Белая тень лагеря

Веронике приснился особенный сон. Тони целовал её шею и плечи, оставляя на коже горячие следы, от которых всё тело сладко ныло. Его губы двигались всё ниже, а её стоны, сначала сдавленные, становились громче и отчаяннее. Его руки блуждали по её телу, заставляя сердце колотиться с такой силой, что оно, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. И в самый пик этого интимного тайфуна, когда мир в сновидении сузился до точек соприкосновения, в реальность врезался резкий, бездушный звук будильника. Вероника проснулась с тяжёлым, прерывистым дыханием. Ей потребовалась секунда, чтобы осознать, где она, и ещё одна — чтобы почувствовать влажную прохладу на коже. «Влажный сон...» — мелькнула смущённая мысль. Она осторожно повернулась и увидела Тони. Он спал с безмятежностью ребёнка, казалось, совершенно недвижимый, только грудь мерно поднималась и опускалась. Девушка попыталась аккуратно выбраться из-под одеяла, но в ту же секунду его рука, будто нащупывающая во сне опору, крепко обвила её талию и притянула обратно. —Не уходи, — прошептал он, голос хриплый от сна, даже не открывая глаз. — Сегодня школу отменили. Сильный снегопад. Спи. — Мне надо завтрак приготовить, — тихо возразила Вероника, делая ещё одну попытку выскользнуть из его объятий. Но это было бесполезно — он был ощутимо сильнее. Тогда она решила пойти на хитрость. Медленно обернулась к нему лицом, намереваясь нежно поцеловать в лоб, чтобы успокоить и выпросить свободу. Но Тони в этот миг повернул голову — у него, видимо, затекла шея, — и её губы вместо лба мягко, нечаянно прижались к его губам. Эффект был мгновенным. Тони вздрогнул, как от удара током, и разжал объятия. А затем, стремительно, как улитка, скрылся с головой под одеялом, унося с собой в этот тканевый кокон всю свою внезапную растерянность. Оттуда, глухо и сдавленно, донеслись сбивчивые мысли вслух: «Так... Это было... Неожиданно...» Вероника, с лицом, пылающим от стыда и странного волнения, наконец выбралась и почти бегом ретировалась на кухню. Когда она уже готовила завтрак, привычные звуки нарезания и шипения на сковороде заглушили тихие шаги. Тони подошёл сзади, без слов положил голову ей на плечо, а руки — на талию, вновь заключив её в тёплый, но уже не стесняющий плен. —Что у нас на завтрак будет? — спросил он, и его дыхание щекотало её шею. — Пицца. Замороженная, — вздохнула Вероника, стараясь говорить ровно. — Я забыла купить кашу, яйца... В общем, всё. А эти пиццы живут тут ещё с позапрошлого месяца. После завтрака, который прошёл в удивительно спокойной, почти обыденной атмосфере, они устроились на диване. Тони лёг первым, и Вероника, после минутного колебания, пристроилась рядом, положив голову ему на плечо. В тишине, под мерное бормотание телевизора, она набралась смелости. —Тони... Можешь кое-что для меня сделать? Он повернулся к ней, и в его глазах читался немой вопрос. В ответ она, не говоря ни слова, медленно стянула бретельку своей майки, обнажив плечо. Белое, гладкое, беззащитное. Затем она указала на него пальцем, а взглядом попросила о невозможном — оставить засос. Тони замер. Его лицо отразило целую бурю: непонимание, смущение, тревогу. —Ты уверена? А если будет больно? А если потом... — он замялся, — ...не понравится? Но её решимость, тихая и непоколебимая, светилась в глазах яснее любых слов. Он долго смотрел на неё, будто взвешивая что-то очень важное. Потом медленно, почти ритуально, приблизился. Его дыхание стало горячим на её коже. Он прикоснулся губами к плечу — сначала просто, исследуя, — а потом, сдавленно выдохнув, укусил. Нежно, но достаточно сильно, чтобы под кожей лопнули крошечные капилляры, оставив после себя яркий, красновато-багровый след — печать, тайну, метку. Из горла Вероники вырвался невольный, тихий стон — не от боли, а от острого, пронзительного удовольствия, смешанного с облегчением. Тони отпрянул, его глаза были полны беспокойства, но она лишь прижала палец к его губам, говоря «всё в порядке». А потом, будто ничего особенного и не произошло, поправила бретельку и устроилась поудобнее, уткнувшись носом в его футболку. Они продолжили смотреть телевизор, как ни в чём не бывало. Но воздух между ними теперь был густым и сладким, как мёд, а на её плече под тканью пылал их общий, невысказанный вслух секрет.