Этого паскудного обиженного мальчонку Синьора собиралась когда-нибудь задушить.

«...Розалина...» — гудки утробно-урбанистического шипения — «...я не знал...» — плёночный перегретый сахар на кайме зрачков; тревога под напряжением позвоночника — «...сделал...» — закрученные беззвучные волны осели в порошок шептания. Она знала этот голос. Кислотный скользкий вопрос «кто же это?» мельтешил призраком непрогретого послезвучия воспоминания в голове. Не вспоминала, потому что испугалась.

Искристо рвет глотки стая собак, Прошив хребет снежный брехом пушисто-пурпурным...

Если раздумывать над ситуацией с позиции контролирующего каждую клетку тела чипа в мозге, то воспринять злую действительность становилось гораздо проще. Легче подпускались шипящие телевизионные заговоры о кодировании, легче думалось о несостыковках между дереализацией мыслей и решительными туманно-страстными действиями — тут же отгонялись они с такой же легкостью, — легче выбрасывались наружу обнажённые доверчивые слова пьяной дождевой дробью.

— Я буду твоей невестой, а не эта шкура, уж прости меня за излишнюю грубость... сам понимаешь. — страстно, как будто взахлеб, тараторила Синьора.