в том же юном мае, застал врасплох отец. Взгляд мужчины тогда налился кровью, глядя на тонкую сигарету в паучьих дрожащих руках сына. Парню уже тогда хотелось умерщвлить себя скорее, чем его настигло бы наказание.       Отец же Панталоне высек настолько жестоко, что невольно болят старые глубокие шрамы на спине, словно покрытые кислотой.       Будто не багрово-синюю кожу отец изуродовал рдяными рубцами, а душу изорвал в кровавые клочья. Даже не подумал остановиться, когда глаза Панталоне остекленели от удушающей боли, сотрясающей тело в судорожной дрожи. С каждым ударом всполошившаяся кровь летела вниз по разорванному искривлённому позвоночнику; боль невыносимо билась внутри кожи, потому Панталоне испугался бы за своё здоровье, имея такую возможность.       Мгла вновь обняла парня, раскрыв для него сияющую спасением пустошь.       Панталоне невольно повернулся в сторону.       В предсмертной одинокой арии, расцветая в жарких лепестках безудержно сумасшедшей метели, он увидел нечто бесформенное, но определённо худощаво высокое. Будто едва тронутый изекрыми снежными сверхновыми призрак, вытягивающийся в отвлечённую фигуру; нечто, которое, если только Панталоне вновь не потерял грань между реальностью и бредом, будто вынырнуло из толщ лилейных сплетений склизких нервов, поддетое вязкими подтёками.       Это была она.       Её лицо было бесстрастно покрыто солнечными пятнами выдуманного солнца. Мужчина знал, знал всегда, что она будет здесь. Она — это единственное, что не истёрлось в пустую золу в голове. Она — это то, что было реальным. Она расползалась ночным туманным силуэтом в моменты бессилия Панталоне, а её глаза блестели порохом бланжевого моря, и скалилось море каменными клыками, и вздымалось к небесной линии густыми изжелта-лазурными дугами.       И она ложилась на его грудь, шепча, так мокро — и свежая влага оседала на коже невыносимым ощущением огня, как он и мечтал; так живо — и невольно сознание всецело не подчинялось ему; так страстно — и Панталоне мог почувствовать своё смущённо бьющееся сердце в груди.       — Панталоне, посмотри мне в глаза.       Её голос был сладок, невзирая на бесчувственные приказы. Панталоне на мгновение ощутил, как мозг течёт от нежных нот женского тембра, и, вымытое в свежем ощущении единения с умиротворением, сознание видело перед собой лишь её, уже не пытаясь воспринять могилы.       — Синьора, я...       — Ты снова явился сюда? — мужчина не заметил, как она обняла его сзади. Лишь женские руки перевязью стянули тело.       Синьора приняла более человечный облик. Златые волосы, растекающиеся белыми тягучими реками, вились вокруг Панталоне как ворох щупалец. Чёрно-алое платье, поддетое пламенем — дым облегал её тело пышными слоями, чертил узоры на ткани — небрежно спускалось по бёдрам. Странная тёмная маска закрывала половину красивого лица, восходя вверх аки крылья. Да только разительным отличием было обречение подобия сердца на более приземленные эмоции.       — Ты пустой.       Панталоне бессознательно усмехнулся. Синьора чувствует каждую эмоцию, прилегая к нему всем телом, словно забираясь под кожу. Иногда мужчине хотелось узнать, как это у неё получается, но воплощение этого вопроса вживую было бы нелепым, потому как ответ уже был в голове с самого рождения. Синьора прислонила тяжелую голову к его шее.       — Чёрствый как хлеб. — Синьора раздражённо фыркнула ему на ухо.       На него легло холодное и плотное дыхание криогенного бусого неба, растекающееся беспокойно хлюпающей слизью в ушной раковине, словно плеяда старых рыхлых шрамов.       Тогда звуки бились лезвиями, разрывая палевую улитку внутри, мешаясь с рёвом визгов в немеющем мгновении головокружения, что от заторможенной агонии.       Однажды Панталоне узнал, что так абсурдно дышит смерть в омутах кошмаров, однако многим позже подавлял в себе те воспоминания. И стоит вновь услышать голос Синьоры так близко, как больные истерические мучения выползали из тени паучьих лап сознания, до посинения обхватывая его беспомощное тело смертельными паническими петлями.       — Я уже собирался уходить. — вполголоса ответил Панталоне, погладив руки женщины, крепко сжимающие его грудь. Он с грызущей печалью вздохнул и пожалел, что не чувствует женского тепла. Только нечто склизкое омерзительно лижет ладони клычками мороза, примитивным скольжением покрывая льдом кожу.       — Мерзко? — нетерпеливо, но с криком вьюги в интонации вопросила Синьора, прижавшись к мужчине сильнее. — Когда ты прижимался ко мне, я не корчилась как прокажённая. — Выплюнула с ядом и трёхголосым шёпотом простейшей обиды она, разозлившись как истинное живое существо, и взглянула в лицо Панталоне с белеющей ненавистью.       Если бы он возвёл угнетённый взгляд на Синьору, то её зрачки порванными померклыми слезами оттенили бы затхлую глыбу очертаний девяти сатанинских кругов аккурат в оболочках глаз.        Всякий раз находя спасение в её объятиях, Панталоне слепо прижимал к груди женщину, и только женские руки, будто два вороных крыла, неторопливо ласкали спину, успокаивая.        Синьора терпеливо относилась к его беспритязательным желаниям близости, считая их, впрочем, недалёкими и смехотворными. Тело её тривиально тянулось к меловым губам. Те распятыми чувствами млели и трепетали от нежного сплетения языков.       Синьора ясно понимала, чего на самом деле желал Панталоне. Многослойные узлы мыслей мужчины покрывали мокрыми грязными пятнами её голову.        Панталоне вожделел испить из стального чана, объятого пятнами, кровавой власти сутозолотых благ с примесью безумной радости в миг, когда захочет вновь услышать глухой хруст чужой шеи в своих руках. Хотел истомы в цепях карминовых вен. Хотел вырвать смоляное порочное кольцо из ненавистных деспотичных глаз.       Синьора аж закрыв глаза точно различала жестокие образы, ярко возникающие, будто миеломные лужи, у него в голове. Она знала, что люди до несуразности безжалостны, но Панталоне вознёс её на седьмой план — он был покрыт окровавленными ледяными штырями, точно зубы в пасти монстра, по ощущениям на плоти схожими с раскаленным песком — клокочущей преисподней, угодливо вспоров свой влюбленный клочок души.       Синьора сладострастно целовала Панталоне лишь по той причине, что его приторные страшные чувства она пыталась иссушить до дна, пьянея от крепких подтонов сомнений и безысходности. Переживания мужчины заливались в горло женщины райским мёдом дёгтя.       — Не думай, что ты сможешь дурить меня. — равнодушно произнесла Синьора, нахально потрепав выглядывающие из-под пушистой шапки сумрачными локонами волосы Панталоне.       Мужчина предпочёл не замечать, что она медленно тянет их на себя, словно желая выдернуть с мясом.       — Мне правда нужно идти... — Панталоне говорил с ней как с обыкновенным человеком, самозабвенно заставляя себя в это верить: перед ним его любимая, самая добрая и ласковая жена. Одновременно с теми мыслями мужчина нервно смеялся над своей глупостью, скрепя сердце позволяя Синьоре чудовищно царапать свою напряжённую шею, охваченную одутловатыми ящерицами аделаидовых жил.       — Действительно? Мне кажется, тебе снова нечто мрачное в голову ударило. — Синьора прижалась к его щеке. — Снова прячешь от меня свои помыслы... Нехорошо.       — О чём же другом мне думать, стоя у могилы отца? — усмехнулся Панталоне, неосознанно потеревшись о щёку женщины в ответ.        Внутри него закипала сахарная, исшитая до хрупких нейронных нитей нежность, пленяя сердце в золотой квадрат тесной клетки. Лёд, колющий изнемогающее тело, таял пульсацией, выворачивая ослабленные суставы. Багрецовая кровь хлесталась внутри штормом, и капли её сжигали пузырящиеся смертельным вирусом корки сморози; на тех же местах — вязкая, словно кисельная, лёгкость. Такую безусловную свободу могла подарить только Синьора, и Панталоне чересчур охотно слизал бы её с пальцев женщины, глядя в мёртвую синеву с низкопоклонным доверием.       — О том, что стоит его забыть. — треск звуков, как от взмаха крыльев стеклянной бабочки, раскрошил тлеющий воздух и вспорол голосовые связки сухой подводкой песка, искажая голос женщины.       Синьора внезапно отпрянула от мужчины и оказалась у могилы горбатой исполиновой тенью, в чьей сломанной спине отражались омуты запуганных глаз, всаженных в язвенную воспалённую кожу.       Без прикосновений Синьоры стало так холодно, словно тело покрыли швами нарывной вьюги... По горлу прокатилось каменное ощущение жаркой горечи, и отблески луны выдавили опухоль на впалой шее. С каждым выдохом жирные пятна света растворяли больной нарост в коже, прижимая его, напряженно дрожащего, к костям. И то было вновь полным бредом.       Платье женщины так изящно вспорхнуло вверх эфемерными волнами, что пред глазами Панталоне лихо выплясывали целые вселенные однотонных сверкающих звезд, оказываясь непомерно близко... Они вызывали в шумящей черепной коробке потребность коснуться идеальной космической органзы, потянуть прожженные безумным желанием прутья пальцев в иную материю, сотворённую в пропахнувшую озоном дикую мёртвую ночь, когда осколки прежней яви распались...       Синьора закинула бледную ногу на могильную плиту. Задушенная снежным туманом, с опухшим раскрасневшимся горлом, с выпирающими рубцами вен на неестественно натянутой коже, она повернула голову в сторону мужчины, всматриваясь в растерянное лицо. Её глаза сверкали яростью, подобно отвратной божьей немилости, где мелькали лилейные нитки горячих молний — первозданный кошмар в двенадцати соцветиях огневых звёзд над гадкой улыбкой луны.       — Синьора, прошу! Прекрати! П-покой усопшего нельзя тревожить! — лихорадочно тараторил мужчина, захваченный в путы блеклого страха, мечущегося искрами притворного, бессмысленного сожаления. Собственный голос был далёк... эхо.       Как будто подсознательно Панталоне хотел показать, что он человек с чувствами, но эти чувства не всегда светлы. Как будто оправдывался перед необъятным и жестоким, заливаясь горестными липкими слезами, с безумной и ослепляющей, выкручивающей из ребристого тоннеля горла мучительные жалобные обрывки всхлипов, болью.       Синьора мощно давила на могильную плиту, искренне наслаждаясь его истерикой. Улыбка тянулась в зверином бешеном оскале, между засвеченных блеском клыков искрилась вязкая пена. Дыхание женщины вдруг превратилось в дрожащий рык, устланный жутким клёкотом хищной птицы.       Могила с влажным всплеском лопнувших рыбьих глазных яблок сыпалась на снег сеткой трухи, остатками рисованных астероидов.        Панталоне не заметил, как испуганно вскрикнул. Перед ним внахлёст появлялись забытые детские воспоминания: чужое сумасшествие разодрало тело, вывернуло шею, а мальчик безудержно шептал, выл, умирая от агонии... Под роговицей табачным дымом клеились образы перевернутого креста, а грудь обнимало ощущение чего-то великого, будто бы могучий Бафомет, склоняющийся над головой Панталоне, громогласной дробью глушил слабую волю.       Это казалось далёким, вымышленным, но касалось трепещущего мозга бережливо, когда царапало косой круг кровавого уробороса.       Липкие воды ужаса жгли бьющиеся хаотичной панихидой аорты. Панталоне было так больно, что он едва ли мог следить за действиями Синьоры, теряя сознание.       Дыры потусторонней тьмы одна за другой распахивались перед ним, и в пустой мгле проступали гротескные силуэты аггелов, вспоротыми, облитыми чёрной кровью конечностями разрезающих тьму. Тьма пятналась прозрачными лужами трясины, разрасталась очертаниями бледного свечения. Веяло крепким смрадом. Окоченевшие мышцы дьяволов медленно огибали пенистые капли, наращивая бутоны изломов костей.       Панталоне отчаянно пытался прогнать всю ложь из головы, но он уже чувствовал прикосновения, обжигающие, будто укусы, к своей коже, и слышал хриплые стоны мучеников, затмевающие мысли. Вот уже вокруг него сотни страдающих демонов... Крючья их багряных тяжёлых рогов пробивали муть неба; оно падало ниц серыми зубастыми глыбами рядом с Панталоне.        В местах столкновения земля проминалась со скрежетом, с диким свистящим плачем умирающего младенца, как будто желая испустить магму, что заставляла рёв неистово дребезжать. Мужчина, охваченный тонким слоем рефлекторного холодящего страха, вдруг представил, что подобный сталактит расколотого неба размозжит его голову.       Он быстро взглянул на женщину, но не смог отвести тотчас застекленевший взгляд.       Лицо Синьоры ужасало. Тусклые глаза будто примерзли; в них, между отражений искр льда, стыло мутное пятно на заплывших белых зрачках. Под веками взбухла жирной чернотой натянутая кожа, словно, вздёрнутая, она лопнет от прикосновения ветра. Желтели тленом сухие черты впалых раздробленных щёк. Бескровные губы обвисшей плотью закрывали бездонную пустоту слизевой полости рта. По подбородку обильно стекала винная кровь, отслаивая размягченные мурые мышцы. В спутанных обрывках выжженных волос завывала ария ветра, стягивая кожу головы женщины когтями, медленно разголяя нити кровавой гортензии, блестящей виднеющимся киноварным мясом, на лбу.       Синьора оставила разрушенную могилу, развернувшись к Панталоне. Он дрогнул, но не отвёл взгляд. Кровавые реки стекали по её лицу, словно порванные клочья крыльев бабочки, вульгарно сияя лунью. Женщина ухмыльнулась и плотоядно облизнулась. Она задержала свежий обрубок языка на верхней губе, касаясь провисшей кожи, очевидно намереваясь вырвать из глаз Панталоне читаемый миг отвращения.       «Смотри, к чему привела твоя любовь: мой рот ублажает наша единая кровавая слюна», — пел чистый голос Синьоры в голове Панталоне. Или за спиной?       Синьора склонила голову в сторону; из рта хлынула тягучая брощаная кровь, обмотанная в лоскуты косматой гнили — может, Панталоне видел мелькнувших синявых червей, — походивших на гнёзда толстых пауков.       В груди мужчины панически сжимался воздух. В висках тряслась невыносимая боль, жгущая ошмётки мозга до потери хрупкого сознания. Изголодавшиеся тератомы, обнявшие разум, остервенело выгрызали его, и в полусъеденную голову вырвалась пентаграмма незнакомых жестоких ритуалов...       В бликах высоких языков алчущего костра цвели рыжие белки мертвых глаз. Серые радужки почти закатились назад, как будто забавно глядя во внутреннюю холодную пустоту. Живот девушки взбух и дёргался, пока не растягивал тонкую кожу до рваных ран. Около неё были тени, пристально наблюдающие за её животом. Что-то внутри тела девушки вновь воспрянуло ввысь. Тогда один из оккультистов взобрался на бедра трупа — кинжал в его руках засветился, будто Божье послание, — и сделал глубокий надрез рядом. Из разреза лилась чёрная вязь... И глаза девушки залились кровавыми слезами.       Панталоне закрыл глаза, дрожа от нечеловеческого ужаса. Уже всё настоящее казалось нереальным; чужой мир слоями покрывал землю под мужчиной, везде вместо размеренного воя ветра завывал истошный крик. Хрустели кости, где крутилась вьюга ошмётков людской плоти, деревья оказывались покрытыми кровью скалами.       Синьора рухнула рядом с Панталоне, запустив костяную руку в его волосы. Она жёстко запрокинула его голову назад, высокомерно глядя в его беспомощные глаза, полные отчаяния. Как же давно не лицезрела этого безумного страха в таком уродстве... Даже промелькнула мрачная мысль выдернуть эти серые стёкла глаз, сжав их, бесформенных и жидких, в кулаке, да ударить в выступ гортани, чтобы судорожно бьющееся тело синело от удушья!..       Панталоне чуть успокоился, когда черты лица женщины вновь приняли привычное обличие. Никаких ужасов больше не отпечаталось на любимом лице. Он расслабился, постепенно возвращая ритм дыхания в норму; отрезвляющий ветер тщательно облизывал огнём тело. Губы мужчины ровной линией расчертили кожу.       Синьора поцеловала Панталоне в губы так неожиданно, что он неосознанно приоткрыл рот. Язык женщины коснулся языка мужчины, и они сплелись, словно удушающие друг друга змеи; концы языков будто поочерёдно клевались, пуская сладкий пьянящий яд в вены. Синьора прекратила задирать голову Панталоне назад, но пустила и вторую руку в его волосы, поглаживая.       Мужчина почти забылся в этом моменте. Странно было, ведь мгновение назад всё происходящее казалось таким жутким, склеенным из инородного мрака, вызывая неимоверное желание вырвать своё испуганное сердце из груди... А рядом с Синьорой так безопасно. Она пустила жить его прямо в своё нежное, пусть и лживое, сердце, окутывая венозным жаром. Нет холода, нет крупного снега, нет разрушенной могилы отца с яростными глазами...       Панталоне вдруг почувствовать какое-то странное шевеление Синьоры, но не успел и мысль пустить в голову, как она со всей силы его укусила.       Боль, сдирая остатки сознания, тотчас проникла в мозг ноющей кровавой пульсацией. Тело напряглось до хруста позвоночника. В глазах скопились горячие слёзы. Панталоне попытался отпрянуть от Синьоры, но та исступлённо толкнула мужчину на спину, навалившись на него сверху. Она всё ещё прижимала его голову к земле, пока сильнее и сильнее смыкала челюсти.       Панталоне пронзала дикая ослепляющая боль, спина выгибалась рваной дугой, надвое разламывая позвоночник. Мужчина вглядывался взбешённым страданием взглядом в лицо Синьоры, но видел лишь голод в её опустевших глазницах, и ему хотелось неистово зарыдать, захлебываясь в собственной вязкой крови. Ноги Панталоне тряслись так мучительно, будто в них неустанно били дородные извивы молний. Лихорадочно сотрясающиеся руки он даже не мог вытащить, ведь Синьора крепко прижала их ногами к его телу, но в свирепом беспамятстве пытался освободиться.       Женщина наслаждалась же вкусом терпкой горячей крови, беззаботно посмеиваясь, когда дрожащий в неком подобии извращённого танца язык Панталоне щекотал её нёбо. Зубы вошли ровно наполовину в непослушный язык мужчины... и это было великолепно...       Видеть звериное яростное мучение на лице Панталоне, очерчивать неторопливым — нежным — взглядом блестящую от слёз лилейную кожу, трогать кучерявые гладкие локоны, обцелованные бусинами синевы, с трепетом в душе. Его свежая кровь, проталкиваясь внутрь горла, хлесталась аки буйные волны о скалы, и Синьору пробивала сладкая сумасшедшая дрожь от мимолетного движения мужчины под ней.       Синьора, сгорая от безумного вожделения, полностью погрузила зубы в разгорячённый кровавый язык, достигнув пика наслаждения, глядя прямо в застывшие в смешном немом крике глаза.        Она широко и счастливо улыбнулась; побуревшие губы растянулись до трещин. В её голове эхом разносился одичалый крик боли мужчины, возводя чувства Синьоры в блаженный экстаз.       Изнурённое тело женщины рухнуло на мужчину.       Панталоне возвёл полумертвый взгляд на небо, что насмехалось над ним, не замечая, как и оно погружается в липкую морозную темноту.

***

      — ... отношения с семьей?       — ... Вы слышите?       — ... может быть?       Панталоне лениво распахнул глаза. Он окинул невзрачный кабинет бессмысленным взглядом, более не выискивая в нем черты лица дьявола с сотнями стеклянных — кукольных, смехотворных — глаз. Мужчина не собирался отвечать ни на единый вопрос, нарочито плавно сунув руки в пасть голодных карманов.       Голос врача был где-то на грани, не здесь... В другом месте. Под мёртвой землёй.       Где-то настолько далеко.       — Ох, а как же Ваше имя? Не могу никак вспомнить... — врач стал сильно переигрывать, откровенно пытаясь вытащить из Панталоне хотя бы звук.       Но всё было для него так далеко... Так чужеродно.       Панталоне обернулся и посмотрел на дверь, но мистические тени не поглотили её, ненастоящую и наверняка картонную.       Мужчина обречённо развернулся к врачу и спросил у него лишь одно:       — Знали ли Вы, что в Ваших глазах, — он собирал по крупицам мнимую решимость. — огненное колесо?